LIETUVIŲ AREALINĖS LINGVISTIKOS KLAUSIMAI

LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA

V. AMBRAZAS

РАСПРОСТРАНЕНИЕ И ПРОБЛЕМА ПРОИСХОЖДЕНИЯ КОСВЕННОГО НАКЛОНЕНИЯ (MODUS RELATIVUS)

1. КОНСТРУКЦИИ С ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫМИ ПРИЧАСТИЯМИ

1.1. Косвенным наклонением (modus relativus, далее — NN) обычно называют формы именительного падежа действительных причастий литовского языка, занимающие в предложении позицию verbumfinitum и противопоставленные прямому наклонению по значению пересказанного или иным образом косвенно воспринятого действия, ср.: jis gyvenęs kaime (косв. накл.) и jis gyvena kaime (прям. накл.). Термин «косвенное наклонение», введённый в употребление в 1937 г. в журнале „Gimtoji kalba“¹, в последние десятилетия утвердился в литовском языкознании². Хотя его иногда и оспаривают³, он всё же удобнее и точнее, чем ранее употреблявшийся термин «причастная речь», которым обозначали множество различных случаев употребления причастий. Как и другие наклонения литовского языка, NN обладает специфической модальной семантикой и определённой парадигмой форм.

1.1.1. В современном литовском литературном языке парадигму косвенного наклонения составляют следующие формы:

1. Простые: наст. вр., ед. ч. metęs, -anti, мн. ч. metę, -ančios; прош. однокр. вр., ед. ч. metęs, -usi, мн. ч. metę, -usios; прош. многокр. вр., ед. ч. mesdavęs, -usi, мн. ч. mesdavę, -usios; буд. вр., ед. ч. mesiąs, -ianti, мн. ч. mesią, -iančios.

2. Сложные формы: начальные формы действительного залога: прош. однокр. вр., ед. ч. buvęs bemetęs, buvusi bemetanti, мн. ч. buvę bemetę, buvusios bemetančios; буд. вр., ед. ч. būsias bemetęs, būsian­ti bemetanti, мн. ч. būsią bemetę, būsiančios bemetančios; формы перфекта действительного залога: наст. вр., ед. ч. esąs metęs, esanti metusi, мн. ч. esą metę, esančios metusios; прош. однокр. вр., ед. ч. buvęs metęs, buvusi metusi, мн. ч. buvę metę, buvusios metusios;

¹ Žr. J. Lazausko str. „Penkt oji nuosaka“ GK 1937, Nr. 2, p. 24–6 su pritariamu redakcijos prierašu.

² Ср. J. Balkevičius, Sint. 94 и след.; P. Gailiūnas, LKG II 58–9; N. Sl žienė, LKG II 167 и след.; A. Paulauskienė, Veiksm. 158 и др.; о термине modus relativus в литовском языке ср. E. Fraenkel, IF XLVI 44; P. Trost, LKK III 220; W. K. Matthews, SEER XXXIII 370, E. Hofmann, Indogermanica 29; I. Marvan, SIPr IV 254, B. Сиртаутас, Глагольное сказуемое в совр. литовском лит. языке, Авт. канд. дисс., Вильнюс, 1968, p. 5; Ia. J. Endzelins, DI.I 144; LaGr. 902; M. Rudzīte, Dial. 138, 241, 374; A. Bergmane, MLVG I 624 и др. Парадигмы форм с соответствующими значениями в других языках также обычно рассматриваются как отдельные наклонения и называются modus obliquus (A. Sauvageot, BSL L. 2 208; W. K. Matthews, SEER XXXIII 370), commentativus (W. Fiedler, WZL XV 3 565), imperceptivus (V. Koseska, SFPS XIII 166), narrativus (B. Panzer, OSS III 70 и в грамматиках болгарского языка), auditivus (J. Endzelins, LaGr. 902; В. З. Панфилов, Взаимоотношения языка и мышления, Москва, 1971); согласно предлагаемой B. Panzer в OSS III 70 универсальной таблице модальности и наклонений — modus narrativus (auditivus). Таким образом, термин modus relativus, применяемый к литовскому и латышскому языкам, является традиционным. О теоретических основаниях и мотивах выделения NN в литовском и латышском языках см. I. Marvan, SIPr IV 253–4.

³ A. Girdenis, V. Žulys, Baltistica IX (2) 210.

7

прош. многокр. вр. ед. ч. būdavęs metęs, būdavusi metusi, мн. ч. būdavę metę, būd avusios metusios; буд. вр. ед. ч. bū sias metęs, būsianti metusi, мн. ч. būsią metę, bū siančios metusios;

страдательного залога с причастиями настоящего времени: наст. вр. ед. ч. esąs metamas, esanti metama, мн. ч. esą metami, esančios metamos; прош. однокр. вр. ед. ч. buvęs metamas, buvusi metama, мн. ч. buvę metami, buvusios metamos; прош. многокр. вр. ед. ч. bū davęs metamas, būdavusi metama, мн. ч. būdavę metami, būdavusios metamos; буд. вр. ед. ч. būs iąs metamas, būsianti metama, мн. ч. būsią metami, bū siančios metamos;

страдательного залога с причастиями прошедшего времени: наст. вр. ед. ч. esąs mestas, esanti mesta, мн. ч. esą mesti, esančios mestos; прош. однокр. вр. ед. ч. buvęs mestas, buvusi mesta, мн. ч. buvę mesti, buvusios mestos; прош. многокр. вр. ед. ч. bū davęs mestas, būdavusi mesta, мн. ч. būdavę mesti, būdavusios mestos; буд. вр. ед. ч. būs iąs mestas, būsianti mesta, мн. ч. būsią mesti, bū siančios mestos.

Парадигма форм NN симметрична парадигме изъявительного наклонения. Формы как простых, так и сложных времен NN противопоставлены соответствующим формам изъявительного наклонения, ср.: yra, buvo, būdavo, bus metęs: esąs, buvęs, būdavęs, būsiąs metęs. Точно так же соотносятся с изъявительным наклонением и формы страдательного залога NN yra, buvo, būdavo, bus metamas: esąs, buvęs, būdavęs, būsiąs metamas; yra, buvo, būdavo, bus mestas: esąs, buvęs, būdavęs, būsiąs mestas.

1.1.2. От других литовских глагольных наклонений NN отличается тем, что ее формы не изменяются по лицам. В этом отношении ее можно считать частью системы личных форм глагола лишь условно. Своеобразно и ее место среди других наклонений. В литературном языке употребляются формы NN, которые по значению действия, воспринятого не непосредственно, соотносятся также с так называемым желательным наклонением (или 3-м лицом повелительного наклонения), например: tenėša: tenėšas, -anti; tenėšą, -ančios; tegu(l) neša: tegu(l) nešąs, -anti, tegu(l) nešą, -ančios. В данном случае пересечение косвенного и желательного (повелительного) наклонений объясняется тем, что формы так называемого желательного наклонения tenėša, tegu(l) neša, как и tenėš, tegu(l) neš, на самом деле имеют окончания изъявительного наклонения и могут рассматриваться как формы изъявительного наклонения с частицами te-, tegul (ср.: benėša, benėš⁴). В восточноаукштайтских говорах (в окрестностях Субачюса, Каршакишкиса) NN имеет также оптативные формы, соотносимые с сослагательным наклонением, ср.: eitų: eitąs, -anti; būčiau ėjęs: būčias ėj ęs⁵. Это объясняется тем, что NN выражает модальность действия в несколько ином аспекте, чем сослагательное наклонение, а именно — в зависимости от характера информации, имеющейся у говорящего, и его отношения к достоверности действия. Однако упомянутые диалектные формы распространены очень ограниченно и не создают формального препятствия

⁴ Это относится и к соответствующим формам латышского языка, например lai ved; lai vedot, ср. I, Marvan, SlPr IV 255; о других формальных и семантических мотивах см. P. Пазухин, Так называемое „повелительное наклонение“, „Studia Rossica Posnaniensia“, VI, Poznań, 1975, p. 94.

⁵ Например: kad norėtu.s, tai jimtu.s ir padari.tu.s Sb; jėgu būt.čiu.s žinoj.si.s, nebūt.čiu.s nė iš vieta.s ju.dimi.si.s Krs, см. A. Kučinskaitė, K. Morkūnas, MAD 1 (16) 215 сл.; A. Vidugiris, LKK VII 190–1.

⁶ Описание действия на основании свидетельства, то есть сообщения об этом действии, Р. Jakobson считает отдельной категорией эвиденциальности (evidential); см. Р. О. Якобсон, Шифтеры, глагольные категории и русский глагол, — Принципы типологического анализа языков различного строя, Москва, 1972, p. 101. На этом основании парадигмы форм, близких по значению литовскому и латышскому NN, выделяются во многих языках, принадлежащих к разным семьям, например в болгарском, македонском, албанском (см. 3.6.1–2), эстонском, ливском (см. 3.5), турецком, туркменском (см. 3.6.3), арабском (Б. М. Гранде, Введение в сравнительное изучение семитских языков, Москва, 1972, p. 397), грузинском, сванском (J. Lohmann, KZ LXIII 45 сл.; У. Д. Салтиховшвили, Sintagmatika 146 сл.), языках американских индейцев (Р. О. Якобсон, ib. с лит.), нганасанском (Н. М. Терещенко, ЯН СССР III 431) и др.

8

считать именительный падеж причастий, обозначающих пересказываемое действие, одной из глагольных наклонений литовского языка.

1.1.3. Наиболее важные структурные признаки форм NN, отличающие их от других причастных форм именительного падежа, — позиция спрягаемого глагола в предложении и отсутствие спрягаемой формы вспомогательного глагола.

Причастия, образующие NN, отличаются по позиции глагола от соответствующих атрибутивных и полупредикативных причастий (ср. больная рука выздоровела и у него рука больная). Кроме того, именительный падеж муж. р. ед. и мн. ч. причастий наст. вр. действ. залога при образовании NN обычно имеет краткую форму (исторически — форму с согласной основой), например: gyvenas, gyveną, тогда как для атрибутивных причастий более характерны длинные, более новые формы (gyvenantis, gyvenantys).⁷

Отсутствием форм изъявительного наклонения вспомогательного глагола NN отличаются от предикативных причастий, входящих в систему сложных (перифрастических) времён, ср. вчера он, как говорят, написал письмо и он написал письмо (ср. есть, был, будет написал). Причастия действ. залога прошедшего многократного и будущего времени с вспомогательным глаголом не употребляются, поэтому в этом отношении они являются наиболее яркими представителями NN. Причастия действ. залога настоящего времени с формой настоящего времени вспомогательного глагола būti в современном литературном языке также почти не употребляются, а с формами прошедшего однократного, прошедшего многократного и будущего времени сочетаются только тогда, когда имеют аффикс be- и образуют так называемые начинательные времена. Поэтому, занимая позицию verbum finitum без связки, причастия действ. залога настоящего времени всегда понимаются как формы NN. Причастия действ. залога прошедшего однократного времени входят в подсистему сложных перфектных времён и, употреблённые без спрягаемой формы būti, могут считаться настоящим перфектом с нулевой связкой, например, он устал. Такие причастия действ. залога прошедшего однократного времени в именительном падеже (особенно формы совершенного вида с приставкой) омонимичны: их значение настоящего перфекта изъявительного наклонения или прошедшего однократного времени NN зависит от контекста. Это относится и к сложным формам страдательного залога прошедшего однократного времени buvęs metamas и buvęs mestas, где также возможна нулевая связка. Только в упомянутых трёх случаях оппозиция изъявительного и косвенного наклонений формально не выражена (нейтрализована).

В случаях нейтрализации значение NN может быть подчеркнуто добавлением к причастию прошедшего однократного времени ещё и причастия вспомогательного глагола būti, то есть вместо простой формы он устал употребляется сложная форма он, как говорят, уставший (был уставший). Употребляясь вместо простых форм, сложные перфектные формы NN подчёркивают модальный оттенок действия⁸. Сходную функцию имеет форма среднего рода причастия esą (реже būsia LKŽ I 1209 или даже būsin и т. п.), развившаяся из NN и ставшая вводным словом, обозначающая неуверенность говорящего или сомнение в реальности действия⁹.

⁷ Лишь в некоторых диалектах (главным образом в низовьях Немана) длинные формы именительного падежа ед. ч. причастий действ. залога настоящего времени употребляются наряду с краткими, например: sakė, jis žinantis / žinąs visą miestą Ig, Grl, Kdn, либо даже преобладают (Zp, Plūt, Jsv, Krkn, Ss). Для литературного языка такое употребление нехарактерно. За исключением сочинений Ю. Бальчикониса последнего периода, в которых в целом стараются избегать кратких форм, в литературном языке NN почти всегда образуют краткие формы именительного падежа причастий действ. залога настоящего времени. Тенденция формально различать атрибутивные и предикативные причастия заметна и в других языках, особенно славянских (о них см. 2.2.5.2). Причастия латинского языка, имеющие значение, близкое к глагольному, также обычно сохраняют согласную основу, тогда как субстантивируясь, стремятся перейти в основу на i, ср. J. Safarewicz, The development of participles in Latin, – Linguistic studies, Hague – Paris, 1974, p. 245.

⁸ Ср. соответствующую (только выраженную ещё ярче) функцию сложных (или эмфатических) форм косвенного наклонения в латышском (см. 1.3.1) и болгарском (см. 3.6.1) языках.

⁹ Ср. употребляемые в других языках модальные частицы, выполняющие ту же функцию, или слова, превращающиеся в такие частицы: рус. мол (от молвити B. Fraenkel, Baltosl. 40), санскр. iti и т. п. (W. D. Whitney, SkrGr. 89, 405).

9

1.2.1. Семантика форм NN складывается из специфических модальных значений. Формы этого наклонения обозначают:

1) пересказываемое или иным способом опосредованно воспринятое действие либо речь и мысли другого лица, например: я слышал, что он хорошо выпил¹⁰; другие говорят, что и ему досталось Tt; здесь, говорят, леса были Krš; Наша старушка, когда рассказывала о барщине, как ходили, как работали Mšk; спрашивает только, будет ли у меня пятьдесят литов на лекарства Šll; сделает то, сделает то, как надо, ничего не Plvn; ошибся, что бурь не будет BalčHP 25; пастух знал, что у того старика есть деньги Ms;

2) сомнительное, достоверно неизвестное или считающееся нереальным действие, например: подумали, что пчёлки прилетают JV 912; неужели он, оказывается, разошёлся с женой SmIn; закопанные деньги горят Vrn; что они, мол, будто бы ходили на скачки Mžš; родители уже беспокоились, не навлечёт ли Пётр, появившись среди людей, какое-нибудь несчастье Myk-PutS 514; кажется, из могил люди пришли VrnV;

3) внезапно, неожиданно воспринятое действие, вызывающее удивление¹¹, например: выхожу во двор, а там — лужайка тёплая, мягкая Krp (LKŽ VII 589); как только бывали вечеринки, смотришь — он уже идёт Jnš (LKT 214); иду посмотреть, что с этой собакой, гляжу — нашёлся ёж Sk (LKT 153); я потихоньку посветил — кот забрался в амбар и попался Rt (LKT 89);

4) действие, о котором судят по результатам, например: Ах, поглядите, и вы уже, оказывается, понимаете по-литовски… SimonR IV 74; эти коты, оказывается, не вылизали свою миску Vvr; отец осмотрел лошадей, увидел, что лошади в дыму Grg; видно, эти дети-озорники были в бобах: оставлены огромные следы Tt (LKT 108); бык, оказывается, сорвался, поломал ограждения у картошки, всё вытоптал Krtn (LKT 76).

Итак, семантика NN неоднородна: она включает такие значения, которые в других языках могут обозначаться отдельными наклонениями, например, пересказ — нарративом, несоответствие действительности — ирреалисом, сомнение — дубитативом, внезапность и удивление — адмиративом и т. п.¹² В литовском языке все эти значения объединены общей парадигмой NN. Однако они распространены неодинаково и не в равной степени свойственны всем причастным формам. Наиболее распространено значение пересказываемого, опосредованно воспринятого действия, с которым тесно связан и оттенок сомнения (пересказываемое само по себе может казаться говорящему сомнительным). Эти значения свойственны причастиям всех времён. Значение внезапно воспринятого действия характерно лишь для причастий настоящего времени действительного залога (особенно с приставкой be-) и, реже, причастий прошедшего времени действительного залога. Эти формы могут также иметь значение действия, о котором судят по результатам; оно встречается реже всего. Два последних значения тоже близки друг другу. Таким образом, семантика NN складывается из двух взаимосвязанных групп значений, имеющих одинаковое морфологическое выражение и далее обозначаемых общим термином «значение опосредованно воспринятого действия».

Следует отметить, что опосредованно воспринятое действие могут обозначать и формы прямого наклонения, особенно когда пересказ или сомнение в предложении выражены лексическими средствами. Конструкции сказал, он придёт и сказал, он, мол, придёт в современном литературном языке являются вариантными. Это объясняется тем, что NN образует с прямым наклонением привативную оппозицию. Маркированным членом этой оппозиции является NN, а различительным семантическим признаком — значение опосредованно воспринятого действия.

¹⁰ Примеры сказуемых в статье фонетически транслитерируются в литературную форму с сохранением морфологических и синтаксических особенностей и обозначаются сокращениями LKŽ. Примеры из диалектных текстов, опубликованных в XIX—XX вв., также приводятся в современной орфографии.

¹¹ Ср. «Причастиями мы часто пользуемся и для неожиданных, иногда как будто запоздалых наблюдений, впечатлений и вообще замечаний» J. Jablonskis, RR I 527.

¹² Ср. B. Panzer, OSS III 63 tt., 70.

10

1.2.2. Формы NN употребляются: 1) в придаточных частях присоединительных пояснительных предложений, когда в главных частях стоят комментативные (т. е. управляющие фразой)¹³ глаголы, чаще всего обозначающие ощущения, восприятие, мышление и передачу информации, например: говорил, что ржи будто бы нет Slm; слышал, что он будто бы дома Skd; 2) во вторых частях бессоюзных предложений, обычно после глаголов того же значения, например: Оне снилось, будто она повсюду ходит, повсюду разговаривает Jrb; сказал, будто гром сжёг избу Ktk; 3) в самостоятельных предложениях, например: домовые у одного уносили, у кого они водились BsMt I 129; гончар, плача, будто лил на горшки конским навозом, так что все они разлетелись черепками BM 52.

В первых (препозитивных) частях бессоюзных предложений причастия NN встречаются сравнительно редко, например: так это он, говорят, волка убил KzR; всяких песен, говорят, напевала Vvr. В присоединительных и синонимичных им бессоюзных предложениях модальное значение причастия выявляет глагол другой части¹⁴; в самостоятельных предложениях оно выясняется из контекста и ситуации.

1.3.1. В латышском литературном языке косвенное наклонение (atstāstamā izteiksme) обычно образуют застывшие причастия действительного залога настоящего и будущего времени с суффиксом -ot <*ant (celot, celšot и т. п.). Функцию вспомогательного глагола в сложных временах выполняют не изменяющиеся по падежам и родам формы причастий esot, tiekot (tapot); būsot, tikšot (tapšot). Застывшие причастия действительного залога будущего времени имеют только значение NN, поэтому с точки зрения современного языка вообще уже не относятся к причастиям¹⁵. Причастия действительного залога прошедшего времени считаются парадигматическими формами NN теперь лишь тогда, когда употребляются со связкой, например esot runājis, то есть для выражения действия в прошлом используются только так называемые формы сложного настоящего времени. Поэтому модальная функция причастной связки в латышском языке ещё более заметна, чем в литовском. Таким образом, в парадигмах литературного языка избегают омонимии NN с формой сложного настоящего времени изъявительного наклонения. Однако в действительности в латышских диалектах, отчасти и в языке художественной литературы, причастия действительного залога прошедшего времени ещё употребляются в значении NN и без связки esot, например kādam tēvam bijuši trīs dēli¹⁶, то есть совершенно так же, как в литовском языке. В верхнелатышских (aukšzemnieku) и некоторых других диалектах причастие действительного залога NN ещё может согласовываться с существительным или местоимением в именительном падеже по роду и числу, например: viņi uskri­tuoši, viņa navaruete ozimgt¹⁷. Согласуемые формы NN зафиксированы и в старых письменных памятниках латышского языка, ср. nom. sing. masc. в грамматике Адольфио sarguots, fem. sarguoti; nom. pl. masc. sarguoši, fem. sarguošas и т. п.¹⁸ NN образовывалось также с помощью формы среднего рода причастий настоящего времени esu ~ лит. esą, которая до сих пор известна в диалектах, например es esu bijis (R. Grisle ib. 252). Итак, косвенное наклонение в латышском языке образуют исторически те же формы причастий, что и в литовском, только в настоящее время они сильнее изменились. Кроме того, по образцу парадигмы изъявительного наклонения¹⁹ в латышском языке были образованы косвенные

¹³ О терминах см. автор, LKK XV 210 с лит.

¹⁴ Иногда оно вставляется в предложение или его часть с причастием NN и превращается во вводное слово, например: больница, говорят, была Sd.

¹⁵ J. Endzelīns, LaGr. 1009; A. Bergmane, MLLVG I 624, 661 tt.; J. Kabelka, La, 155, 166.

¹⁶ J. Endzelīns, ib. 977; žr. dar A. Bergmane, ib. 625.

¹⁷ M. Rudzīte, Dial. 374.

¹⁸ P. Šmits, RKr XIV 29, 38; J. Endzelīns, ib. 977–8; R. Grisle, LVLIR VII 251–2.

¹⁹ J. Endzelīns, DII 144. Поскольку латышский дебитив пересекается также с сослагательным наклонением (ср. būtu jāmet, būtu bijis jāmet), I. Marvanas SIPr IV 255 предлагает выделить его среди других наклонений и считать отдельной категорией глагола.

11

формы долженствовательного наклонения (дебитива), например: esot jāmet, būšot jāmet; esot bijis jāmet, būšot bijis jāmet. В результате этих позднейших изменений латышское НН стало морфологически более определённым²⁰.

По своей семантике латышское НН соответствует основной, то есть 1–2-й, группе значений литовского НН. Им обычно обозначается пересказанное, недостоверно известное или вызывающее сомнение действие.

1.3.2. В памятниках древнепрусского языка не зафиксировано причастий, имеющих ясное значение косвенного наклонения. Однако древнепрусские причастия могут занимать позицию verbum finitum и по своей синтаксической функции соответствовать формам НН. Синтаксическими предпосылками НН следует считать причастия настоящего времени действительного залога, употреблённые после относительного местоимения kawids в придаточных частях сложноподчинённых предложений, например: tans… prei isspreštun dāst | en kawidsei debīkun nautīn bhe wargan stai gurijnai malnijkiku embaddusisi 71₂₋₅ — Er… zuerstehen gibt | in was grosser Not vnd Gefahr die armen Kindlein stecken; kai ious… sen seilin pomīrit quoietē en kawidsu debīkan powargsennien | bhe nautien | schis malnijkiks… embaddusisi 71₂₉₋₃₂ — das ihr… mit fleiß bedenken wolt | in was grossem Jammer vnd Noth diß Kindlein… stecket²¹. Автохтонность таких употреблений подтверждается тем обстоятельством, что причастием переводится личная форма глагола оригинала (ср. соответствующие конструкции с литовскими причастиями и союзами, 1.9.3).

1.4. Как в литовском, так и в латышском языках косвенное наклонение как особая глагольная категория сравнительно ново и сформировалось из форм именного происхождения. Хотя образующие его причастия (некогда — отглагольные прилагательные) с суффиксами nt и us унаследованы со времён индоевропейской общности, в большинстве родственных языков такое их употребление не засвидетельствовано. Оно не отражено и в древнейших памятниках индоевропейских языков (например, в текстах на хеттском языке, Ведах, эпосе Гомера). Это позволяет предположить, что НН сформировалось в период самостоятельного развития балтийских языков, и искать его основу в употреблении причастий в этих языках.

О происхождении НН в балтийских языках высказаны различные мнения.

1.4.1. Б. Дельбрюк считал основой косвенного наклонения конструкцию винительного падежа с причастием (accusativus cum participio) и полагал, что из таких выражений, как сказал, что отец придёт (придущий), наряду с которыми употреблялись синонимичные выражения с глаголом в изъявительном наклонении сказал, (что) отец придёт, могла развиться конструкция сказал, что отец придёт (придущий), а затем и сказал, что отец придёт (придущий). С этим мнением согласился Я. Эндзелин (LaGr. 976–977, 979), добавив, что контаминация конструкции винительного падежа с причастием и синонимичных выражений с глаголами в изъявительном наклонении могла облегчить также возникновение конструкции именительного падежа с причастием (nominativus cum participio, далее — VD), например, он говорит, что много знает. По мнению Э. Хофмана, балтийское НН развилось из косвенной речи, выражавшейся конструкциями типа accusativus cum gerundio²². Из аккузативной конструкции как первоисточника («letzten Endes») выводят латышское НН также Г. Бенце (LKK VI 192).

1.4.2. С конструкциями VD (nominativus cum participio) и близкими к ним связывал косвенное наклонение А. Потебня (Зап. I–II 230–1). Он утверждал, что косвенное наклонение

²⁰ Ср. I. Marvan ib. 253.

²¹ См. J. Zubaty, IF VI 302; E. Fraenkel, Baltosl. 46, иначе J. Endzelin AprGr

²² E. Hofmann, Об употреблении причастий в Skireins, Indogermanica, Festschrift für W. Krause, Heidelberg, 1960, p. 29.

12

Оттенок речевого сообщения или сомнения мог первоначально возникнуть из-за лексического значения употребляемого в этих конструкциях глагола (например: dûmoti, dėtis), впоследствии усиленного союзами buk, nei или подобными, например: bijojos, dûmodami, buk dwase kokę regį; dėtis turėjo, ney esą teisus (сама конструкция первоначально была индифферентна в отношении модальности). Такие конструкции вполне соответствуют славянским: mъnjaacho (aky) ducho videste. Однако балтийские языки пошли дальше: в них начали употреблять причастия и тогда, когда субъект действия причастия не совпадал с субъектом действия глагола (например: я не знаю, придет ли он 225, vyns lika atsacit, ka tēvs majās ne esot 227). Считая конструкции с различным субъектом действия причастия, распространенные только в литовском и латышском языках, более поздними²³, А. Потебня вместе с тем указал и на обстоятельства, противоречащие этой точке зрения: гетеросубъектные конструкции ближе к именным, менее едины, тогда как развитие языка как раз идет по пути объединения предложения.

1.4.3. Э. Танглис Acc. 50–51 выводит косвенное наклонение непосредственно из конструкций VD (nom. c. participio) с невозвратными глаголами, которые, по его мнению, возникли позднее и еще не успели распространиться в XVI–XVII вв. Косвенное наклонение Э. Танглис считал новым явлением, утвердившимся, по-видимому, лишь в период письменной традиции. Сходным образом внутренние причины возникновения NN объяснял и И. Марван²⁴, добавляя, что VD с невозвратными глаголами были вариантами придаточных предложений и по их образцу могли получить союзы и отдельный субъект действия. Поскольку VD эти авторы выводят из аккузативной конструкции, постулируется примерно такая цепочка развития NN: sako save atėjusi→sakosi atėjęs → sako (kad) atėjęs → sako (kad) tėvas atėjęs → tėvas atėjęs.

1.4.4. Совершенно иначе образование NN объяснял Й. Казлаускас LKK IV 86–87, Ist. gr. 402–403. Он полагал, что это может быть остаток перифрастического оптатива (*bi negelbas, *bi nekelės), существование которого в литовском языке доказал Ch. S. Stangas NTS XVIII 348–356, VGr. 429, опираясь на условные конструкции с причастиями, например: jeib negelbas, jeib nekelės и т. п. В других индоевропейских языках косвенная речь часто выражается оптативом, поэтому так могло быть и в литовском языке. Перенеся нагрузку оптативного значения с вспомогательного глагола bi, превратившегося в частицу, на причастие, эта частица могла исчезнуть.

Таким образом, происхождение NN объясняется весьма противоречиво. Чтобы прояснить его, полезно рассмотреть употребление NN в начале письменной традиции, ее распространение и отношение к другим конструкциям близкого значения.

1.5. Что мы знаем об употреблении NN в начале литовской письменной традиции? Э. Танглис Acc. 50–51 не обнаружил примеров NN в старых письменных памятниках. Самостоятельные конструкции NN, по форме отличные от VD, действительно не характерны для языка исследованных им текстов Й. Бреткуна, М. Даукши и других авторов. Отдельные случаи, когда причастия близки к косвенному наклонению (например: DP 512₃₆, BrB I Moz 48, 18; Joz 10,1), можно интерпретировать и как формы сложных времен с нулевыми связками²⁵. Однако изучение других источников XVI–XVII вв. не оставляет никаких сомнений в том, что в начале письменной традиции NN уже была полностью сформирована. В этом отношении особенно значимы труды С. Вайшнораса. В переводах его «Жемчужин» и «О папской мессе» мы находим 35 вполне самостоятельных (с отдельным

²³ В последнее время сходным образом — В. Сиртаутас, Kalbotyra XXV (I) 95.

²⁴ H. Марбан, Kalbotyra IV 36–37; Baltistica V(1) 18.

²⁵ Например: Ka wel paskui to daug kitų szwentių / miniku / ir mergu padariusias DP 512₃₆ (Co tež potym wiele inszych świętych… vczynilo W 876).

13

примеры NN с субъектом действия²⁶. Поскольку до сих пор они нигде не рассматривались, опишем их несколько подробнее.

1.5.1. За исключением одного случая оптативного значения (см. 3.3.2), все формы NN в переводах С. Вайшнора употребляются с модальной частицей būk, подчёркивающей оттенок неуверенности, сомнения²⁷. С этой частицей NN и сейчас широко употребляется в Жемайтии (например, в окрестностях Тельшяя, Шалантай, Лянкимай, Папле, Титувенай, Ужвентиса, Калненай, Шяуляя, Расейняй, Лаукувы), а также на северо-востоке Литвы (в окрестностях Йонишкиса, Пасвалиса, Линкувы, Даугаиляй, Дусетоса, Миежишкяя), иногда даже в южных говорах, где причастия NN вообще очень редки. С. Вайшнорас обычно употребляет эти причастия в придаточных частях сложноподчинённых предложений с союзами jog, kaip и относительными местоимениями kuris, kursai. Если NN находится в части сложного предложения, не имеющей союза, роль последнего выполняет та же частица būk. Придаточные части сложноподчинённых предложений с формами NN часто сильно удалены от главных частей, отделены целыми комплексами других частей и поэтому достаточно самостоятельны.

При передаче косвенной речи в главной части или в предшествующем контексте употребляются глаголы sakyti, perkalbėti, taryti; paspirinti «утверждать», rašyti, например: Teipajeg saka ghie… jog spawiednie būk priwalingas essąs ischskaitimas wissų griekų 148₂₂; skaisczęi nor perkalbeti | kaip būk macis tokia io walgimo | ir kitiems tos regetoiems ant gera atenti PM 3223; netikumus staczei uschstoie taridami… jog ipaczia wiera ing Christu | būk nesanti dalis Pakutos 148₁₅; raschiti | ir neprotingai pastiprinti dressa… Buk Chrikschtas… ne essas apmasgoimu 132^a₂₁.

При передаче мыслей и убеждений, которые автор считает нереальными и ошибочными, причастия NN употребляются после глаголов dūmoti, laikytis, mokinti, pramanyti, pramanymūs ginti: (стоики) dumoie | būk Diewas ir ischkadingu paiudin ojimu (177) žmones biauribump werčęs 177–177^a. Popiežischkei… klajojme laikosi | jog būk dūna ingi kuna Christaus butischkai persimainanti PM 30^a₁₄; mokin teipajeg. Iog atgimimas ir ischganimas mussu būk ne nūg Chriks ch ta kabąs 133^a₁₂. Nessa žmogischkasis protas pramana | Diewa santi sudcze swietischku | kursai sawo dingscze būk danguie ischkadingus pastatimus raschęs 164₂₁; pramanimus ginna: Pirmiausei iog Diewas… nekur ius žmones … ant amžinoses prapulties būk paskires 178^a₂₃.

1.5.2. Косвенное наклонение в сочинениях С. Вайшнора обычно образуют причастия настоящего времени действительного залога (25 примеров), реже — причастия прошедшего времени действительного залога (5 примеров). Причастие глагола būti (12 примеров), выступая в роли связки, сочетается с существительными (ne essas apmasgoimu 132_a24, uschmokejmu… essas 264_a6, kitu nosrais essa 32₂₃), прилагательными (priwalingas essąs 148₂₃, nei naudingas nei ischkadingas… essas 132^a₇) и их

²⁶ В двух примерах из них из-за орфографии не вполне ясно, имеем ли мы дело с причастиями или с личными формами изъявительного наклонения: ischrinktieghi būk palaika (-ą или -o?) malone 17913, Apaschtolai būk… laike (-ę или -ė?) PM 37₆. В остальных случаях сомнений нет. 6 конструкций употреблены в книге «О папской мессе» (PM), 29 — в самой «Жемчужине».

²⁷ В том же значении эта частица несколько раз употреблена и с изъявительным наклонением (11^a₁₆, 133²⁰, 178^5–8, 178–178^a, PM 23₂₁, 27_a^11–13), а в одном месте — с родительным падежом причастия: ghie ir regima affiera… (25) be iokia ischstowincza grunta | kaip buk priwalomo sancze | be reikos stata PM 25–25_a; соответствующие случаи в современном языке см. LKŽ I 1136, ср. также E. Fraenkel KZ XIV (Erg. H.), 36, 98 и далее. Dll. būk sen. в старых письменных источниках употребляется также как компонент союза būk… alba, būk… «будь то… или», например: būk tatai Namai alba Miestas būtų BrB III Moz 25, 34 (ср. также 17, 10; 22, 18; 22, 28; IV Moz 15, 2; V Moz 12, 3; 13, 6 и др.).

14

формами среднего рода (priwalu essa PM 33^a₁₈) и предложно-падежной конструкцией (nūg czesa Apaschtolu santi PM 39^₆). С причастиями настоящего времени страдательного залога производная глагола būti образует сложные формы страдательного залога NN:

Пусть это будет… мы должны быть отделены друг от друга 69^a₁₇; те | кто из этой жизни уйдут… пусть будут очищены от тяжких грехов 263^a–264; доказанные особые случаи | в которых люди и без того принуждаются к ущербу церкви 113^a₁₂; не отвергнутые | которые… пусть ни в коем случае не будут возрождены 133^a₁₇.

Как и NN, в переводах С. Вайшнора употребляются сочетания деепричастия esant с формой среднего рода прилагательного priwalu и предикативным наречием gana, а также безличные деепричастия reikent, tereikiant, имеющие значение соответствующих причастий среднего рода (ср. reikią, tereikią): norėtu tu perkальbeti | ghiems nebereikent walgjti | bet buk essant ganna PM 32^a₆; Paskiausei mokin | iog buk apie nuleмima ir isch-rinkima Diewa reikent suditi | tiektaĩ isch tiuau nūdarbiu 179^₁₉; Enthusiastai… saka… buk reikent laukti pagawimu gwoltinguiu 69^a₂₃ (антонимы) nūg Euangelias pradesti | ir tq be žokana tiektaĩ per Euangelia buk teireikent sakiti ir mokinti 75^a₂₃.

Такие высказывания после глаголов со значением сообщения, выраженного или подразумеваемого (75^a₂₃), очень близки к конструкции винительного падежа с деепричастием, ср. mokiną reikjant sūdyti, sako reikjant laukti. Именно в безличные конструкции винительного падежа с причастием деепричастие начало проникать прежде всего, вытесняя форму среднего рода причастия; см. Baltistica IV (2) 197 и далее. По-видимому, форму деепричастия стремились обобщить и в других случаях безличного употребления; об этом свидетельствуют также такие примеры, приводимые Ф. Куршайтисом, как aš misliju, (kad) šiandien lysiant KGr. 424, 426 наряду с lysia K I 284.

1.5.3. Как и в современном языке, в сочинениях С. Вайшнора NN может употребляться наряду с изъявительным наклонением в совершенно том же значении, например: anis toktai… raschti | ir neprotingai pastiprinti dressa: 1. Pirmiausei | Buk Chrikschtas wlosnai kalbant | ne essas apmasgoimu atgimima … bet Figurischkai (132ᵃ)… buk tiektaĩ issimano widutini atgimima bei atnaughinima Dwasses schwentoses | kursai ir be Chrikschta | ischrinktkusamp buk galis nusidūti ant amžina ischganima 132^a–133.

1.5.4. Из рассмотренных примеров видно, что конструкции NN, встречающиеся в сочинениях С. Вайшнора, по своей структуре и значениям в основном соответствуют современному языку. Здесь NN функционирует как сформировавшееся грамматическое средство выражения пересказанного, сомнительного или нереального действия. То, что в источниках XVI–XVII вв. NN наиболее ярко засвидетельствована в сочинениях С. Вайшнора, объясняется прежде всего происхождением автора из Жемайтии, где косвенное наклонение и в настоящее время наиболее распространено, а также полемическим назначением самих книг. Излагая чуждые ему взгляды, переводчик старался всеми языковыми средствами подчеркнуть их нереальность и от них отмежеваться (на это указывает и уже упомянутое употребление частицы būk с формами косвенного, а в некоторых случаях и изъявительного наклонения). С другой стороны, избегание NN в большинстве других письменных памятников того времени также отчасти можно объяснить их характером и содержанием: изложенные в них религиозные истины и описанные события авторы считали бесспорно истинными и несомненными.

Поскольку в латышском языке NN также употребляется в письменных памятниках начиная с XVII в., нет никаких сомнений в том, что в восточнобалтийских диалектах она сформировалась в доисторический период их развития.

1.6.1. Распространённость NN на территории современного литовского языка и её соотношение с другими конструкциями близкого значения помогает определить картотека «Атласа литовского языка», в особенности ответы на вопросы 120, 145ᵇ, 151, 175, 176 программы сбора материалов для этого атласа

15

вопросы²⁸. Сопоставляя эти ответы с данными различных диалектных текстов²⁹, можно хотя бы приблизительно очертить границы распространения НН и некоторых близких к ней причастных конструкций. Область употребления НН обозначена на рис. 1.

Границы распространения синтаксических явлений гораздо более подвижны, чем границы фонетических или морфологических явлений, поэтому установить их значительно труднее. Отдельные синтаксические конструкции, обладая более или менее мотивированным характером, нередко выходят далеко за пределы основного ареала употребления — в фольклорные тексты, фразеологизмы и другие сферы. Поэтому изоглоссы отдельных причастных конструкций, обозначенные на схемах, не абсолютны, а относительны: они указывают области, в которых вероятность выбора той или иной конструкции наибольшая, где наиболее отчетливо проявляется склонность к ее употреблению, хотя соответствующие высказывания могут встречаться и в других местах.

Строго очертить границы употребления причастных конструкций не позволяет и характер использованного диалектологического материала. В программе сбора материала для атласа не все упомянутые вопросы сформулированы достаточно точно (например, в вопросе 176 предлагается альтернатива: употребляется ли винительный падеж с деепричастием или косвенная речь, хотя на самом деле во многих местах возможны оба случая). Кроме того, в некоторых ответах, записанных менее опытными помощниками, просто повторены предложения из программы, поэтому их достоверность сомнительна. Таким ответам уделялось наименьшее внимание; прежде всего учитывались аутентичные предложения, записанные в исследуемом пункте. Где это было возможно, предпринималась попытка сопоставить ответы на несколько пересекающихся вопросов программы (например, 151 и 176; 120 и 145^b) и обозначить границы на основании результатов их сравнения (отбрасывая противоречивые, несовпадающие и сомнительные ответы). Совпадение с опубликованными или рукописными текстами того же диалекта, записанными другим собирателем, рассматривалось как аргумент в пользу достоверности ответа.

1.6.2. НН наиболее широко распространена в жемайтском диалекте. На востоке изоглосса интенсивного употребления НН приблизительно совпадает с современной границей жемайтского диалекта, а на юге охватывает также часть западноаукштайтского диалекта (в том числе всех аукштайтов Клайпедского края, к которым, как показывают тексты, записанные в более раннее время, в этом отношении следует отнести по меньшей мере часть аукштайтов бывшей Восточной Пруссии). В этом ареале интенсивно употребляются формы причастий действительного залога настоящего, однократного прошедшего и будущего времени; они могут использоваться как совершенно самостоятельно (например, при пересказе длинного текста), так и после глаголов sakyti, girdėti, manyti, rodytis и т. п., с союзами или без них. В Занемунье НН уже встречается реже; во многих местах здесь отмечены только конструкции с причастиями действительного залога однократного прошедшего времени, которые можно считать также формами настоящего перфекта с нулевой связкой.

Второй отчетливый очаг употребления НН находится в северо-восточном углу ареала литовского языка. Его западная окраина на севере также приблизительно соответствует границе диалектов восточноаукштайтского паневежского и купишкского, однако не доходит до Аникщяй и не охватывает южную часть восточноаукштайтского диалекта. Причастия действительного залога настоящего и будущего времени в значении НН интенсивно употребляются в северной части этой области (в окрестностях Рокишкиса, Купишкиса, Дусетоса, Зарасая), тогда как к югу от Утены чаще встречаются только формы однократного прошедшего времени.

Два упомянутых очага интенсивного употребления НН на севере соединяет узкая полоса, проходящая прямо вдоль латвийской границы. К югу от нее, на широком пространстве (почти от Шяуляя до Аникщяя), НН совсем не употребляется или встречается лишь спорадически. Она совершенно нехарактерна и для южноаукштайтского диалекта, в ареале которого после глаголов речи употребляются-

²⁸ См.: Программа сбора материала для атласа литовского языка, Институт литовского языка и литературы АН Литовской ССР, Вильнюс, ²1956.

²⁹ Из них чаще всего использовались тексты, опубликованные в хрестоматии «Диалекты литовского языка», ред. Э. Гринавецкене и К. Моркунас, Вильнюс, 1970, в сериях «Вопросы литовского языкознания» и «Языкознание», а также записанные в дипломных работах студентов-литуанистов Вильнюсского государственного университета — описаниях отдельных диалектов.

16

1. NN с причастиями настоящего времени 2. VD с возвратными глаголами (užsakėsi vaizduotis)

2. Заказ № 1026

Формы причастий прошедшего однократного времени не отличаются от форм сложных перфектных времён.

1.7.1. Если сопоставить ареалы распространения NN и именительного падежа с причастием (VD) после глаголов речи (см. рис. 1), видно, что в значительной мере они совпадают. Особенно ярко это совпадение проявляется в ареале жемайтского диалекта. Судя по имеющимся данным, NN употребляется несколько интенсивнее, чем VD, в низовьях Дубисы и в районе Немана³⁰. На северо-востоке Литвы, где VD образуется с невозвратными глаголами речи, обе конструкции вообще невозможно разграничить: высказывание sako šiandien dirbęs можно считать и VD, и NN, в которых субъект действия, обозначенного причастием, совпадает с субъектом глагола. То, что здесь между глаголом и причастием не делается пауза, не является особым признаком, поскольку паузы после глагола очень часто нет и в тех случаях, когда у причастия имеется отдельный деятель, например: (люди) sako devintą dešimtį einanti Vvr; jau vakar vakare sakė mirusi Grg; girdėjau ãnas didelius mokslus aĩns Ut и т. п.³¹

Близость значений и совпадение ареалов употребления указывают на тесную связь между NN и VD. Последняя конструкция, в отличие от NN, характерна для многих родственных языков. В её основе лежат сочетания глаголов с именной составляющей (так называемым предикативным атрибутом, или адъюнктом), вероятно унаследованные со времён индоевропейской общности. Всё это, казалось бы, говорит в пользу упомянутой гипотезы Э. Танглиса и И. Марвана, согласно которой NN развилась из VD. Однако принять эту гипотезу не позволяют другие обстоятельства.

1.7.2. В таких интонационно нерасчленённых предложениях, как sako jis dabar negeriąs Rs³², мы ясно выделяем две синтаксические единицы: sako и jis dabar negeriąs. В этом отношении высказывания с причастиями полностью соответствуют высказываниям с личными формами глагола, которые часто следуют без паузы за глаголами sakyti, girdėti, manyti, žinoti и т. п., например: sako nebus vasaros Krk; girdėjau seniai nebegeri Vk; см. также V. Sirtautas, ib. 95. Глаголы sakyti, girdėti и т. п. здесь склонны утрачивать смысловую и синтаксическую самостоятельность и сближаются с модальными словами (ср. модальные слова matyt, mat, girdi, возникшие из глаголов). Однако нет никаких сомнений, что такие предложения образовались из двух отдельных высказываний, которые и сейчас часто разделяются интонацией, ср.: sako, dabar jau namus statos Prn. Точно так же интонационно разделяются и соответствующие высказывания с причастиями, например: sako, vyresnysai jau daktaru esąs Kp; žmonės kalba, tu pačią primušęs Svn. Аналогия с глагольными высказываниями заставляет полагать, что такие предложения сохранили более древнее смысловое и интонационное членение, чем упомянутые выше предложения без пауз.

Точно такую же аналогию с глагольными высказываниями мы наблюдаем и в предложениях, в которых субъект действий, обозначенных причастием и глаголом, совпадает:

а) интонационно нерасчленённые предложения, например: sakė neturinčios laiko Krtv; pirmą sykį girdžiu turįs ponus ant savo žemės_ŽemR₁ II 24; Janė sakė Petrą sutikus Kp; žmonės kalbėjo matę Kraujelį Vžns; sako porą tik stikliukų buvęs gėręs; sakė nešančios vežimų kraut Vl (ср.: tėvas sakė eis valgyt Krk);

³⁰С другой стороны, конструкции VD с пассивными причастиями (типа duodasi mušamas) К. Сиртаутас (KK 9.31) обнаружил также там, где NN не свойственна, например в окрестностях Шяуляя, Радвилишкиса и Алксненая.

³¹V. Sirtautas, Kalbotyra XXV (1) 94–95 приводит целый ряд таких примеров и указывает на их редкость. В литературном письменном языке, где текст членится запятыми в соответствии с синтаксической структурой и значением, предложения без паузы между verbum dicendi и причастием или другим глаголом действительно довольно редки. Однако в народной речи они встречаются даже чаще и распространены шире, чем соответствующие предложения с паузами. Об этом свидетельствуют тексты, записанные непосредственно со слов носителей диалектов, а также наблюдения над народной речью.

³²Подобным образом — SInt, Vvr, Rt, Grg, Šl, Šlu, Krš; Kp, Ut, Mlt и др.; также с причастиями действительного залога прошедшего однократного времени: Kv, Dr, Šv, Vn, Klp, Skd; Čk, Jrb, Trg, Pnv; Trgn, Jž, Kp, Skp и др.

18

б) интонационно расчленяемые предложения: говорит, что везёт сено первым возом Plng; рассказывала соседка, что розу привезли из Вильнюса Mlt; мама говорила, что чуть не заплакала, когда её вывели, как корову Rk; говорил, что хорошо починил Šl; ребёнок говорил, что встречался с волком Km; говорил, что придёт в следующий раз Šlu (ср. Она говорила, что нашла белые грибы Sv).

После возвратных глаголов sakytis, pasisakyti, pasakotis, girtis и т. п. также употребляются как интонационно расчленяемые, так и нерасчленяемые высказывания, например: говорил, что денег не имеет Grz; он говорит, что ел только от голода Mžk, ср. говорил, (что) поедет Ker, Užg, Kš, Vlkn и др.

Если предположить, что NN непосредственно произошла от VD, древнейшими следует считать моносубъектные интонационно нерасчленяемые конструкции, например говорил(а), что вернулся, а от них производить двухчастные предложения говорил(а), вернувшись и говорил, что отец вернулся. Однако такому предположению противоречило бы общее направление развития синтаксической системы, отчетливо проявляющееся в соответствующих предложениях с глаголами. О том, что эволюция предложения в балтийских, как и в других индоевропейских языках, шла по пути синтеза отдельных высказываний, а не аналитического расчленения, свидетельствует не только вся история сложного предложения, но и такие процессы, происходившие внутри предложения, как превращение отдельных именных предложений в члены предложения и адвербиализация (ср. наречия, образованные от именительного падежа: gana, gėda, gaila и т. п.; см. K. Ulvydas, LKK XI 7 и далее), а также превращение самостоятельных высказываний matyti, girdėti, žinia, aišku, žinoma, suprantama и др. во вводные слова и т. п. Очень трудно поверить, что развитие причастных конструкций шло в противоположном направлении и первоначально монолитные высказывания типа говорил(а), что вернулся позднее распались на отдельные относительно самостоятельные единицы, получившие даже разных субъектов действия. Образование NN можно объяснить и более естественным способом, в большей мере соответствующим эволюции синтаксической структуры, если признать архаичность широко засвидетельствованных в диалектах бессоюзных сложных предложений типа говорил, что вернулся и говорил, что отец вернулся. Для этого необходимо обратить внимание на конструкции, в которых именительные падежи причастий имеют ту же форму и функцию, что и в составе косвенного наклонения.

1.8.1. По основным структурным признакам — позиции verbum finitum и отсутствию вспомогательного глагола — косвенное наклонение прежде всего соответствует причастиям действительного залога прошедшего однократного времени, употребляемым без связки и образующим с точки зрения современного языка составные формы перфекта настоящего времени, ср. отец вернулся (: вернулся был: обычно возвращался: вернётся). Прошедшее однократное время NN отличается от них лишь модальным значением. Однако модальное значение часто выявляется только из контекста и ситуации, а иногда может быть и вовсе неопределённым. Даже после глаголов восприятия и сообщения, указывающих на передачу чужой речи, причастие действительного залога прошедшего однократного времени может пониматься двояко, особенно на окраине ареала NN, где соответствующие причастия действительного залога настоящего времени вовсе или почти не употребляются, например: говорят, что он уже теперь умер Škn; тот, слышал, повесился Mlt; говорят, у которых свечи совсем погасли, те люди совершенно забыли о том мире Vl; кажется, из могил народ собрался Vrnv и т. п. С другой стороны, причастия действительного залога прошедшего однократного времени со связкой настоящего времени в жемайтском диалекте иногда употребляются и для обозначения действия, о котором узнали не непосредственно, так что по значению полностью соответствуют формам NN, например: говорят, что у того ручья люди вешались Rsn; говорят, он уехал Kin; говорят, телега опрокинулась Šlu; приходит та женщина сказать, что ребёнок вырвал морковь Kin; в сарае, погляди, была Akm; сколько она там написала! Skd; сходным образом и в сочинениях С. Вайшнора, ср. saka ghie… iog Sunus Diewa buk beiktinu ir paslapczu pastatimu Diewa / ne wissa Swieta (178)… yra kentejes ir numires MT 178–178ᵃ. Поэтому ареал NN

2*

19

теперь можно определить яснее только по границам употребления причастий действительного залога настоящего и будущего времени.

1.8.2.1. Причастия действительного залога настоящего времени ныне не входят в систему составных времён литературного языка, поэтому, находясь без вспомогательного глагола в позиции verbum finitum, они понимаются как формы NN. Однако такое положение не является древним. Прежде всего причастия действительного залога настоящего времени с be- в жемайтском диалекте могут употребляться для обозначения продолжающегося действия и без явного модального значения, например: корова, пока её доят, мягкая, молоко всё течёт Pln; я вернулся, а она идёт Vkš; в том саду трава так примята — так примята, а там такой пастушок овец пасёт SlančP 13, ср. также N. Slizienė, LKK IV 70. О древности такого употребления свидетельствуют и примеры из народных песен, ритмическая структура которых позволяет лучше сохранять синтаксические архаизмы, ср.: Заря занимается, солнышко восходит, головка болит Sk (LKK III 84), о чём тот юноша помышляет, о чём младой думает, золотое кольцо выковывает и моё имя наклёпывает KlvD 163. Употребляются также причастия действительного залога настоящего времени без аффикса be-, например: дома нужен работник, мама болеет Pj (LKT 114); у неё два брата, а две сестры имеются Plng. Следовательно, аффикс be- изначально не был связан с адмиративным значением причастий. Это значение часто имеют причастия действительного залога настоящего времени и без этого аффикса, например: Он забыл перекреститься и, обернувшись в другую сторону, смотрит — стоит чёрт Slm; смотрю, смотрю, гляжу — а он уже пришёл Tln; между тем причастия с be- часто обозначают и переданное со слов других, узнанное действие, например: слышал, собирался косить Krtn; говорили, что учится на тракториста Vg.

С другой стороны, в жемайтских диалектах и в западной части западноаукштайтских диалектов причастия действительного залога настоящего времени употребляются со вспомогательным глаголом būti и образуют довольно полную парадигму составных времён: наст. вр. esu, esi, yra… einąs, -anti; прош. однокр. вр. buvau, buvai, buvo… einąs, -anti; буд. вр. būsiu, būsi, bus… einąs, -anti; сослаг. накл. būčiau, būtum, bus… einąs, -anti (формы прошедшего многократного времени и повелительного наклонения не обнаружены, однако и они вполне возможны), например: смотри, как я говорю (=как говорю) Mž; он болеет Žd, Prk, Klp, Eig, также она знает Skd, Kl; кто-нибудь торопится Šl; он немного болел Sl, Klm; сейчас, должно быть, дождь перестанет Klp; когда будет туман, в Варняй будет пахнуть; будет жить с червём, когда отправят на фронт Šts, а если бы они сами так были, им оставалось бы только молока лебедя Brs (LKŽ VII 77). Употребляются также соответствующие формы причастий с аффиксом be-, но с подчёркнутым оттенком длительности, например: моя корова очень хорошо доится: вымя налилось, и молоко всё течёт Pln (LKT 79); хорошо, что ты не поехал: болел бы Eig (LKT 73); я бы не жила, да теперь всё устроилось Žr. С причастием действительного залога настоящего времени иногда образуются и ещё более сложные формы составных времён, например: если бы я была способна, я бы поехала Skd, ср. (heretikay) klaydawo / kayp butu anas wienu noru ne sutwertu turis essus (bladžili / iakoby on mial mieć iednę wolą nie stworzoną) SP I 193₁₂. Формы прошедшего времени иногда употребляются и для обозначения начавшегося, но прерванного действия, то есть по значению соответствуют прошедшему начинательному времени, образуемому с аффиксом be-, например: слышал, он уже выходил из дома, но вернулся Trgn.

1.8.2.2. Древность такого употребления подтверждается языковыми памятниками XVI—XVII вв. Именно в сочинениях Я. Бреткуна и особенно С. Вайшнора, представляющих упомянутые диалекты, причастия действительного залога настоящего времени употребляются со вспомогательным глаголом в значении составных времён, например:

Kaip (Ponas) ira milins Szmones, Wiss i io Schwenteiei ira tawa Rankoie BrB V Moz 33,3 (Wie hat er die Leute so lieb; dilexit populos); netarent ios miegi | bet

20

пакуюйе и линксмибайе жира гивенанчзес MT 260^a₂₁; О Курсаи Сунии нетикс ира, не регес гиватас MT 262^a₁₇–₁₈;

Один корень (выделено выше: дерево)… имело три ветви и было цветущим (от -enti), росло и цвело BrB I Moz 40,10 (und er grúnete, wuchs und blúete); Бог установил такое решение… что ныне (люди)… врождённая Правда остаётся; MT 221₁₃–₁₄;

Будь здоров (колени) не портятся MT 245₄;

Это так много говорится | как будто они молятся Богу | чтобы им… понравилось MT (PM) 29^a₁₁–₁₂ (см. также N. Sližienė LKK IX 80).

Несколько реже такие конструкции встречаются в других памятниках языка, ср. И отныне будет Сын Человеческий сидеть по правую руку Бога DP 163₁₁ (bedzie siedzial W 13; erit sedens); Ах, что же тогда будет сказано SG 71₇.

В сочинениях С. Вайшнора и некоторых других авторов (М. Даукши, К. Сирвидаса) особенно охотно употребляется причастие esąs, -anti с вспомогательным глаголом, например: kas tikrai est essa MT 7₈; Welmas isch pradczas swieta jra melagiu essas MT 42₂₀; mokitiau ans… teipoieg est essas MT (BĮ) XVIII₁₁–₁₃; aprascha… butibe Weczeres | kas toie butu essa MT 150₁₅; kuri butu tikroj Religia santi? MT (LĮ) XXIV₁₂; Kad’ tassái ne butų essas piktadeia | ne izdawę butūmbime io taw DP 163₃₃ (By to nie byl zloczyńcá W 279₁₉; si non esset hic malefactor); Idant iż’ to pasaulo butų santi | tarnái manieii wienók káriautu vž manė DP 164₉ (Być z tego świata bylo krolestwo moje W 280₅; si ex hoc mundo esset regnum meum)³³. Такое сочетание причастия и вспомогательного глагола, в свою очередь, может связываться с другими причастиями или прилагательными, образуя составную связку, например: kad butu Misschia nūg Christaus santi jstatita | alba nūg kokio kitta Apaschtola laikita… (37ª) и тогда об этом следовало бы хорошо упомянуть MT (PM) 37ª–38; wissas tos paczes dalis bus wienur nuschwęstas | ne tarent idant paczas per sawe butu sanczes pageduses ir nenaudingas MT (PM) 36₁₄, 34.

Причастия настоящего времени действительного залога с аффиксом be-, сочетаемые со вспомогательным глаголом būti, в сочинениях Й. Бреткуна часто образуют такие же сложные формы прошедшего времени, как и другие причастия настоящего времени действительного залога. Аффикс be- здесь подчёркивает, усиливает длительность действия, например:

И когда он возвращается туда, смотри, он всё ещё был у своей жертвы всесожжения IV Moz 23, 17 (sihe | da stund er bey seinem Brandopffer LB); Муж привёл мадианитянку… перед всем собранием сынов Израилевых, которые плакали у входа IV Moz 25,6 (die da weineten für der thür LB; А Саул находился в Гилгале (всё ещё был) I Sam 13, 7 (Saul aber war noch zu Gilgal LB); Вооз как раз пришёл из Вифлеема Rut 2,4 (Boas kam eben von Bethlehem LB); И действительно, они только что похоронили Первенцев IV Moz 33, 3 (und begruben eben LB).

Такие же сложные формы иногда образуются и со вспомогательным глаголом tapti, ср. Я пошёл туда, умылся и стал видеть ChB Jon 9, 11.

По-видимому, подчёркивание длительности аффиксом be- подготовило почву для значения предпрошедшего времени, которое проявляется, когда обозначаемое причастием длительное действие прерывает другое

³³ См. также MT (BĮ) XVIII₂₀, (LĮ) XXIII—XXIV, 150₁₅, 150ª, 161ª, 181₂₀, 183–183ª, 269ª₂, (PM)14ª₁₄, 14ª₂₀, 15ª. Ср. N. Sližienė, LKK IX 80; J. Palionis, LLK 198.

³⁴ Аналогично MT 77₁₉, 151₁₅, 268ª₁₂, (PM)25ª₁₂–₁₃, 34ª₁₉–₂₁. Всего в сочинениях С. Вайшнора встречается 22 конструкции с esas, -anti и личной формой būti, среди них 3 с формами настоящего времени и 19 с формами сослагательного наклонения.

21

действие, ср. Tawa tarnas buwa beganans Awis sawa Tiewo, ir ateija Łewas BrB I Sam 17, 34 (hütet die schafe LB).

В старых письменных памятниках причастия действительного залога настоящего времени с аффиксом be- иногда связываются также с формой настоящего времени вспомогательного глагола, то есть образуют как бы настоящее начальное время (только без значения прерванного действия), которого уже недостаёт в парадигме начальных времён современного языка, например: Tu awinélio newirk, kolei ira beszindans (prieg Pieno Augives) BrB II Moz 34,26 (wenns noch an seiner muetter milch ist LB; in lacte matris suae V); Sakie iems su dziauksmu didziu / Iog est begulis edziosu BrGD XLVII (p. 83), а также Mž 193.

1.8.2.3. Итак, предикативные причастия действительного залога настоящего времени, которые в современном литературном языке употребляются только как формы NN, в прошлом могли и не иметь определённого модального значения. В позиции verbum finitum они употреблялись самостоятельно или со вспомогательным глаголом būti, с которым образовывали такие же конструкции, как причастия действительного залога простого прошедшего времени. Формы причастий действительного залога настоящего времени с аффиксом be- и без него обладали одинаковыми синтаксическими свойствами и различались лишь более или менее выраженным значением длительности. Поэтому конструкции с причастиями действительного залога настоящего времени были столь же близки к NN, как и ныне близки к ней так называемые формы перфекта с причастиями действительного залога простого прошедшего времени.

Предпосылки для восстановления такого состояния обнаруживаются и в системе современного языка. Это прежде всего неполнота так называемой парадигмы начальных времён (отсутствуют формы настоящего времени), отсутствие общего значения (значение соотношения длительности действий причастия настоящего времени обычно имеют только с формами простого прошедшего времени вспомогательного глагола, и то лишь в определённом контексте, ср.: N. Slizienė, LKK IV 67; LKG II 146), употребление причастий действительного залога настоящего времени с аффиксом be- в значении адмиратива и их корреляция с причастиями действительного залога простого прошедшего времени без этого аффикса, ср.: Через три дня родители смотрят — вся стая гусей ползёт в их двор LTt III 296 и Смотри, какой большой орешник вырос! Kp.

1.8.3. О связи сложных времён с NN свидетельствует также сходство ареалов их употребления. Сложные времена, как и NN, наиболее широко употребляются на территории жемайтских говоров и западной части западноаукштайтского диалекта (в эту область входят и говоры литовцев бывшей Восточной Пруссии). В северо-восточном углу Литвы, где NN также сохраняется, чаще встречаются только формы перфекта простого прошедшего и будущего времени. В целом ареал распространения NN приблизительно совпадает с областью наиболее интенсивного употребления причастий.

Приведённые здесь факты позволяют предположить, что именительные падежи причастий действительного залога, занимая позицию verbum finitum, в прошлом не отличались своими морфологическими и синтаксическими свойствами от форм NN. То, что ныне называется косвенным наклонением, было лишь особым случаем предикативного употребления именительного падежа причастия, выделявшимся среди прочих определённым оттенком модального значения.

1.9. Предикативное употребление причастий — наследие далёкого прошлого. Будучи формами именного происхождения, причастия уже на древнейших этапах развития индоевропейских языков могли образовывать именные, или номинальные, предложения³⁵, такие, как отец устал наряду с отец хороший или отец хозяин. Первоначально такие предложения, по-видимому, отличались по употреблению от соответствующих предложений с глаголами с корнями *es, *bhū,

³⁵ Ср.: K. Brugmann, Synt. 69—70; J. Zubatý, Studie a články, II, Praha, 1954, 126 tt.; A. Meillet, MSL XIV. 1 tt.; Introduction à l’étude comparative des langues indo-européennes, Paris, 1934, p. 356—7; J. Bloch, MSL XIV. 1 56 tt.; E. Benveniste, BSL XLVI 27 tt.; Ch. Guiraud, La phrase nominale en grec, Paris, 1962, p. 152 tt.; W. P. Lehmann, PIE 115—6.

22

которые могли иметь конкретное лексическое значение³⁶. Со временем древние именные предложения были включены в систему глагольных предложений как ее члены с нулевыми связками³⁷. Именные предложения с причастиями не могли остаться в стороне от этого процесса, и brolis einąs | grįžęs типа высказывания также должны были примкнуть к парадигме brolis yra | buvo | būdavo | bus grįžęs. Однако система сложных времен, начавшая формироваться на ее основе, в литовском языке окончательно не сложилась, и многие предикативные причастия, имевшие процессуальное значение (особенно формы настоящего времени), остались в стороне от нее, сохраняя до наших дней черты прежнего предикативного употребления.

1.9.1. Даже причастия, которые с точки зрения современного языка считаются эквивалентами настоящего совершенного времени, по своему значению часто отличаются от сложных форм со связкой. Н. Шлижене LKK XI 20 отметила, что действительные причастия прошедшего однократного времени без вспомогательного глагола būti в форме настоящего времени употребляются «для создания художественной картины настоящего», например: Jonas išsitiesęs kniūpščias pas krosnį ant moliuko; trumpa jam vietos, todėl kojas ligi kelių pastatęs aukštyn pagal sieną; galva antrame gale nusikišusi ilgiau suoliuko ŽemR I 86. Однако создание художественной картины лишь отчасти характеризует специфику употребления таких причастий. Точнее было бы сказать, что причастия без вспомогательного глагола обычно употребляются при описании статичной ситуации и качественного состояния отдельных предметов. Так употребляются и действительные причастия настоящего времени (обычно с be-), например: O ans jau nuo ryto atsigulęs ir bedribsąs Rs. Между тем причастия со вспомогательным глаголом более характерны для повествования. Это различие между употреблением причастий со вспомогательным глаголом и без него важно тем, что отчасти отражает различие между древними глагольными и именными предложениями. Именно предложения с именным сказуемым без связки в древнеиндийском, греческом и кельтском языках употребляются для выражения постоянных, «вневременных» состояний, тогда как формы со связкой обычно обозначают изменчивые процессы, связанные со временем³⁸.

1.9.2. Реликты предикативного употребления причастий встречаются в застывших конструкциях, в которых форма вспомогательного глагола совершенно невозможна. Многие из них имеют отчетливый модальный и экспрессивный оттенок.

Вместо verbum finitum отрицательные формы причастий (особенно среднего рода) употребляются для выражения отрицания с особым нажимом, с некоторой эмфазой, например: Не бывать тому, чтобы я с ним еще сблизился Jnšk; Не бывать тому, чтобы я за ним пошел Ds (LKŽ I₄ 1215); Не жить= (не буду жить) здесь — лишь бы на этот раз всё хорошо закончилось! Sdk. Дождь. — Да разве не дождь! Ds (LKŽ VII 589). Ну же, брат, не качнувшись, не стянув… VaižgRR I 421. Купил бы пёс мяса, да денег не несёт Baran (APh I 98). Вот ты и не понял, надо было ему что-нибудь ответить Alk (LKŽ VII 833).

Форма среднего рода nematę употребляется в пожеланиях, превратившихся во фразеологизмы, например: Kotas jo nematę! Ds (LKŽ VII 914); devynios jo nematę — jau išsibaigė (умер) Lkm (LKŽ I 459); Bala nematę, nebeprikrsu to cukraus Slm (LKŽ VII 914); bala jo nematę Kp; Versmė ją nematę tos apkiuštelės Kp. Архаичность таких конструкций показывает и то обстоятельство, что форма среднего рода причастия сочетается со всем роди-

³⁶ Ср. būti остатки конкретного значения в говорах: mes taip esam (gyvename) atklūdziai Жибинишки (LKT 76); mes dabar būnam (= gyvenam) prie ežero Mrc; pradėjo kur (= visur) būt (= gyventi), dirbt Všn (LKT 300); žiniai pradės aukštyn būt (= augti) Венте (LKT 144), см. также LKKŽ I 1215.

³⁷ Вяч. Вс. Иванов, Общ. 268.

³⁸ См. E. Benveniste, BSL XLVI. 1. 31 и сл.; J. Humbert, Syntaxe grecque, Paris, 1960, p. 66; Ernout–Thomas, Syntaxe latine, Paris, ²1953, p. 146–8; P. Chantraine, TCLC IX 25; Ch. Guiraud, ib. 64 и сл.

23

…ными именами. По своему значению причастие здесь приближается к оптативу, которым часто выражается пожелание (ср.: Grausmas jo nematai! Ds), а соответствующие конструкции с изъявительным наклонением (galas tave nematė Dkš, velniai jo nemato Grž LKŽ VII 914) явно более поздние. Оптативное значение изредка имеют и формы других причастий, например: Kad tu skradžemėn nuėjęs, kad tu velij prapuołus Gry (LKK XIII 122). В этом отношении особенно характерна застывшая форма среднего рода причастия в повторяемой формуле народной сказки: Atadārą (tarm.: atadɔ.ru.) vaikėliai durytėlės BsP II 327, plg. atadɔ.ru. durelās Verksnionys LKT 299 ir Atidarai darai (duris), jūs mani vaikeliai Lt III 86⁳⁹; здесь причастие уже имеет явное значение повелительного наклонения.

Причастия, сохраняющие предикативную функцию, встречаются и в высказываниях в форме риторического вопроса с kur или различными падежными формами kas, например: kur tu matęs, kad aš jai užsileisčiau! Vb (LKŽ VII 915), nu kur tu matęs: oru pavažiuot žmogų, nukris Joniškėčiai LKT 245; Na, kur nesimeldęs, anoks maldininkas KatkR 259; Ką tu belaukęs senatvės? ib. 190; Kur jis geriau ras, ko jis neėjęs? ib. 219; Žinau, kur nežinojęs ib 186; kame buvusi grėbėja! Snarglį pirmiau nusivalyk! Rdn (LKT 75). Некоторые из таких высказываний полностью десемантизировались и превратились в идиомы, например: kur buvę, apsirgo pono dukte Daunoriai (LKK III 201); kur buvus nebuvus, ateis lapė Lt III 147; Kas tai bėsaš («ничего не значит») mums vainiką nupinti Šts (LKŽ I₁ 1217); Kas nebuvęs, plauksiu į jūrą Plng (LKŽ I₁ 1216). Подобным образом причастия (обычно с частицей ar) употребляются и в конструкциях со значением альтернативы, например: O tai neklaũžada vaikas, ar jam sakęs, ar ne Slm; Ar sakęs, ar šuniu lojęs – neklauso, ir tiek Lnkv (LKŽ VII 661); tiek anam sakęs, tiek nesakęs: pro vieną ausį įein(a), pro kitą išein(a) Jnš; Kirtęs nekirtęs – kumelės stovi sau, galvas nuleidusios Žem (LKŽ V 855); ср. также примеры с соответствующим значением, где причастие употреблено уже рядом с глаголом: sakyк jam nesakęs – nuleidžia pro ausis Jnš; teipos ponas buvęs, ponas bus Ppl; bus kas esąs (nebuvęs) Als «большое ли дело» (LKŽ I 1216), а также усилительные конструкции с причастием и глаголом того же корня: augęs paaugęs žals pušynėlis pas tėtušio dvarelį Šl (LKŽ I 383).

1.9.3. В позиции verbum finitum могут выступать также причастия в именительном падеже, обозначающие в предложении не главное, а второстепенное, подчинённое действие.

Постпозитивные (по отношению к verbum finitum) причастия в конструкциях с союзными словами kiek, kur, kada, iki, ligi и падежными формами местоимения kas по значению соответствуют глаголам, употребляемым в придаточных частях сложноподчинённых предложений, например: vaikas… turėjo duonos kiek noris ValPŽK 4; žvejas… nuėjo per mišką, pats nesumanydamas, kur ir ko einas TMPs 27; jau neatmenu, kada beragavęs žuvies Lt III 377; liepė karalius pilną žąką primeluot, ik sakysias užriškit Jrk 46; jiems turėję vergauti lig atduodantys ar lig atdirbantys DB 169; nėr kas jam darbą Dgls; ji… ėmė pasakoti, ko ieškanti Lt III 290; gera būtų mergiotė, tik džiauna ką tik nutvėrusi Sml; см. автора LKK IX 43–62.

Употребляясь после глаголов, допускающих дополнение (особенно verba percipiendi et dicendi), такие конструкции близки к NN, например, pagrįžę namo, (broliai), nieku neprasitarė Eglei, ką padarę Lt III 299, а если у них субъект действия отличается от субъекта глагола, то полностью совпадают с ней, например, ir karčūninks (= karčemininkas) klausė, kur jis einąs Glbr (Mit VI 46). Однако после глаголов иного значения причастия обозначают второстепенное действие без каких-либо оттенков NN, ср. eina, kur budelis įsakęs Dr. Iš

³⁹Архаичность формулы подтверждается и древней редупликацией, ср. sut rinko trinko tėvelio grindos NS 341, išleido leido plonus tinklelius LTt 68; išveža veža mano bernužėlį LTt₁ II 58.

24

В конструкциях с союзными словами наглядно видна связь между значениями причастий, обозначающих пересказываемое действие и действие вообще подчинённое. Характерное для NN значение пересказываемого действия здесь вторично и зависит от лексического выражения глаголов; формы с таким значением составляют лишь определённую подгруппу предикативных причастий.

1.9.4. Препозитивные причастия, соединённые с личной формой глагола союзом ir, также обозначают второстепенное действие и выступают в предложении в качестве эквивалентов verbum finitum, например, vilkas iš baimės galą pabėgėjęs ir pastipo BsP IV 235⁴⁰. Такие конструкции, характерные для фольклора и старых письменных памятников, часто также имеют модальное значение: как и NN, они нередко подчёркивают неожиданность действия или удивление им.

1.9.5. С модальными значениями (приказанием, запрещением, отрицанием и т. п.) и экспрессивными оттенками связано также употребление причастий прошедшего времени действительного залога в позиции второго глагола: a) для усиления действия основного глагола того же корня, например: gerk gėręs, brolty, dūmok ir namo JD 72; guliu pasigulęs, kad ir neužmingu Plng⁴¹, аналогично с отрицательными глаголами, например: kad šoks nešokęs zuikis ir kudl LTt 343, иногда и с союзом, например eik kad ėjės, kad nė kuo apsiaut Gs (LKŽ II 771); b) для выражения альтернативы (также с глаголом того же корня), например: sakyk jam nesakęs — nuleidžia pro ausis; c) для выражения нежелательного действия (с глаголом другого корня), например: tylėk neburbėjęs Vkš (LKŽ I 959)⁴².

Все перечисленные здесь случаи предикативного употребления причастий обладают всеми признаками синтаксических архаизмов. В системе синтаксических средств литовского языка они занимают периферийное, изолированное место и не вписываются ни в один обычный тип употребления причастий. Обычно они встречаются в выражениях, застывших или застывающих фразеологически. В современном языке они непродуктивны и исчезают; изредка они встречаются только в разговорной речи или художественной литературе, где стилистически маркированы. С NN их связывает не только формальное тождество, но и модальные и экспрессивные оттенки, свидетельствующие о склонности наделять модальным значением исчезающие формы, переставшие соответствовать изменившейся системе. Всё это позволяет предположить, что основу косвенного наклонения составляет архаичное предикативное употребление причастий. Это предположение подтверждается конструкциями со страдательными причастиями.

2. КОНСТРУКЦИИ С ПРИЧАСТИЯМИ СТРАДАТЕЛЬНОГО ЗАЛОГА

2.1.1. Модальное значение в литовском языке часто имеют формы среднего рода страдательных причастий, употребляющиеся с родительным падежом деятеля или без него: наст. вр. (brolio) gyvenama, sėjama, прош. вр. (brolio) gyventa, sėta. Иногда употребляются и сложные формы прошедшего времени: (brolio) būta gyventa. Их употребление метко охарактеризовал Й. Яблонскис, заметивший, что такими высказываниями говорящий «как бы хочет сказать, что только сейчас увидел, только сейчас заметил эту хитрость. (…) словно хочет сообщить, что известие, которое он теперь нам передает, стало ему самому известно лишь из какой-то случайной мелочи, которую он только сейчас заметил, или от другого человека» (RR I 465). Вместе с тем Й. Яблонскис указал, что такие высказывания близки «повествовательной речи»

⁴⁰Подробнее об этом см. автор, Baltistica I (1) 53—66.

⁴¹ Ср. соответствующие конструкции греческого языка с причастиями того же корня: φυγῇ φεύγειν, ἀκούσας… ἤκουσα и т. п.; см. R. Kühner, GrGr. 656.

⁴² См. также J. Balčikonis, Baltistica III (2) 204; автор, LKK VII 72—3, LKG II 353—4.

25

и употребляются не во всех говорах: «Аукштайтским высказываниям „Здесь была изба“, „здесь спали в лесу...“ у жемайтов соответствуют такие их собственные высказывания, как: „здесь была, стояла изба“, „леса здесь спали“... (RR I 466, ср. также ib. 530). В более поздних грамматиках модальному значению форм среднего рода страдательных причастий либо вовсе не уделяли внимания, либо ограничивались изложением мыслей Й. Яблонскиса.

Больше внимания уделялось значению залога этих форм. Не раз отмечалось, что формы среднего рода страдательных причастий часто образуются от непереходных глаголов и не имеют значения, свойственного другим пассивным формам¹, либо соответствуют формам действительного залога². Связь форм среднего рода страдательных причастий с другими формами страдательного залога недавно обсуждали V. Sirtautas, Kalbotyra XXI 71 и след., а также E. Geniušienė, ib. XXIV (1) 27 и след.; они пришли к выводу, что по синтаксическим признакам конструкции форм среднего рода с родительным падежом полностью соответствуют пассиву. Пассивная природа форм среднего рода страдательных причастий у названных авторов хорошо обоснована; совершенно ясно, что их следует рассматривать как особую группу форм страдательного залога. Однако столь же очевидна и специфика их значения, а также их синонимия с формами действительного залога, особенно с причастиями действительного залога, имеющими модальное значение. Именно из-за этого модального значения конструкции с формами среднего рода страдательных причастий в последнее время иногда даже относят к NN³, хотя непоследовательно и с некоторыми колебаниями⁴. Включению этих форм в NN в действительности мешают неполнота и неопределенность их парадигмы, тесная связь с пассивом и близость к сложным временам страдательного залога.

2.1.2. Формы среднего рода страдательных причастий настоящего и прошедшего времени на основе их модального значения могут противопоставляться формам изъявительного наклонения настоящего и простого прошедшего времени, например: brolio gyvenama: brolis gyvena (ср. brolis gyvenąs); brolio gyventa: brolis gyveno (ср. brolis gyvenęs). Однако по формальным признакам они полностью соответствуют сложным формам настоящего времени страдательного залога с нулевой связкой⁵. Их можно понимать и как эквиваленты brolio yra gyvenama / gyventa, и как высказывания с определенным модальным значением, зависящим от контекста и ситуации (ср. žiūrėk, kaip čia tavo brolio gyvenama!). Равно неоднозначны и соответствующие формы среднего рода переходных глаголов (например, čia jo miežiai sėjama / sėta). Только конструкция brolio būta gyventa — противопоставление форме изъявительного наклонения плюсквамперфекта brolis buvo gyvenęs (ср. brolis buvęs gyvenęs), — не имеет соответствия в системе сложных времен изъявительного наклонения. Однако она довольно изолирована, поскольку конструкции с причастиями настоящего времени (например: *brolio esama gyvenama / gyventa, *brolio būta gyvenama), которые могли бы противопоставляться другим сложным временам изъявительного наклонения, в говорах не обнаружены и могут употребляться разве что случайно и спорадически⁶. Кроме того, во многих местах вместо конструкции būta gyventa обычно употребляется сложная форма прошедшего времени страдательного залога buvo gyventa, соотносящаяся с (yra) / buvo / būdavo / bus gyventa, ср.:

¹ P. Trost, LKK III 220 и след.; N. Sližienė, LKK IX 74, LKG II 152.

² W. K. Matthews, SEER XXXIII 81, 352 и след.; A. Paulauskienė, Veiksm. 157.

³ J. Balkevičius, Sint. 95—6; N. Sližienė, LKG II 168; LKK XV 78; P. Gailiūnas, LKG II 59; E. Geniušienė, Kalbotyra XXIV (1) 31.

⁴ Например, P. Gailiūnas, Kalbotyra IV 76, не относит страдательные причастия к NN, а в LKG II 59 они упомянуты лишь кратко, одним предложением, в конце главы. Не приводит их и N. Sližienė в парадигме спряжения сложных глагольных форм в LKG II 173—8.

⁵ О них см. N. Sližienė, LKK IX 74, LKG II 53 и след.

⁶ Конструкции esama mokoma, esama mokyta, būta mokoma включил в таблицу выражения сказуемого J. Balkevičius, Sint. 95, однако ни одного примера с ними не привел.

26

у нас уже успели лечь, когда он пришёл Kp; я уже задремал, видишь ли Mlt; зря я не купил: ему уже успели принести Slm; у него уже успели ягоды упасть Brž; он уже успел уйти Alz, Aln, Mlt, VIkv и др.; успели прийти, Анелюте Vžns; не нашёл, он уже успел уйти Aln; тогда я понял, что моё здесь было оставлено Kp; человеком была посеяна рожь Auk; письмо было запрещено Stlm (LKT 310); я двадцать лет прослужил в прошлом; здесь ходили (коровы) Klp; у меня всё бывало сделано, убрано, сварено, вымыто Rgv; раньше в это время уже бывало скошено Trg; уйдёшь, и будет уже завершено Mžš; у нас уже будет пройдено Ds; не ходите, он уже уедет Kp; может быть, уже и правда будет принесено Mlt; эту лошадь он, должно быть, украл и продал Kp.

Даже при связке настоящего времени форма среднего рода безличного причастия нередко употребляется в том же значении, что и в конструкциях без связки, например: здесь, по-видимому, люди когда-нибудь жили Sk; у меня обрушилось Sr; грудь заложило, лекарств выпито Nmš; зайцы-то разбежались к яблоням Vkš.

С другой стороны, конструкции без связки могут и не иметь отчётливых модальных оттенков значения. Например, такие распространённые в восточно-литовских говорах выражения, как сосед обмолотил, они уехали, сказали, сделали… означают то же, что сосед обмолотил, они уехали, сказали, сделали, и причастия здесь можно считать формой составного настоящего времени страдательного залога без связки, ср. зерно (есть) обмолочено / обмолочено. Согласуемая форма безличного причастия иногда употребляется и рядом со связкой būta, например: деньги у церковного сторожа были поглощены кислым молоком Neršionys (LKT 310). В жемайтских говорах, где вместо среднего рода шире употребляются формы женского рода, иногда встречаются и такие формы в рассматриваемых здесь конструкциях, например: полные учреждения их (учителей) напичканы; сколько этих корней ободрано Pj⁷.

2.1.3. Итак, формы среднего рода безличных причастий (в отличие от рассмотренных выше именительных падежей действительных причастий) не образуют отдельной парадигмы, которая могла бы соотноситься с парадигмой изъявительного наклонения. По своей структуре и грамматическому значению времени они примыкают к составным временам страдательного залога⁸. Недостаточно грамматических оснований считать их формами косвенного наклонения, поскольку отдельные морфологические категории могут образовывать лишь специфические системы форм, противопоставленные другим по определённым обобщённым значениям. С безличными причастиями формы среднего рода также не образуют отчётливого соответствия (из-за своего значения они не могут считаться формами страдательного залога) и не вписываются в эту категорию. Модальные значения, которые эти формы чаще всего (но не всегда) имеют в предложении, недостаточны для того, чтобы выделить их из составных времён в отдельное наклонение, поскольку в большинстве случаев эти значения обусловлены контекстом; кроме того, они могут быть присущи и другим формам составных времён, употребляемым как со вспомогательным глаголом, так и без него. Например, значение неожиданно обнаруженного действия, вызывающего удивление (то есть адмиративное значение), может иметь также именительный падеж мужского и женского рода безличных причастий: идёт, смотрит — его брат прибит к колоде Grš; девочка приходит принести гусям овса; смотрит — все гуси зарезаны Norvaišiai LKT 244 (ср.: посмотри, а куры уже зашли в дом Škt LKT 159, см. 1.2.1). Составными формами будущего времени с действительными и страдательными причастиями очень часто обозначается сомнительное, предположительное действие, однако поэтому они не считаются отдельным наклонением (ср. сволочь

⁷ Ср. ясные формы составного времени страдательного залога: с давних времён оставляли пашню из усадебной земли Žr; уже всё скошено, свезено, обмолочено Als; нужно прожить столько, сколько Богом предназначено Trš.

⁸ Kaip atskirus pasyvo formų sistemos atvejus jas aptaria ir E. Geniušienė, Диате́зы и залоги в современном литовском языке, – Типология пассивных конструкций, Диате́зы и залоги, Ленинград, 1974, p. 209 tt.

27

будут украдены Tlž; люди из усадьбы, должно быть, собрались и придумали это имя SmIn; он уже наверняка уехал верхом Brž; может быть, уже и будет принесено Kp)⁹. Всё это показывает, что в литовском языке имеются не особые формы среднего рода страдательных причастий косвенного наклонения, а определённое модальное употребление страдательных причастий, примыкающих к составным временам.

2.2.1. Ближе всего к составным временам стоят такие конструкции с формами среднего рода страдательных причастий, как рожь (есть) сеют | посеяно, например: вечером вьют верёвки KzR; картофель уже копают Ds; отверстия полны мёда, сотов полно Ad; угри прибиты к балкам Šk; дверь открыта и оставлена KzR, а также Rk, Švnč, Gdr, Jnš, Tršk, Trk, Vv, Grl, Zp, Plv и др.¹⁰, сходные примеры есть и в старых письменных памятниках, например: Tulszis… su Vksūsu inpilt buwa SG 21₅; latru kaulai lauzsit buwa BrG 101, см. A. Bezzenberger BGLLS 159–160. От случаев типа рожь (есть) сеют | посеяна эти конструкции отличаются тем, что причастие здесь не согласуется с именительным падежом существительного (местоимения). Этот именительный падеж может быть и опущен; тогда конструкция имеет явно безличный характер, например, (сейчас) сеют | посеяно¹¹. (Безличность проявляется и в конструкциях с именительным падежом, если вынести форму среднего рода на первое место, ср. сеют | посеяно рожь.) По своей функции и синтаксическим связям формы среднего рода страдательных причастий здесь соответствуют прилагательным среднего рода, ср. пиво (есть) вкусно и вкусно, употребляемые наряду с согласуемыми формами мужского и женского рода пиво (есть) вкусное. Правда, в современном языке эта параллельность лишь частичная: не все формы среднего рода со значением состояния могут быть заменены согласуемыми формами прилагательных, и наоборот¹²; различия в их значениях и употреблении должны были особенно проявиться тогда, когда формы среднего рода превратились преимущественно в предикативные слова со значением состояния. В литературном языке несогласуемые двусоставные конструкции с формами среднего рода постепенно исчезают, однако в восточной части ареала восточно-литовских говоров они ещё хорошо сохраняются, а их балтийский характер подтверждают ясные соответствия в древнепрусском языке, например: erains bou sei poklusman (=Jēderman sey vnterthan) 57₉, stai perōni… ast poklusman (die Gemeine… ist vnterthan) 65₁₆¹³; также с причастиями прошедшего времени, например: stai grikai ast… etwierpton (die sünde seien… vergeben) 43₂₁; stai gannai bousei pomeston (Die Weiber sein vnterthan) 65₁₂¹⁴. В безличных конструкциях латышского языка встречаются уже формы мужского рода страдательных причастий, употребляемые подобно формам женского рода в жемайтском литовском, ср. латышское nav gulēts «не спалось», bij ilgi domāts un smagi iets¹⁵ и жемайтское литовское как велено, так и работай Als, уже всё скошено, свезено, обмолочено Als, с давних времён оставляли пашню Žr, нужно прожить столько, сколько Богом предназначено Trš. Здесь сохранён тип конструкции, изменена лишь одна форма, поскольку средний род в значительной мере исчез. Регулярное распространение несогласуемых двусоставных и односоставных конструкций на территории балтийских языков показывает, что они не-

⁹ См. также N. Sližienė, LKK XI 34; LKG II 158. Такие формы будущего времени распространены даже в тех говорах, где другие формы составных времён почти не встречаются. В формах будущего времени простого типа также выражаются потенциальные, оптативные и императивные значения, см. A. Jakulis, Lietuvių kalbos būsimojo laiko istorija, kand. dis. rankr. Vilnius, 1967, 121 и далее.

¹⁰ Ср. также K. Brugmann, LB 319; J. Schmidt, Pluralb. 162 и далее; J. Endzelīns, ИОРЯС XXII. 2 190 и далее; J. Jablonskis, RR I 464 и далее; Ch. S. Stang, VGr. 265; Z. Zinkevičius, Dial. 268.

¹¹ С точки зрения современного литовского языка такие конструкции считаются безличными составными формами страдательного залога, см. N. Sližienė, LKK IX 74; V. Sirtautas, Kalbotyra XXI 72; E. Geniušienė, Kalbotyra XXIV (1) 27 и далее со ссылками.

¹² J. Jablonskis, RR I 465; A. Valeckienė, DB 555.

¹³ См. также R. Trautmann, AprS. 244; J. Endzelīns, AprGr. 100.

¹⁴ Больше примеров у R. Trautmann, там же, 259; J. Endzelin, там же, 199.

¹⁵ A. Blinkena, MLLVG II 533, W. K. Matthews, SEER XXXIII 360.

28

могли возникнуть вследствие ослабления флексии прилагательных и причастий или под влиянием других языков¹⁶, а объяснить их субстантивным употреблением прилагательных среднего рода¹⁷ не позволяет значительно меньшая продуктивность такого употребления. Следовательно, нет оснований считать несогласуемые конструкции балтийских языков более поздними, образовавшимися из согласуемых. 2.2.2. Соответствия балтийским несогласуемым конструкциям¹⁸ обнаруживаются во множестве индоевропейских языков, ср. др.-слав. skorpija sėklivo; ugodno… krotostb; др.-рус. епвхъ сладко а человѣкъ падко, гот. þannu gatauran ist marzeins galgins Gal 5, 11 «ergo evacuantum est scandalum crucis», греч. οὐχ ἀγαθὸν πολυχρονίζειν, лат. mors omnium rerum extremum и др.¹⁹. Неизменяемые формы причастий среднего рода в несогласуемых конструкциях славянских языков употребляются точно так же, как в литовском, уже в древнейших памятниках, т. е. до утраты флексии несклоняемых причастий, например: др.-слав. glasъ tryby uslyšano budeť, др.-рус. головы поимано (1314 г.), др.-чеш. města bylo dobyto²⁰. Отсутствие согласования здесь также невозможно объяснить более поздними синтаксическими процессами²¹. Эти конструкции — наследие более ранних эпох развития предложения. Исторические и типологические исследования структуры индоевропейского предложения позволяют предположить, что в период индоевропейского единства предикативные формы имен, выражавшие состояние, были неизменяемыми, несогласуемыми и, вероятно, соответствовали чистым основам²². Именно такие формы чистой основы имеют балтийские и славянские прилагательные и причастия среднего рода на *-o в рассматриваемых конструкциях²³. Следовательно, неизменяемые формы причастий среднего рода в литовском языке, занимающие позицию глагола, вероятно, сочетались с именами разных родов с тех времен, когда современная флексия прилагательных еще не сформировалась, и «чистые основы имени, употреблявшиеся в предикативной функции, не согласовывались с подлежащим» (J. Kazlauskas, Ist. gr. 304)²⁴. Учитывая предикативные прилагательные-

¹⁶ влияние немецкого языка, которое Ch. S. Stang усматривает в VGr. 179 даже в таких конструкциях, как др.-прус. sta ioumas ni ast labban 57,7 (=лит. tai jums nėra gera), по нашему мнению, могло лишь стимулировать употребление форм среднего рода в древнепрусском языке с существительными и местоимениями мужского и женского рода.

¹⁷ K. Brugmann, Synt. 174–5.

¹⁸ Plg. E. Fraenkel, Baltosl. 38.

¹⁹ F. Miklosich, VGr IV 29; Ф. И. Буслаев, Ист. Гр. 446; А. А. Потебня, Зап. I–II 114 tt.; Ш 358 tt.; B. Deibrück, VS. Ш 247–248; И. Эндзелин, ИОРЯС XXII 192 tt.; O. Lagerkrantz, Präd. 19–20.

²⁰ F. Miklosich, ib. 365; А. А. Потебня, Зап. Ш 359 tt.; В. И. Борковский — П. С. Кузнецов, Ист. гр. 423 tt.; Ф. П. Филин, Происх. 495 tt.; J. Bauer, OSS II 334.

²¹ Мнение о связи несогласуемых конструкций древнерусского языка с утратой флексии причастий (П. С. Кузнецов, МИРД, III 71 tt.; С. М. Обнорский, Очерки 159; З. М. Петрова, УЗ ЛПИ ССП,36 tt.) или об их более позднем происхождении из глагольных высказываний (А. А. Шахматов, Синт. I 119, Т. П. Ломтев, Очерки 209 tt.) противоречит наличию несогласуемых конструкций уже в древнейших памятниках (ср. Ф. П. Филин, ib. 499), их распространенности в различных славянских языках и выразительным параллелям в других индоевропейских языках. О древнем характере этих конструкций см. также О. С. Мельничук, Вступ. 383; Розв. 142–3.

²² Plg. W. Lehmann, PIE, 69 tt., 199 tt., 208 su lit.

²³ О древности формы среднего рода nom.-acc. на *-o см. S. Agrell, Neutr. 18; T. Milewski, Indohitt. 22–23; V. Mažiulis, Balt. 84 tt. со ссылками на литературу; J. Kazlauskas, Ist. gr. 124. Традиционное представление о том, что конечное -a в формах среднего рода балтийских языков (gera, eita и т. д.) отражает < *-od (R. Trautmann, AprS. 244, J. Endzelīns, ИОРЯС XXII 192, AprGr. 99 tt. и др.) менее убедительно уже потому, что оно изолирует имена основ на o от остальных, форма среднего рода которых издавна считается чистой основой (ср. K. Brugmann, Grdr. II₂ 144). Флексию -d/t не подтверждают ни данные балтийских и славянских языков, ни когда-то заимствованные из балтийских имена среднего рода в финских языках, см. J. Kazlauskas, Ist. gr. 123; V. Mažiulis, ib. 85.

²⁴ На древность употребления предикативных несогласуемых форм среднего рода (например: лит. šalta, salta, gražu, др.-слав. sladko, гот. filu) указывал O. Lagerkrantz, Präd. 12, 19 tt., выдвинувший предположение, что первоначально в индоевропейском каждый предикативный прилагательный имел форму среднего рода единственного числа, а различия рода и числа возникли позднее.

29

архаичность форм местоимений и неизменяемых причастий, а также несомненные соответствия в употреблении в родственных языках позволяют считать модель (alus) gardu и её вариант (rugiai) sėjama / sėta индоевропейскими²⁵.

2.2.3.

Нетрудно заметить, что эта модель представляет собой не что иное, как номинативное предложение с несогласуемой главной частью (A. Valeckienė, DB 557). Таким образом, рассматривая употребление форм среднего рода неизменяемых причастий, мы вновь приходим к номинативному предложению, на котором основаны конструкции с действительными причастиями. Как уже отмечалось, в них действительное причастие чаще всего согласуется с именительным падежом деятеля (агенса). Однако согласуемые конструкции не единственные и, по-видимому, не самые древние. О том, что некогда главной частью номинативного предложения могли быть несогласуемые действительные причастия, не имеющие особой флексии, свидетельствует употребление их форм среднего рода с существительными и местоимениями как мужского, так и женского рода, например: broliai | seserys sėja, sėję, sėdavę, sėsią. Такое употребление, сохранившееся на большей части территории литовского языка²⁶, не может быть новым, поскольку в парадигмах склонения как прилагательных, так и причастий противопоставление родов хорошо сохраняется; его можно объяснить лишь как синтаксический архаизм и предположить, что «первоначально форма среднего рода единственного числа могла соотноситься с подлежащим любого числа и любого рода» (J. Endzelīns, ИОРЯС XXII 198)²⁷.

Наряду с двучленными высказываниями типа seserys ėjo мы имеем и одночленные с формами среднего рода, например: (сегодня) sninga, (раньше) snigė, snigdavę, (завтра) snigsią (ср.: sako par jum visą vasarą lyją Rk; kur tau neliję Ds; jau buvo praušę, kai sukilo Grž LKŽ I, 515; sniegutėlio pasnigę Lz LKT 395). Эти формы употребляются в безличном значении также в различных конструкциях с союзными словами, например: nėra kas daro, kur eina и т. п.; см. также 1.9.3. Они встречаются и в предложениях, выражающих наличие чего-либо, например: čia vabalų esą Mž; vilkų esą Rk; dabar da teip tebesa Rk; rugių nesą Slm, Vkš; labai mėlynių buvę Kp, а также с прилагательными среднего рода, например: aje gi kaip gražu būdavę Ut, ср. Jų darbai bei buriškos budavonės tikt bjauru esą bei gėda žiūrėti DonR 55. Такие предложения, из которых, по-видимому, развилось esą в качестве модального слова (ср. esą, jūs turit išeit Šk), по значению равнозначны предложениям с формами среднего рода неизменяемых причастий, ср.: kumelei nieko nešama Ds; kitiems pasaulyje esama dar blogiau LKŽ III 740; kiek čia esama nelaimių VaižgRR II 115; šiąnakt vilkų būta Plš; seniau ten būta grybų Mlt. Синтаксическая позиция форм среднего рода действительных и страдательных причастий здесь совершенно одинакова, и одни можно свободно заменять другими. Таким образом, конструкции простейшего и, по-видимому, древнейшего типа с формами среднего рода действительных и страдательных причастий по своей структуре в основном совпадают. Основу обеих составляют унаследованные со времён индоевропейского единства номинативные предложения, только в конструкциях

²⁵ Древность модели (alus) gardu подтверждается также употреблением в хеттском языке прилагательных среднего рода, например aššu «хорошее, хорошо», mekki «много», см. E. Benveniste, Hitt. 64.

²⁶ См. Z. Zinkevičius, Dial. 378–9, 381–2 и картотеку «Атласа литовского языка». Особенно широко распространены формы среднего рода действительных причастий прошедшего однократного времени; они не стали нормативными в литературном языке, вероятно, лишь вследствие выравнивания парадигмы и влияния письменного языка литовцев Восточной Пруссии, в особенности грамматики F. Kuršaitis; см. V. Rimsą, Kalbotyra XXIV (1) 80.

²⁷ Подобным образом в настоящее время употребляется форма среднего рода действительных причастий будущего времени в диалектах Lazūnai, Gudeliai, Kabeliai и некоторых других периферийных говорах литовского языкового ареала, например: tį boba būvo až pečių pruklaupį, vilkas išgąsti, rasizōji guli Lz (E. Grinaveckienė, LKK III 200); viškia pabuvai: ir pavalgi*, ir alkanā Gdlš (LKT 369). Однако такое обобщение форм среднего рода здесь могло возникнуть и позднее, вследствие застывания причастий (ср. сходное застывание форм полупричастий в Gudžiūnai, LKT 368, в Zietela, LKG II 378 и др.).

30

в конструкциях со страдательными причастиями лучше сохранилась и получила более широкое обобщение их более древняя структурная модель (т. е. с несогласуемыми формами среднего рода).

2.2.4 Дальнейшее развитие конструкций с формами среднего рода связано с включением страдательных причастий в систему verbum finitum и формированием пассива.

В восточнобалтийских языках пассив сформировался окончательно не повсеместно. В некоторых литовских диалектах (например, в южноаукштайтских и части восточноаукштайтских) он представлен только безличными конструкциями с причастиями среднего рода. Однако в жемайтских, западноаукштайтских и части восточноаукштайтских диалектов широко распространены формы пассива с причастиями мужского и женского рода. Они употребляются во многих памятниках XVI–XVII вв. начиная с самого возникновения письменности.

При формировании пассива адноминальный генитив, издавна употреблявшийся в посессивной конструкции, приобрёл значение генитива деятеля (genetivus auctoris)²⁸. Употребление генитива с причастиями на суффикс *to, приобретающими или уже приобретшими пассивное значение (особенно с теми, которые близки к существительным), отмечается также в древнеиндоиранских²⁹, греческом³⁰ и, возможно, древнеперсидском³¹ языках, однако нигде это явление не получило такого развития, как в литовском языке. Gen. auctoris был здесь обобщён как при страдательных причастиях переходных, так и непереходных глаголов, и наряду с namas tėvo statoma получили распространение конструкции типа tėvo sėdima. В тех языках, где агента действия, выраженного страдательным причастием, стали обозначать другими падежами и предложными конструкциями (также преимущественно посессивного происхождения), они иногда тоже сочетались с формами среднего рода страдательных причастий, ср. лат. dictum est a te, древневерхненем. iz ist gescriban fona dir (P. Trost, LKK III 221). Особенно широко такое употребление распространилось в русских диалектах, где способы выражения деятеля весьма разнообразны: наряду с преобладающей конструкцией Y + gen., например: мпу овцы у волка зарезано (В. А. Матвеенко, МИРД II 125), встречается и творительный падеж деятеля (деньги тестям подарено ib. 128), от+gen. (от Петьки писано ib. 130) и др. Формы среднего рода причастий в таких случаях образуются и от непереходных глаголов, например у меня в хозяйство вхожено³². Несмотря на различия в выражении деятеля, типологическое сходство этих конструкций с литовскими очевидно. Сопоставив их, W. K. Matthews, SEER XXXIII 365 пришёл к выводу, что в обеих группах языков их основу составляли безличные предложения с формами среднего рода страдательных причастий.

²⁸ О связи gen. auctoris с посессивным генитивом см. K. Brugmann, Grdr. II₂ 601; B. Delbrück, VS. I 348; E. Fraenkel, Kas. 95 с лит.; Baltosl. 37 с лит.; H. Pedersen, KZ XL 152. О gen. auctoris в латышском языке см. J. Endzelīns, LaGr. 561. На посессивное происхождение gen. auctoris в литовском указывают и притяжательные формы местоимений, выступающие в этой функции: mano, tavo atnešta (ne manęs, tavęs), ср. E. Fraenkel, Kas. 96; V. Žulys, Baltistica V (2) 170.

²⁹ K. Brugmann, ib.; B. Delbrück, AiS. 153; VS I 348; E. Fraenkel, Baltosl. 37.

³⁰ K. Brugmann, ib. 601; LB 321.

³¹ См. H. Hübschmann, Cas. 270, B. Delbrück, VS. I 348; E. Benveniste, BSL XLVIII 52 и сл. с лит. В древнеперсидском языке конструкции типа manā kṛtam по своему строению полностью соответствуют лит. māno kūrta (gen.-dat. + форма среднего рода глагольного прилагательного на *to), однако пассивный характер форм на *to в этих конструкциях в последнее время оспаривается: E. Benveniste, ib. 52–62, считает её отглагольным существительным, а саму конструкцию — посессивной; противоположную точку зрения см. у G. Cordona, Lg XLVI 1–12. Различие мнений, по-видимому, объясняется недостаточной обособленностью этой конструкции от посессивных, то есть очень ранней стадией развития пассива; D. I. Edelman, ВЯ 1974. 1 23–24, считает их пассивно-посессивными, в отличие от M. M. Guchman, Эпр. 71–72, которая строго разграничивает посессивную и пассивную конструкции. О происхождении gen. auctoris в других индоевропейских языках см. G. Cordona, ib. 2–3.

³² Н. Б. Кузьмина – Е. В. Немченко, Синт. 109; там же, с. 17–116, подробно рассматриваются пассивные конструкции русских диалектов с формами среднего рода; см. лит.

31

(например, mak būtum ne bŭtmo, ср. лит. taip nebūta, čia visai nelyta lmb), которые позднее были расширены разными падежами. Этот вывод следует дополнить: как в литовском, так и в русском языке первичными следует считать не только безличные, но и двусоставные личные конструкции с неизменяемой формой причастия, например rugiai pjauta или bambka ubūto³³.

По своему структурному типу рассматриваемые здесь конструкции напоминают эргативные, в которых агент активного действия выражен косвенным падежом, а объект — прямым (именительным)³⁴. Поскольку эргативную или близкую к эргативной структуру предложения многие исследователи реконструируют и для праиндоевропейской эпохи³⁵, иногда высказывается предположение, не являются ли конструкции с неизменяемыми формами причастий среднего рода реликтами той древней доименительной структуры предложения³⁶. Однако литовский родительный падеж, как и русский творительный, в этих конструкциях обусловлен пассивной формой неизменяемого причастия и неотделим от других случаев употребления генитива (соответственно, инструменталя) auctoris, а предложные сочетания с косвенными падежами в русских диалектах (например, у него ушло), вероятно, имеют еще более позднее происхождение³⁷. Пережитком глубокой древности можно было бы считать лишь именные конструкции, когда-то заложившие основу пассивной конструкции с косвенным падежом³⁸. Между тем сближение пассивных конструкций в литовском и русском языках с эргативными — по-видимому, такой же результат более позднего развития, как и превращение исконно номинативных конструкций с глагольными именами на суффикс to и to в эргативные в древнеперсидском³⁹ и армянском⁴⁰ языках. Также нет никаких данных, позволяющих предположить, что именительный падеж с неизменяемой формой причастия среднего рода когда-либо мог соотноситься как именительный падеж деятеля с глаголом, то есть что конструкции типа rankos kelta могли означать «руки поднимают»⁴¹. Превращение такого именительного падежа в родительный падеж деятеля было бы совершенно непонятным и необъяснимым.

2.2.5. Различия в выражении агента действия и варьирование косвенных падежей показывают, что в восточнобалтийских и славянских языках конструкции с неизменяемыми формами причастий расширялись независимо. Однако параллельное развитие этих конструкций в обеих группах языков шло в очень сходном направлении, хотя и под воздействием разных морфологических процессов.

³³ Иногда они уже в памятниках древнерусского языка расширяются агентивным творительным, например: медъ дано бысть богомъ (в тексте 1076 г., см. Ф. П. Филин, Происх. 495).

³⁴ Из-за этого типологического сходства W. K. Matthews конструкции jų laikoma arklys и т. п. прямо называет литовским «эргативом» (там же, с. 352, 364); сходным образом о русском языке пишет В. С. Храковский, ВЯ 1972, 5, с. 35 и далее.

³⁵ Plg. C. C. Uhlenbeck, IF XII 170–1; KZ XXXIX 600 tt.; H. Pedersen, Hitt. 83 tt., A. Vaillant, BSL XXXVII 93 tt., E. Laroche, BSL LVII 23 tt.; B. B. Иванов, Общ. 51 tt., A. Н. Савченко, Эрг. 74–90; Ср. гр. 364 tt.; V. Mažiulis, Balt. 79–80.

³⁶ Plg. G. Janke, Pass.; M. M. Гухман, Эрг. 68 tt.

³⁷ П. Я. Черных, Ист. гр. 281–2. Поскольку сочетания y + родительный распространились в Карелии и севернорусских диалектах, W. Veenker в Substr. 137 и далее предполагает, что их появлению способствовали финские конструкции с адессивом.

³⁸ Ср. M. M. Гухман, Эрг. 72; о литовском языке — A. Valeckienė, DB 556–7. Архаичным считается также употребление родительного падежа с отглагольными именами (nomina actionis) для обозначения деятеля, см. Э. Бенвенист, ОЛ 163–4; В. В. Шеворошкин, ВЯ 1957, 6, 89; противоположная точка зрения — C. Watkins, Remarks on the genetiv, – To honor R. Jacobson, II, The Hague, 1967.

³⁹ Д. И. Эдельман, ВЯ 1974. 1 23–24; А. А. Пирейко, Эрг. 135–141; М. М. Гухман, ib. 71–2; žr. dar 31 išn.

⁴⁰ A. Meillet, MSI, XI 375 tt., 385; Altarm. 74, 114; H. Pedersen, KZ XL 152 tt.

⁴¹ J. Kazlauskas, Ist. gr. 332–3, ср. критику этой точки зрения: A. Girdenis, V. Žulys, Baltistica VIII (2) 201.

32

2.2.5.1. В литовском языке здесь большую роль должно было сыграть исчезновение среднего рода существительных⁴². После исчезновения среднего рода существительных и большинства местоимений употребление форм среднего рода прилагательных и причастий было ограничено преимущественно предикативной функцией (субстантивированное употребление форм среднего рода сравнительно редко и непродуктивно). П. Трост убедительно показал, что в таких условиях формы среднего рода прилагательных и нев. причастий, лишившись морфологически выраженной связи с существительными (местоимениями), должны были превратиться в безличные заместители verbum finitum — предикативы⁴³. В предложении они занимали центральное положение, а связанное с ними существительное (местоимение) в именительном падеже оказывалось на периферии. Таким образом, двусоставные несогласованные конструкции приблизились к односоставным безличным.

В современном литовском языке этот процесс перегруппировки синтаксических связей ещё не завершился окончательно и не получил морфологического оформления. Существительное или местоимение, связанное с причастием прошедшего времени страдательного залога среднего рода и обозначающее объект действия переходного глагола, имеет ту же форму именительного падежа, что и в других пассивных конструкциях, например: уже и рожь сеют Pnd; скот кормят с утра Ds; картошка давно выкопана Šl; смотри-ка, украдены деньги Šmn; а свёкла вспахана? Grž и т. п. (ср. рожь посеяна, скот накормлен, картошка выкопана и т. д.); агент действия здесь может выражаться родительным падежом деятеля, например: ими содержится лошадь LKŽ VII 36; оставшимися дома испеклась картошка VaižgRR I 151; нами здесь три раза объехано Vlk; ею уплачен рубль Ktk; ими здесь было посеяно зерно Prn; им ещё куплена лошадка Vs (LKT 381); я пойду — там петли мои поставлены Rš. Двусоставная природа конструкции становится очевидной, когда объект выражен местоимением среднего рода в именительном падеже, например: это им съедено Švnč, мною всё забыто, ничего не помню Ssk, либо синонимичной ему формой мужского рода, например всё мною придумано Glv, ср. это (всё) хорошо.

Тем не менее сейчас чаще всего употребляются конструкции с формами среднего рода причастий прошедшего времени страдательного залога от непереходных глаголов и родительным падежом деятеля, например: земля высыхает и высохла Ds (LKŽ II 744); кто здесь живёт? Pl; и им едут на рынок Ktk; корове вошлось в хлев Vrn; им уже давно всталось Kt; мною повсюду жилось Alk; им уснулось / проспалось Jnš, Rk, Kš, Kn; здесь собаке бегалось Prn, Vlkn, Šlčn, Rk; им сходилось в хлев и повесилось Šd, туда домой бежалось Ob; птице приходилось бывать на дереве Vb; дождём намочило Dj.

Родительный падеж деятеля (в данном случае — субъекта состояния) употребляется и при формах среднего рода причастия прошедшего времени страдательного залога глагола быть, например: сколько там ворон! Plš; а там кто был? Dbg; дождь был Eiš; им было и ушлось Slm, Kp, а также в эмфатических застывших конструкциях, например был мужчина — пастух, и точка! Lp (LKŽ I 995), иногда вместе со вторым родительным падежом, соответствующим предикативному члену активной конструкции, например: ночью было ветрено Ob; машина была полна Rdm. Такие конструкции обозначают определённые состояния и близки к безличным. Родительный падеж личного местоимения в них иногда указывает не столько на лицо, сколько на место; например, выражения у нас уже обмолочено, посеяно, выкопано и т. п. на большой территории восточноаукштайтских говоров означают примерно то же, что и у нас уже обмолочено, посеяно, выкопано.

⁴² Ср. B. Delbrück, VS I 407 и след.

⁴³ В этом отношении точка зрения П. Троста отличается от точки зрения W. P. Matthewsa, который возводит все конструкции с формами среднего рода причастий прошедшего времени страдательного залога к безличным. Обоснованно освещая развитие двусоставных конструкций с причастиями прошедшего времени страдательного залога в направлении безличности, П. Трост вовсе не касается изначально односоставных безличных конструкций, архаичность которых, по нашему мнению, несомненна.

3. Užs. Nr. 1026

33

Поскольку конструкции с причастиями от непереходных глаголов наиболее продуктивны, по их образцу перестраиваются синтаксические отношения и в конструкциях с формами среднего рода причастий прошедшего времени страдательного залога от переходных глаголов. Именительный падеж, прежде бывший одной из основных частей двусоставной пассивной конструкции, теперь становится зависимым от безличной формы причастия прошедшего времени страдательного залога, образующей ядро предложения, и выражение им пишется письмо, прежде равнозначное письмо (есть) им пишется, приобретает то же значение, что и (им) пишется письмо, ср. их ждут гости (не гости!). Иными словами, бывшее подлежащее становится дополнением, а двусоставная личная конструкция — односоставной безличной⁴⁴. Поэтому именительный падеж в этих конструкциях иногда уже заменяется винительным падежом объекта, например с мёдом из дупел поднимаются Lp⁴⁵, а форма родительного падежа объекта уже вполне регулярна, например: матери их ждали Kp, щук выловлено Vrn, им было найдено денег Rd. Синтаксические отношения перегруппированы подобно тому, как и в конструкциях с инфинитивом, например, колодезную воду полезно пить^⁴⁶, где именительный падеж, первоначально связанный с формой среднего рода предикативным отношением, стал зависеть от инфинитива⁴⁷ и синонимичен винительному падежу, ср. колодезную воду полезно пить^⁴⁸. Употребление именительного падежа объекта при инфинитиве и деепричастиях в восточных и южных аукштайтских говорах (например: где тут лошадь получила, дом строя, много досок нужно JaBIrR I 560) способствовало сохранению именительного падежа с соответствующим значением и при формах среднего рода причастий прошедшего времени страдательного залога.

2.2.5.2. В славянских языках развитие конструкций с формами среднего рода прилагательных и причастий

проходило под влиянием другого морфологического процесса, а именно образования местоименных флексий прилагательных и причастий. Получив местоименные окончания, атрибутивные прилагательные и причастия формально отделились от предикативных. Хотя средний род существительных в славянских языках сохранился, формы nom.-acc. sing. среднего рода предикативных прилагательных на -o, -e (например: старослав. gorbko, drevlje, древнерус. зъло, добро, бѣрзо^⁴⁹), сохранившие древнее окончание именной основы, были дифференцированы от склоняемых местоименных прилагательных, согласуемых с существительными среднего рода. Поскольку формы nom.—acc. среднего рода с древних времён могли употребляться безлично и иметь значение, близкое к наречиям (K. Brugmann, Grdr II₂ 688 и след.), то, отделившись от остальных прилагательных, они легко превратились в особые наречия состояния — предикативы. В таких условиях старые двусоставные несогласованные конструкции, например древнерус. поручено же быть ему стража (П. Я. Черных, Ист. гр. 281) или древнечеш. města bylo dobyto (J. Bauer, OSS II 334), со временем стали пониматься как односоставные безличные, а именительный падеж (стража, města) — как зависимый от несклоняемого предикатива (поручено, dobyto). Последствия были сходны с теми, что наблюдаются в литовском язы-

⁴⁴ Винительный падеж в функции прямого дополнения в таких конструкциях рассматривают B. Larin, LKK VI 100 и след.; J. Balkevičius, Sint. 189—190.

⁴⁵ Ср. E. Fraenkel, Baltosl. 39; N. Sližienė, LKG II 53.

⁴⁶ О структуре и употреблении этих конструкций см. J. Jablonskis, RR I 161—162, 325, 328, 454, 458, 461—462, 560—564; E. Fraenkel, Kas. 14—16; Б. А. Ларин, LKK V 100 и след.; J. Balkevičius, Sint. 85—86, 115; A. Senn, Hdb. I 467—8; A. Laigonaitė, LKG I 183; A. Piročkinas, Kalbotyra XXII (1) 61—69; J. Otkupščikovas, Dar kartą apie konstrukciją reikia vaikai guldyti, — Leksikos ir sintaksės klausimai, Šiauliai, 1974, 151 и след. с лит.

⁴⁷ J. Endzelīns, LjaGr. 553—554; V. Kiparsky, Baltistica V (2) 147; иное мнение у Б. А. Ларина, LKK VI 103 и след.

⁴⁸ Об отношении конструкций с именительным и винительным падежами см. J. Otkupščikovas, ib.

⁴⁹ О них см. K. Brugmann, Grdr. II₂ 691; A. Meje, Общесл. 378; П. С. Кузнецов, Ист. морф. 140, В. И. Борковский — П. С. Кузнецов, Ист. гр. 321.

34

борьбе: распространение односоставных конструкций с формами бесполых причастий непереходных глаголов (например: рус. диал. бежано со сковородкой⁵⁰, старочеш. by na lov… jėno, prošeno mne⁵¹), их употребление с косвенными падежами деятеля и предлогами (рус. диал. у волков тут хожено, у них уехано⁵²), замена именительного падежа винительным. Например, в северо-западных говорах русского языка наиболее распространённые конструкции типа изба поставлено в настоящее время уже можно считать безличными конструкциями с объектным именительным падежом⁵³, а наряду с ними гораздо шире, чем в литовском языке, употребляются соответствующие конструкции с винительным падежом: его убито, подошву оторвано⁵⁴; в украинском языке конструкции типа мене підбито, засвидетельствованные с XIV в., теперь вполне регулярны⁵⁵; сходным образом в польском языке, например, wzięto go, podano herbatę и т. п.⁵⁶ Морфологизация объекта, зависящего от безличной формы бесполого причастия, здесь зашла ещё дальше, чем в литовском языке.

Синтаксические отношения сходным образом перегруппировались и в конструкциях типа надо трава косить⁵⁷, в которых именительный падеж также стал зависеть от инфинитива и выступает синонимом винительного падежа⁵⁸. Винительный падеж объекта употребляется с безличными формами глаголов и в других индоевропейских языках (оскско-умбрском, латинском, греческом, кельтских)⁵⁹.

Таким образом, литовские конструкции с формами бесполых причастий по своей структуре и тенденциям развития в основном соответствуют славянским и имеют параллели в других индоевропейских языках. Заметнее всего они отличаются лишь своими модальными значениями.

2.3. Формы бесполых причастий имеют модальные значения, сходные со значениями NN с действительными причастиями. Они также обозначают:

1) пересказанное, непосредственно не пережитое действие или речь и мысли другого лица, например: говорят, там давно уже никто не живёт Kp; Вилиус Каралюс знает, что здесь ещё есть одна комната SimonVK II 373; подумаешь, сколько всего пережито Virškūpėnai LKT 290; говорят, пятерых (волков) съедено Al; говорят, ими украдено Dgl; говорят, я ошибся Kš;

2) сомнительное, приблизительно известное действие, например: на той стороне реки, говорят, есть хорошие пастбища Jnšk; здесь, должно быть, и грибов собирают Kp; пришлось ехать далеко, в города, чтобы привести

⁵⁰ Н. Б. Кузьмина — Е. В. Немченко, Синт. 18.

⁵¹ J. Bauer, TLP II 234; OSS II 334.

⁵² А. А. Потебня, Зап. III 344; П. Я. Черных, Ист. гр. 281—2; В. И. Борковский — П. С. Кузнецов, Ист. гр. 427; И. Б. Кузьмина — Е. В. Немченко, Синт. 17 tt.

⁵³ И. Б. Кузьмина — Е. В. Немченко, Синт. 47 tt., 51, 56 tt.

⁵⁴ В. А. Матвеенко, МИРД II 103 tt.; Slavia XXIX 352 tt.; И. Б. Кузьмина — Е. В. Немченко, Синт. 37 tt. su lit.

⁵⁵ А. А. Потебня, Зап. III 342; В. А. Матвеенко, Slavia XXIX 352; Ф. П. Филин, Происх. 497.

⁵⁶ A. M. Lewicki, Geneza struktur typu „Podano herbatę“ PJ 1966 5, 207; В. И. Собинникова, OSS II 359—363; dél baltarusių, lenkų ir kitų k. žr. dar. E. Fraenkel, Baltosl. 39.

⁵⁷ О происхождении этих конструкций из дворных предложений см. А. А. Потебня, Зап. I—II 405 и след.; П. Я. Черных, Ист. гр. 288; В. И. Борковский, Гр. I 338—51; В. И. Борковский — П. С. Кузнецов, Ист. гр. 455—9; V. Kiparsky, ZfSPh XXVIII 333—42; XXXIII 263—266; Baltistica V (2) 141—8 с лит. Именительный падеж в объектном значении считает архаичным и объясняет влиянием доисторического субстрата B. Larinas, LKK VI 104—6 (критику этой точки зрения см. G. Jacobsson, Zur Frage von Nominativ als Kasus des direkten Objekts in Slavischen, Lingua viget, Helsinki, 1964, 71—82; Ф. П. Филин, Происх. 488, V. Kiparsky, Baltistica V (2) 145). Ф. Филин, там же, 490 и след., полагает, что эта конструкция в северных говорах русского языка может быть новообразованием местного происхождения и не связана с соответствующими балтийскими конструкциями.

⁵⁸ См. И. Б. Кузьмина — Е. В. Немченко, Синт. 46 с лит.

⁵⁹ H. Hirt, IdgGr. VI 15—6 с лит.

3*

35

везти соль Btg; видимо, сосен было много Sd; может, и моя тут натоптала Rdn; его (озеро) было большим, да оно зарастёт Zr; может, собака укусила неподалёку от глазка Ob;

3) действие, обнаруженное неожиданно в момент речи и часто вызывающее удивление, например: сватов вошли внутрь, оглядываются — оказывается, здесь две девушки Ds; глядь — уже и здесь пашут Kp; глядишь — его ещё живьём несут BM 18; захожу, а она уже ушла в лес Nmn; карлик… зовёт девушку, та не откликается, смотрит — а косточки сложены Vėžionys (LKT 378); посмотри, сколько ульев наставили — весь садик заставлен Vnd (LKT 222); баба… вышла, собирает урожай — в избе воды налито Rš (LKT 337); а конь фыркнул, и я очнулась — оказывается, я спала StIm (LKT 316); находит гречишку, открывает, видит — мяса много положено Spitrėnai (LKT 324);

4) действие, выясняемое или предполагаемое по результатам, например: Здесь корову пасли, видно, как натоптано Skp; по дороге лишь одни колеи — видно, я проехал Btg; нищий посидел у пня, огонь разводил, а потом ушёл дальше Pšl; здесь заяц лежал, здесь лиса кусала — я всё вижу — здесь мой дом — деревья Vlk; видно, он, чёрт, тут побывал Onš; что же у нас тут было — вся дорожка измята? Kč (LKT 380).

Совпадая с основными модальными значениями NN, формы среднего рода ед. числа нев. причастий различаются по своей продуктивности. Чаще всего эти формы употребляются в значениях действия, предполагаемого по результатам, или неожиданно обнаруженного в момент речи (3, 4), тогда как значения пересказываемого и сомнительного действия (1, 2) встречаются реже, выражены менее отчётливо и как будто вторичны. Таким образом, соотношение продуктивности между обеими связанными друг с другом группами значений здесь обратное по сравнению с действ. причастиями. Границы между отдельными значениями нечётки: нередко одна и та же конструкция обозначает одновременно действие, предполагаемое по имеющимся результатам, и сомнительное действие (например, видно, он тут и полежал, и выпил Šrv), либо пересказываемое действие, предполагаемое по определённым следам (например, посмотрев на их следы, говорит, что здесь прошёл человек Ktk) и т. п. Значение действия в прошлом, предполагаемого по результатам, особенно обычно для форм среднего рода ед. числа нев. причастий прошедшего времени и непосредственно связано с характерным для этих причастий в целом результативным значением: образуя сложные времена пассива, они также выражают «действие в прошлом, последствия которого актуальны в настоящем» (N. Slėžienė LKK XV 81). Кроме того, формы среднего рода ед. числа нев. причастий гораздо чаще, чем именительные формы действ. причастий, употребляясь без связки, не имеют какого-либо конкретного модального значения. Однако совпадение основных модальных значений позволяет употреблять их в тех же контекстах, что и формы NN, и считать их синтаксическими синонимами последних.

2.4.1. По распространённости в современных литовских диалектах формы среднего рода ед. числа нев. причастий, употребляемые в указанных модальных значениях, заметно отличаются от форм действ. причастий (см. рис. 2). В жемайтском диалекте, образующем важнейший очаг NN, они либо вовсе не употребляются (в центральной части), либо встречаются редко, спорадически (на северной и южной окраинах). Чаще всего нев. причастия употребляются в значении NN в восточных, южных и западных аукштайтских диалектах — и именно в тех местах, где NN нехарактерна. Особенно следует отметить продуктивность форм среднего рода ед. числа нев. причастий на самом юге Литвы (к югу от Лаздияй, Алитуса, Варены), где причастия действительного залога настоящего и будущего времени в значении NN вообще не употребляются. Только в северной части литовского языкового ареала, и особенно в северо-восточном углу, формы действ. и нев. причастий в значении NN употребляются параллельно. В этом ареале можно заметить и некоторое разграничение их значений: конструкциями с формами среднего рода ед. числа нев. причастий чаще обозначается действие, предполагаемое по определённым следам или результатам, либо обнаруженное неожиданно, тогда как действ. причастиями, выступающими в функции косвенного наклонения, — пересказываемое или сомнительное действие.

36

Рис. 2. 1. здесь живут, жили 2. чтобы здесь жили

2.4.2. Совпадение основных модальных значений действ. и нев. причастий при различии ареалов их употребления служит важным аргументом в пользу связи NN с другими случаями предикативного употребления причастий. Если бы мы считали, что косвенное наклонение непосредственно развилось из конструкции именительного падежа с причастием (VD) или винительного падежа с причастием (GD), было бы совершенно непонятно, как те же значения могли появиться в разных ареалах у форм среднего рода ед. числа нев. причастий, которые в конструкции VD вовсе не употребляются, а в GD встречаются лишь редко и спорадически (например: придя, я нашёл также Антанаса, приехавшего Jrk; нашёл — хлеба принесено Vžns). Одинаковые значения не могли возникнуть случайно, а считать их архаичными не позволяют данные других индоевропейских языков, особенно древнейших засвидетельствованных⁶⁰. По-видимому, они возникли в определённый период, когда менялся характер предикативного употребления как действительных, так и страдательных причастий. Предпосылки этого процесса создали более общие изменения во взаимоотношениях и структуре именного и глагольного предложений. После того как древние именные предложения были включены в глагольное предложение, многие предикативные причастия остались в стороне от него. Одни из них закрепились в идиоматических или полуидиоматических выражениях, другие приобрели модальные значения и таким образом получили новую семантическую интерпретацию в изменившейся синтаксической системе. Формирование модальных значений причастий обусловил целый комплекс внутренних и внешних условий.

3. ФОРМИРОВАНИЕ МОДАЛЬНЫХ ЗНАЧЕНИЙ

3.1. Склонность употреблять в модальных значениях именные формы глагола, утрачивающие свою первоначальную функцию, довольно часто проявляется в истории индоевропейских языков. Среди многих подобных случаев прежде всего следует упомянуть включение причастий, а позднее супина, в парадигму оптатива балтийских языков. Перифрастический оптатив славянских языков (например, рус. дал бы) также образован из превратившихся в причастия глагольных прилагательных с суффиксом -l и вспомогательного глагола¹. Те же причастия на -l, утратив флексию, в болгарском языке превратились в пересказывательное наклонение и эвиденциаль (см. 3.6.1 и далее). В греческом и латинском языках косвенная речь выражалась инфинитивами (так называемый infinitivus narrationis), то есть также формами именной природы². В целом, когда какая-либо глагольная форма начинает исчезать и её продуктивность снижается, обычно активизируется её употребление в различных модальных значениях³. По мнению Й. Куриловича (Infl. cat. 136 и далее), даже древний оптатив возник из вторичного, модального употребления индикатива после того, как его первоначальную функцию индикатива переняли другие формы.

3.2. С тенденциями модального употребления именных форм глагола связано то обстоятельство, что действие, воспринятое не непосредственно, во многих языках выражается

⁶⁰ Морфологизация модальных значений в индоевропейских языках — явление не очень древнее: в хеттском языке имеются только индикатив и императив, в других языках, хорошо сохранивших архаическое состояние, обнаруживается ещё по крайней мере одно древнее наклонение, поэтому для периода общности индоевропейских языков обычно реконструируют систему не более чем из трёх наклонений; ср. A. Hahn, Subjunctive and Optative, New York, 1953, p. 56; J. Gonda, The character of Indo-European moods, Wiesbaden, p. 1956; J. Kuryłowicz, Infl. cat. 136; A. Erhart, SPFF A XX (1972) 23; P. Lehmann, PIES 105–6; иное мнение (4 наклонения) — A. Сабченко, Ср. гр. 288 и далее. В этих обстоятельствах нет оснований считать модальное значение причастий литовского языка первоначальным (С. И. Груздева, ВЛУ XX 129–30).

¹Ср. K. Brugmann, Grdr. II 3² 873–4; B. Delbrück, VS. II 409; В. И. Борковский – П. С. Кузнецов, Ист. гр. 288; J. Kuryłowicz, Infl. cat. 137.

²A. Meillet – J. Vendryes, Traité 672 и далее.

³Ярким примером здесь может служить модальное употребление аориста в сербохорватском и отчасти болгарском языках, засвидетельствованное с XV в. См. М. Деянова, ССб 63 и далее.

38

перфектом. Перфект литовского языка образуют действительные и страдательные причастия с глаголом būti, и его связь с NN очевидна (см. 1.8.2 и след.). Новые формы перфекта, включающие причастия и другие отглагольные имена, в некоторых славянских (болгарском, македонском⁴) и романских (французском, итальянском, испанском) языках⁵ также обозначают действие, о котором узнали из чужих слов и которое пересказывают. О том, что такое употребление перфекта довольно древнее, свидетельствует древнеиндийский язык, в котором перфект (в отличие от аориста и имперфекта) уже в ведийский период обозначал действия, свидетелем которых говорящий не был, о которых он узнал косвенно, опосредованно⁶. Как известно, индоевропейский перфект (а также его более поздние перифрастические разновидности в отдельных группах языков) обозначал состояние, возникшее в результате предшествующего действия и существующее в настоящем. Исходя из этого, одни исследователи связывали его модальное употребление со значением предшествующего действия⁷, другие — со значением состояния⁸. Изучение истории перфекта в греческом и древнеиндийском языках⁹, где его формы сохранились лучше всего, а также так называемых претерито-презентных глаголов германских языков¹⁰ показало, что значение состояния является первичным, а возникновение значения действия в прошлом и включение перфекта в систему глагольных времен — явления более поздние¹¹. Ввиду такого значения, корневого вокализма o и других обстоятельств неоднократно высказывалось предположение, что перфект произошел от отглагольных существительных¹². В последнее время J. Kurylowicz (Apoph. 41 и след., Infl. cat. 61 и след.) и C. Watkins (IdgGr. III 1 105 и след.) подкрепили гипотезу именного происхождения перфекта методом морфонологической реконструкции. Таким образом появились новые аргументы в пользу того, что склонность употреблять перфект в значении NN по меньшей мере косвенно обусловлена его именной природой. В других языковых семьях пересказанные факты также принято обозначать формами именного происхождения. Например, формы «очевидно не засвидетельствованного прошедшего времени» тюркских языков с -gan, -myš, первоначально имевшие перфектное значение, возводятся к причастиям¹³. В средневековом арабском языке при передаче косвенной речи verbum finitum заменялся именами, обозначающими действие¹⁴; сходным образом в некоторых кавказских языках употребляются отглагольные имена или формы, произошедшие от них¹⁵. То обстоятельство, что литовский

⁴ См. 3.6.1.

⁵ Meyer–Lübke, Grammatik der romanischen Sprachen, III, Leipzig, 1899, § 107; O. Grünenthal, KZ LXIII 135 su lit.

⁶ Žr. J. S. Speyer, VedS. 175; J. Lohmann, KZ LXIV 42; J. Bloch, MSL XIV 48; L. Renou, La valeur du parfait dans les hymnes védiques, Paris, 1925, p. 87.

⁷ L. Renou, ib. 88. J. Kurylowicz, BPTJ XXIX 29–30. J. Kurylowicz считает образование модального употребления общей тенденцией развития перфекта в индоевропейских языках, возникающей вследствие превращения вторичной функции перфекта («действие, предшествующее моменту речи») в основную.

⁸ O. Grünenthal, KZ LXIII 135 и след. W. Fiedler, ACB VI 369, объяснял модальное употребление перфекта тем, что он связывает между собой две временные плоскости.

⁹ J. Wackernagel, Studien zum griechischen Perfektum, Göttingen, 1904; P. Chantraine, Histoire du parfait grec, Paris, 1927; L. Renou, там же.

¹⁰ Э. Бенвенист, ОЛ. 144 tt.

¹¹ Ср. J. Wackernagel, Vorles. I 166 и след.; Э. Бенвенист, ОЛ. 217, J. Kurylowicz, BPTJ XXIX 28; А. Н. Савченко Ср. гр. 326.

¹² Ср. O. Grünenthal, KZ LXIII 133 и след.; H. Hirt, IdgGr. IV 273 и след. Иное мнение см. у J. Lohmann, KZ LXIV 42 и след., 48, где модальное употребление перфекта связывается только с его семантикой, безотносительно к генезису форм.

¹³ Н. З. Гаджиева, Очн. 179–180 su lit.

¹⁴ Б. М. Гранде, Введение в сравнительное изучение семитских языков, Москва, 1972, p. 397.

¹⁵ H. Vogt, IF LII 245 и след., J. Lohmann, ib. 43 и след.; об отношении так называемых результативных форм I глагола в грузинском языке, обозначающих действия, о которых узнали из чужих слов или заключили по их результатам, к латышской косвенной наклонности см. У. Д. Салхучиашвили, Sintagmatika 146–149.

39

то, что в языке значение косвенного наклонения получили причастия, большинство которых также обозначает результативное состояние, по-видимому, не случайно, а обусловлено более общими закономерностями семантического развития.

3.3.1. Характерное для литовского языка NN значение пересказываемого, косвенно воспринимаемого действия в других индоевропейских языках чаще всего выражается оптативом. Зачатки такого употребления замечены уже в памятниках древнеиндийского языка, где оптатив, по словам Й. Гонды, позволяет осторожнее, с известной оговоркой описывать действие, подчеркивая субъективное содержание сообщения¹⁶. В греческом языке оптатив также имел оттенок осторожности, сдержанности и мог обозначать действие, достоверность которого говорящий не гарантирует. В эпосах Гомера оптатив лишь начинает употребляться для передачи косвенной речи¹⁷, но позднее, примерно со времен Геродота, становится вполне обычным¹⁸. Выражение косвенно воспринятого или нереального действия посредством конъюнктива, в состав которого вошел древний оптатив, получило еще более широкое распространение в латинском языке и отчасти было унаследовано романскими языками¹⁹. В этом значении оптатив обобщился и в германских языках²⁰. Связь косвенного наклонения литовского языка с оптативом проводил Й. Казлаускас Ist. gr. 402–3. Он полагал, что значение пересказываемого действия когда-то имели реконструированные Ч. С. Стангом NTS XVIII 348–56 перифрастические формы оптатива, состоявшие из вспомогательного глагола и причастия, например: *bi negelbas, *bi nekėlęs (= ст.-слав. ašte bi bylъ); после того как оптативное значение перешло на причастие, bi или be отпали, и таким образом перифрастический оптатив превратился в NN. Реконструкция перифрастического оптатива, несомненно, важна для генезиса NN: из этого можно заключить, что сложные глагольные формы с причастиями употреблялись в доисторическом прошлом балтийских языков и имели модальное значение. Однако частица bi, произошедшая от вспомогательного глагола, сохранилась во многих исторически засвидетельствованных формах литовского оптатива, в состав которых входит супин; следовательно, до того как супин утвердился в оптативе, она еще не исчезла. Само причастие было вытеснено супином из перифрастических форм оптатива, поэтому и оно не могло остаться единственным носителем оптативного значения. Перифрастические формы оптатива в славянских языках, по строению соответствующие литовским, значения NN не имеют. При таких обстоятельствах происхождение NN непосредственно от перифрастического оптатива представляется невозможным. На наш взгляд, перифрастический оптатив мог лишь косвенно содействовать формированию модального употребления других причастий, употреблявшихся со вспомогательными глаголами или без них.

3.3.2. Связи между оптативным и транслятивным (пересказ действия), а также дубитативным (сомнение) значениями заметны и в истории самого литовского языка. В «Жемчужине» С. Вайшнораса и других сочинениях перифрастические формы сослагательного наклонения, образованные из būti в сослагательном наклонении и причастий наст. вр. действ. залога, иногда употребляются для пере-

¹⁶ J. Gonda, The character of the Indo-European moods, Wiesbaden, 1956, p. 61. Autorius duotuose pavyzdžiuose optatyvas maždaug atitinka lie. NN ir gali būti ja verčiamas, pvz., skr. gacchet kadācit, „ji ateisianti kada nors“. Žr. dar E. Fraenkel IF XLVI 44–5 su lit.

¹⁷ Обычно в косвенных вопросах (J. Gonda, ib. 124), где он может переводиться на литовский и посредством NN, и сослагательным наклонением, ср. φ 368: ἐφρόντο τίς εἴη «они спрашивали, кто он есть» или «кто бы он был».

¹⁸ B. Delbrück, VS. III 287; H. Hirt, IdgGr. VII 206; P. Chantraine, Le Grec et la structure des langues modernes, – Language, TCLG IX, 1959, p. 28; J. Gonda, ib. 125–6; Л. Ф. Лосев, О законах сложного предложения в древнегреческом языке, – Статьи и исследования по языкознанию и классической филологии, Москва, 1965, p. 42–43, 47.

¹⁹ A. Meillet–J. Vendryes, Traité 674–5; J. H. Schmalz–J. B. Hofmann, Synt. 568 su lit.

²⁰ P. Diels, KZ XLI 194–8; H. Hirt, Urg. III 207.

40

рассказывая о неправдоподобных или, по мнению автора, спорных вещах, то есть совершенно так же, как NN, например: mokinį ir kaip būk Sacramentai butu malone duda 120₆₋₇; anis saka jįdant žodzczei Christaus… isch akiu ir dhumu butu addeti 160₆; apreiškimu isch dangaus laukie / per kurius Diewas iusamp / buk silingas butu essas ant ischganima 120₁₄; kaip nessa butu galeie buti / idant Dwassia… ne butu priminusi / kad tokia ijednones affiera butu tureiussi buti PM 9₁₇, 21. В придаточных частях сложноподчиненных предложений ими выражаются также сомнительные положения, например: regisi jog nūdemais Misschos affiera nepareitusi kunigistosp MT (PM) 7₇. Подобным образом формы сослагательного наклонения употребляются и в современном языке, ср. спросил, кто бы он такой был (наряду с essą).

С другой стороны, в сочинениях С. Вайшнораса NN без связки иногда употребляется вместо перифрастических форм сослагательного наклонения, например: Nessa kad tokios treczoses nübūtas / po schei gjwatai priwalu essa (= было бы) / tikek tam S. Powilas butu te pacze / … neuschnmirches PM 33₁₈, 22; schitatai wiss teip… stipru ira / kaip buk Diewas patsai Baszniczioje pribudams dargs bei ischpildas (= совершал бы и исполнял) 109₁₆. То же значение могут иметь и полупричастия, которые у С. Вайшнораса местами вообще употребляются вместо форм среднего рода причастий (ср. 1.5.2), например: tatai tur nusidūti ne tū budu / kaip buk dinkscze reikalingas slusbas priwalu sant ant to tiketies 202₁₂.

Формы NN и сослагательного наклонения встречаются параллельно в придаточных частях сложноподчиненных предложений, зависящих от одних и тех же глаголов и имеющих одно и то же функциональное значение, например: (католики) netikumus statczei uschstoie taridami… jog ipaczia wiera ing Christu / buk nesanti dalis Pakutos. Buk pakuta darantiemus gan butu gailessia 148₁₃–₁₅. Tūbudu nessa / uredwi Christaus daugi ira nutraukema / kaip butu jo kenteimas netobulas ganpadarinas usch griekus essas… Ir buk kenteimas bei kraujes jo / nepakan̆kancziu uschmokejmu atpirkima mussu essas. Ir dali nekure mussu ganpadarimui buk palikes 264–264ₐ. Такое синонимичное употребление NN и сослагательного наклонения в некоторых случаях, возможно, отчасти объясняется тем, что ими переводились, по всей вероятности, глаголы одного и того же наклонения (конъюнктива). Тем не менее точки соприкосновения между обоими наклонениями очевидны; они существуют и в современном языке, поэтому влияние форм перифрастического оптатива на распространение модального употребления действительных причастий вполне возможно.

3.4.Очень большую роль в «закреплении» значения пересказываемого или предполагаемого действия за именительными формами действительных причастий должны были сыграть VD (nominativus cum participio) и другие, вероятно еще более древние конструкции, в которых предикативные причастия следовали за глаголами речи или психического восприятия: он говорил (si), (что) ходил (см. 1.7.2). В них основную информационную нагрузку обычно несут причастия, тогда как глаголы, формально образующие основу предложения, указывают лишь на источник информации или на тот или иной ее модальный аспект. В связи с таким значением глаголы речи в предложениях, передающих косвенную речь, склонны превращаться во вводные слова, модальные слова или даже в особые частицы (ср. рус. мол из молвити). Следовательно, значение пересказываемого действия легко могло связаться с самими предикативными причастиями и перейти в предложения, где они издавна употреблялись в позиции verbum finitum без глаголов сообщения или психического восприятия, например: он ходил-

²¹ Panašiai 160₉, PM 24₂₃.

²² По-видимому, без какого-либо влияния языка оригинала, ср. Denn wann eines solchen dritten Zustands nach diesem Leben vonnöthen (J. Vietor, см. W. Witte, Der Uebersetzer Simon Waischnoras d. Ae., Braunschweig, 1931, p. 104, 115; латинский текст совершенно иной). Подобным образом MT 202₁₁–₁₃.

41

ся. Унаследованная из далёкого прошлого конструкция GD также могла стимулировать употребление причастий для обозначения пересказываемого действия. Влияние этих конструкций хорошо объясняет тот факт, что значение пересказываемого действия наиболее характерно для именительного падежа действительных причастий, тогда как формы среднего рода единственного числа страдательных причастий, не связанные с конструкциями VD и GD, имеют это значение значительно реже (ср. 2.3).

Все рассмотренные здесь обстоятельства благоприятствовали формированию модального употребления причастий. Однако они всё ещё не позволяют окончательно ответить на вопрос: почему именно в восточнобалтийских языках предикативные причастия приобрели значение косвенного наклонения?²³ В славянских языках существовали очень сходные условия: там причастия также могли выполнять предикативную функцию, когда-то употреблялись конструкции GD и VD, но NN не сформировалось. Правда, употребление причастий в славянских языках в целом уже, чем в балтийских, а в германских языках оно ещё более ограничено. Однако в греческом и индоиранских языках, где система причастий богата и развита и их предикативная функция также сохранилась, причастия не имеют значения пересказываемого действия. По-видимому, формированию NN в восточнобалтийских языках способствовали не только рассмотренные внутренние, но и определённые внешние условия.

3.5. Уже в 1935 г. П. Арумаа обратил внимание на сходство латышского косвенного, или пересказывательного, наклонения и эстонского modus obliquus (kaudne kõneviis, далее также называемого косвенным наклонением)²⁴. В эстонском языке неизменяемые формы действительных причастий на -vat (например: tulevat «возвращается, будет возвращаться», töötavat «работает, будет работать») обозначают действие, о котором говорящий узнал от другого лица, и употребляются в прямой речи для пересказа услышанного откуда-либо или от кого-либо, например, meie töötavat halvasti «мы, мол, плохо работаем»²⁵. Как и в литовском и латышском языках, причастие глагола lentu «быть» olevat здесь может выступать эквивалентом вспомогательного глагола и вместе с причастиями на суффикс -nud образовывать перифрастические формы прошедшего времени косвенного наклонения, например, mina olevat kirjutanud «я (оказывается, мол) писал» (Э. Пялль, ib. 156), ср. латыш. es esot rakstījis. Э. Мэттьюс сопоставлял такие эстонские конструкции с модальным употреблением форм среднего рода единственного числа страдательных причастий в литовском языке (например, mūsų tėvelių visos tos giesmės mokėta «все те песни наших отцов были выучены») и пришёл к выводу, что последнее явление автохтонно и не зависит от влияния других языков (SEER XXXIII 370). В. Пизани сравнивал эстонское косвенное наклонение с формами действительных причастий восточнобалтийских языков, имеющими соответствующее значение. Из-за сходства значения и структуры он предлагал считать восточнобалтийское NN заимствованием из прибалтийско-финских языков или древней общей изоглоссой, унаследованной от предков современных финнов и эстонцев²⁶. И. Марван, критически оценивая гипотезу В. Пизани о заимствовании NN из финских языков, указал на различия в структуре эстонского и восточнобалтийского NN: причастие, образующее эстонский modus obliquus, с формантом -vat имеет форму партитива и отличается от причастий на -van, употребляемых в конструкциях, соответствующих литовским GD и VD²⁷. Воздействие финских языков на восточнобалтийское косвенное наклонение, по мнению И. Марвана,

²³ И. Марван, Baltistica V (1) 18.

²⁴ Статья, опубликованная в «Eesti Keel» в 1935 г., № 4–6, на которую ссылается Я. Ломанн, KZ LXIV 46.

²⁵ Э. Пялль, Учебник эстонского языка, Таллин, 1955, p. 155; А. Каск, ЯН СССР III 48.

²⁶ V. Pisani, Zu einer Baltisch–Estfinnischen Partizipialkonstruktion, — Rakstu krājums J. Edzelīnam, Rīgā, 1959, p. 215 tt.

²⁷ И. Марван, Kalbotyra IV 35–37; Baltistica V(1) 18. Не учитывая этого различия, А. Соважо, BSL L 208, выводит эстонский modus obliquus из таких конструкций GD, как näin isän tulevan «вижу, как отец приходит».

42

следует считать вторичным, модифицирующим фактором, а внутренние, системные условия — первичными. Эта точка зрения, которую подкрепляют и другие параллели между балтийскими и финскими языками, имеет большое значение и помогает лучше понять формирование восточнобалтийского NN.

3.5.1. В прибалтийско-финских языках пересказываемое действие обозначается формами различной морфологической природы и происхождения. Помимо причастий на -vat, в эстонском языке в значении NN употреблялись отглагольные производные на -ma (А. Соважо, BSL L 208). NN образуют также инфинитивы на -da, которые в письменных источниках до начала XX в. были даже более распространены, чем причастия на -vat, и лишь в последние десятилетия вытесняются из литературного языка²⁸. Эти инфинитивы также не связаны с конструкциями типа GD и VD; их модальное употребление А. Соважо (там же, 208–209) объясняет тем, что инфинитиву вообще свойственно значение неопределённости, неуверенности. В ливском языке, обладающем многими архаическими чертами и древними контактами с балтийскими языками²⁹, формы NN снова иные: они развились из названия деятеля (nomen agentis) на -iji и образуют парадигмы настоящего-будущего и перифрастического прошедшего времени, например: ta lu’ggiji «он, мол, читает», ta vol’ lu’ggiji «он, мол, читал»³⁰. Почти все форманты NN прибалтийско-финских языков фонетически сходны с суффиксами балтийских причастий, обозначающих пересказываемое действие, ср. эст. -vat и латыш. -ot, эст. -ma и лит. причастия настоящего времени страдательного залога на -mas, -ma, лив. -iji и латыш. причастие прошедшего времени на -ujis (rakstījis), хотя по происхождению они, по-видимому, никак не связаны. Наблюдались и другие случаи сходства морфологических формантов разного происхождения в прибалтийско-финских и балтийских языках, ср. иллативы с формантом -n, возникшие особым образом в обеих языковых семьях (А. Сабаляускас, LKK VI 112 со ссылками).

В других прибалтийско-финских (как и вообще финно-угорских) языках NN не употребляется, и нет никаких данных, позволяющих предположить, что некогда оно там существовало, а затем исчезло. Напротив, разнообразие форм скорее указывает на то, что это наклонение получило морфологическое оформление уже в период существования отдельных прибалтийско-финских языков.

3.5.2. Как в балтийских, так и в прибалтийско-финских языках для выражения пересказываемого действия использовались глагольные имена: причастия, «деепричастия» и инфинитивы. Финские языки в целом отличаются богатой системой причастий и инфинитивов³¹ и широким их употреблением, во многом близким к балтийским языкам. Причастия здесь являются основным средством выражения вторичного действия в предложении; кроме того, они часто могут иметь отдельного агента действия и выступать эквивалентами verbum finitum³². Многие финские причастные конструкции (например, высказывания типа GD и VD³³) по своей исходной структурной модели соответствуют балтийским. По примеру восточнобалтийских языков в эстонском сформировались даже сложные прошедшие времена с формами глагола olema «быть» и причастием на суффикс -nud³⁴. С другой стороны, контакты с прибалтийскими финнами, по-видимому, помогли восточным балтам

²⁸ A. Kask, Die indirekte Redeweise in der Estnischen Schriftsprache, – Congressus Tertius Internationalis Fenno—Ugristarum, Tallinn, 1970, Teesid I, p. 49.

²⁹ П. А. Аристэ, ТИЯ IV 257 тт.; Ливы и ливский язык, „Eesti NSV TA Toimetised, ühiskonnateaduste s.“, 1, 1958, p. 42 тт.

³⁰ П. А. Аристэ, ВЭИ 15; Э. Э. Вяари, ЯН СССР III 148.

³¹ Например, в литературном финском языке имеется 3 причастия и 5 инфинитивов, в ливском — 4 причастия и 2 инфинитива, в карельском — 2 действительных, 3 страдательных причастия и ещё 7 деепричастий, образованных от падежных форм различных причастий; см. G. Décsy, Einf. 205; Э. Э. Вяари, ЯН СССР III 148–9; Г. Н. Макаров, там же, 73.

³² Л. Хакулинен, Разв. II 248 тт. со ссылками; К. Е. Майтинская, ЯН СССР II 23.

³³ Plg. Л. Хакулинен, ib. 248 тт., 253.

³⁴ П. А. Аристэ, ВЭИ 12–13; Э. Пялль, op. cit. 148–9; А. Х. Каск, ЯН СССР II 48; G. Décsy, Einf. 205; A. Sabaliauskas, LKK VI 112.

43

сохранить до наших дней разнообразное и архаичное употребление причастий, которое в других индоевропейских языках со временем было значительно редуцировано и исчезло. В ареале славянских языков предикативные причастные конструкции также лучше всего сохранились в северо-западных говорах русского языка, образующих адстратный слой на территории древнего финского языкового ареала³⁵. О том, что предикативное употребление причастий, инфинитивов и т. п. в финских языках очень архаично, свидетельствует сама структура их verbum finitum: большинство спрягаемых форм глагола здесь всё ещё сохраняют общие с именными формантами³⁶.

3.5.3. Итак, значения непосредственно и опосредованно воспринятого действия морфологически дифференцируются лишь в довольно небольшом и замкнутом ареале балтийских и прибалтийско-финских языков, который на севере начинается от территории эстонского языка и простирается на юг вдоль побережья Балтийского моря, охватывая современные латышские говоры и значительную часть литовских говоров. Семантическая категория опосредованно воспринятого действия здесь реализуется морфологическими формами различного происхождения: причастиями (литовский язык), несклоняемыми причастными формами (латышский, эстонский языки), инфинитивами (эстонский язык), глагольными существительными (ливский язык). Однако семантические особенности этой категории и её отношение к речевой ситуации на всей территории весьма сходны³⁷. Эта категория не может быть исключительно древней, поскольку её не знают ни ближайшие соседи восточнобалтийских языков, ни соседи эстонского и ливского языков. Вероятнее всего, она сформировалась тогда, когда единство прибалтийско-финских языков уже распалось, а восточные балты ещё составляли относительно однородное языковое сообщество, в котором новые явления могли распространяться беспрепятственно. Распространение семантической категории опосредованно воспринятого действия в восточнобалтийских языках может быть связано с их продвижением на территории, населённые предками ливов и эстонцев, в V—VI вв. н. э.³⁸ Почти всему её ареалу свойственны длительные языковые контакты и обширные зоны субстрата и билингвизма: прежде всего субстрат ливского и эстонского языков в северной Латвии, куршско-латышского и литовского языков в западной части ареала, земгальского — в южной Латвии и северо-восточной Литве. Нетрудно заметить, что NN распространена именно в той части ареала литовского языка, где некогда употреблялись куршский и земгальский языки. Именно через латгальский, куршский и земгальский диалекты, испытавшие влияние языка предков эстонцев³⁹, категория опосредованно воспринятого действия могла распространиться на значительной части современной территории литовского языка. (Прямое влияние прибалтийско-финских языков на литовские говоры, по-видимому, было невозможно). Интенсивность употребления косвенного наклонения в ареале балтийских языков примерно пропорциональна степени тесноты языковых контактов балтов и прибалтийских финнов: она наибольшая на территории Латвии-

³⁵ В данном случае прибалтийско-финские языки могли оказывать на причастия балтийских и славянских языков сходное «консервирующее» влияние, как и на конструкции nominativus cum infinitivo согласно «теории холодильника» В. Кипарского; ср. V. Kiparsky, ZfslPh XXVIII 333—42; XXXIII 263—4; Baltistica V(2) 148.

³⁶ B. Collinder, Comparative grammar of the Uralic languages, Stockholm, 1960, p. 243; G. Décsy, Einf. 160—1. Kadangi veiksmažodžio—vardažodžio kategorijos yra koreliatyvios, pastaruoju metu manoma, jog metodiškai netikslu kalbėti apie veiksmažodžių kilmę iš vardažodžių, tačiau finų-ugrų kalbų verbum finitum artimumas vardažodžių kamienams ir jų genetinis ryšys abejonių nekelia, žr. K. E. Майтинская, Оч.-УЯ 219, 300 tt., 330 tt. su lit.

³⁷ В этом отношении семантическую категорию опосредованно воспринятого действия можно сопоставить с категорией подлежащего исполнению действия, которая в латышском и ливском языках, а также в сааремааском говоре эстонского языка реализуется различными формами дебитива; ср. J. Endzelins, LaGr. 885 сл., 971 сл.; П. А. Аристэ, ТЯИ IV 288; Э. Э. Вяари, ЯН СССР II 147—8.

³⁸ Продвижение балтов на север в этот период подтверждают как археологические, так и языковые данные (остатки эстонского и ливского языков в северной Латвии, финская топонимика и т. д.); см. П. А. Аристэ, ВЭИ 16 сл.; M. Gimbutas, The Balts, London, 1963, p. 141; V. Mažiulis, Baltistica X (2) 124.

³⁹ О косвенном влиянии прибалтийско-финских языков на литовский язык через куршский и земгальский языки ср. V. Mažiulis, Baltistica X (2) 124.

44

...рии, меньше — в северо-восточном углу литовского языкового ареала, на его северной окраине и в Жемайтии, а далее к югу ослабевает и постепенно исчезает. В Южной Литве формы среднего рода множественного числа причастий страдательного залога, употребляемые в пересказанном значении действия, встречаются уже значительно реже, чем именительный падеж причастий действительного залога в северо-восточных верхнелитовских говорах и в Жемайтии. Таким образом, категория косвенно засвидетельствованного действия в ареале балтийских языков, по-видимому, постепенно распространялась с севера на юг, ослабевая, и, возможно, даже не достигла территории прусского языка.

3.6. Формирование категории косвенно засвидетельствованного действия в восточнобалтийских и прибалтийско-финских языках, принадлежащих к разным семьям, имеет яркую параллель на совсем иной окраине индоевропейского языкового ареала, а именно в балканском языковом ареале. Особенно интересны в этом отношении данные болгарского языка.

3.6.1. Болгарские причастия с суффиксом l, употребляясь в позиции глагола, могут образовывать так называемые пересказывательные формы, или пересказывательное наклонение⁴⁰. Они обозначают косвенно воспринятые, пересказываемые или сомнительные события, достоверность которых говорящий не гарантирует. Формы первого и второго лица имеют вспомогательный глагол съм и, поскольку образованы от основы перфекта, совпадают с перифрастическим перфектом индикатива (например: писал съм «я написавший», писал си «ты написавший»), тогда как в третьем лице (которое и употребляется чаще всего⁴¹) причастие употребляется без вспомогательного глагола, чем и отличается от других сложных времен, например: писал «(он) написавший», писали «(они) написавшие». Это различие не абсолютно, поскольку иногда пересказывательные формы могут иметь вспомогательный глагол третьего лица, а перфект — обходиться без него⁴². Формы, образованные от основы имперфекта, употребляются только в значении пересказываемого или сомнительного действия, например: писал съм, писал си, писал «я, ты, он, оказывается, писал»⁴³. В парадигму пересказывательного наклонения, помимо простых, входят также так называемые эмфатические формы, образуемые так же, как литовские сложные формы, то есть с причастием вспомогательного глагола со значением «быть», например: бил писал «(он), оказывается, писал прежде»⁴⁴. Они обозначают такие пересказываемые действия, в достоверности которых говорящий сомневается, то есть имеют более выраженный модальный оттенок и в этом отношении также соответствуют литовским сложным формам NN⁴⁵.

В других славянских языках пересказывательные формы с причастиями на l имеются также в македонском языке⁴⁶, грамматическая структура которого в основном совпадает с болгарской. Сербско—

⁴⁰Место этих форм в грамматической системе болгарского языка является предметом дискуссии. В грамматиках их обычно рассматривают как одно из глагольных наклонений — транслятив, комментатив, прези-казного наклонение, см. А. Андрейчин, Н. Костов, К. Мирчев, Е. Николов, Ст. Стойков, Български език, София, 1955, p. 212—234; Ю. С. Маслов, Очерк 288 и сл. Поскольку пересказывательные формы соотносятся также с сослагательным и повелительным наклонениями, некоторые исследователи предлагали выделить в болгарском языке целую систему вторичных (пересказывательных) наклонений, см. Е. И. Демина, БГБЛЯ 359 и сл., либо считать пересказывательные формы определенными случаями модального употребления прямого наклонения (изъявительно наклонение), см. В. Станков, Врем. 155 и сл., особенно 162—4 с лит., а в последнее время и Е. И. Демина, Ген. 13 и сл.

⁴¹По словам V. Koseskos, SFPS XIII 166, в современном языке формы третьего лица составляют около 90% всех примеров.

⁴²Ср. М. Г. Рожновская, Синт. 218; Ю. С. Маслов, Очерк 250; V. Koseska, SFPS XIII 166; В. Станков, ib. 78; Е. Дьомина, БЕ XX 407 и сл.

⁴³М. Г. Рожновская, Синт. 117.

⁴⁴Е. М. Демина, БГБЛЯ 353 и сл.; В. Станков, Врем. 166.

⁴⁵О формах сходного эмфатического значения в албанском языке см. W. Fiedler, ACB VI 369.

⁴⁶ H. G. Lunt, Grammar of the Macedonian literary language, Skopje, 1952, 91 tt. Tačiau makedoniečių kalboje atpasakojamosios formos vartojamos su pagalbiniu veiksmažodžiu taip pat kaip perfekto, tad formaliai nuo pastarųjų nesiskiria.

45

В хорватском языке с этими причастиями образуется перфект, 3-е лицо которого без вспомогательного глагола может употребляться для выражения косвенно засвидетельствованного действия и в других модальных значениях⁴⁷. В целом причастия, образованные от общеславянских глагольных прилагательных с суффиксом l, составляли парадигму косвенного (соответственно, пересказного) наклонения лишь на весьма ограниченной территории отдельных славянских языков и, по-видимому, появились сравнительно поздно⁴⁸.

3.6.2. Те же формы причастий на l, образованные от основ имперфекта и перфекта и обозначающие пересказываемое действие, в болгарском языке употребляются также для обозначения неожиданно воспринятого, удивительного действия. В таких случаях их называют адмиративом. Одни исследователи считают болгарский адмиратив вариантом пересказного наклонения (транслятива, или комментатива)⁴⁹, другие рассматривают его как отдельную группу форм⁵⁰ или как особый случай модального употребления времен изъявительного наклонения⁵¹. Однако генетическую связь между пересказным наклонением и адмиративом признают и те и другие⁵². Адмиратив в албанском языке, образуемый с помощью новых форм глагольных имен (так называемых кратких причастий) и постпозитивного вспомогательного глагола со значением «иметь»⁵³, обозначает не только неожиданно воспринятое или удивительное, но и пересказываемое действие с определенным эмоциональным оттенком⁵⁴. Оба значения тесно связаны (удивлять может как непосредственно воспринятое, так и пересказываемое действие) и, по мнению некоторых балканистов, развились из эмфатического употребления перфекта⁵⁵; только в болгарском сильнее выражен компонент комментативного (пересказного), а в албанском — адмиративного (удивления) значения⁵⁶. Нетрудно заметить, что по связи значений пересказываемого и удивительного действия болгарский и албанский адмиратив полностью соответствует литовскому NN⁵⁷. Болгарские пересказно-адмиративные формы, употребляясь с союзом da, имеют также оптативное значение, например, da ne cu otшila tam! (особенно после nei-

⁴⁷ И. Грицкат, О перфекту без помоћног глагола и сродним синтаксичким појавама у српскохрватском језику, Београд, 1954; J. Kuryłowicz PRTJ XXIX 30–1; М. Деянова, ИИБЕ XIX 847.

⁴⁸ По словам К. Мирчева, Ист. Гр. 123, в болгарском языке модальное употребление перфекта начало распространяться с XIV в. Е. Дёмина, Ген. 15 и БЕ XX 410 указывает, что в болгарской письменности XVII в. отражен еще ранний период формирования пересказных форм.

⁴⁹ Ю. С. Маслов, К вопросу о системе форм пересказывательного наклонения, Сборник в чест на Александър Теодоров-Балан, София, 1956, р. 314 tt.; Озерк 250–1; W. Fiedler, ACB VI 369; WZL XV. 3 565.

⁵⁰ Е. И. Демина, ВГБЛЯ 327–8 su lit.

⁵¹ В. Станков, Врем. 176 su lit.

⁵² На Международном конгрессе балканистов в 1968 г. и симпозиуме по грамматической типологии балканских языков в 1973 г. она также подчеркнула это; Е. Дёмина, рассматривающая адмиратив и пересказные формы как разные категории с точки зрения современного языка, см. Е. И. Демина, Ген. 14.

⁵³ Dėl albanų kalbos admiratyvo žr. G. Weigand, Albanesische Grammatik, Leipzig, 1913, p. 122 tt.; W. Fiedler, ACB VI 367 tt.; WZL XV. 3 561 tt. su lit.; А. В. Десницкая, Албанский язык и его диалекты, Ленинград, 1968, р. 17tt.

⁵⁴ W. Fiedler, WZL XV. 3 563–5.

⁵⁵ Исторически албанский адмиратив отличается от перфекта только положением причастия и вспомогательного глагола: в формах перфекта вспомогательный глагол стоит перед причастием и не сливается с ним, ср. А. В. Десницкая, ib. 17–18; W. Fiedler, WZL XV. 3 562. На постепенный переход от значения перфекта к адмиративу в письменной традиции албанского языка указывает Е. Çabej, ACB 386–7.

⁵⁶ W. Fiedler, WZL XV. 3 565.

⁵⁷ Сходство болгарского адмиратива с литовскими причастиями, выражающими удивительное действие, отметил А. Непокупный, предложив выделить категорию адмиратива и в балтийских языках; см. А. П. Непокупный, Ареальные аспекты балто-славянских отношений, Киев, Москва, 1964, р. 26–7.

46

...гинного, см. V. Koseska, SFPS XIII 168–9), тем самым также совпадая с предикативными причастиями литовского языка (например, Nekalbėjęs! и т. п.; см. 1.9.2). Кроме того, ими выражается и действие в прошлом, о котором стало известно по результатам⁵⁸ (ср. 4-е значение литовского NN). Таким образом, связь адмиратива с пересказывательными формами, перфектом и, следовательно, с употреблением предикативных причастий совершенно несомненна.

3.6.3. Как косвенное наклонение восточнобалтийских языков семантически близко к modus obliquus прибалтийско-финских языков, так пересказывательные формы болгарского, македонского и албанского языков близки к «неочевидному претериту» турецкого языка, развившемуся из причастия с суффиксом -myš и обозначающему действия, о которых узнали косвенно, со слов других⁵⁹. Предполагается, что такое модальное значение этого времени возникло на основе более раннего перфектного значения⁶⁰. Формы неочевидного претерита, возникшие из причастий с -myš и -gan, ареально распространились и в других тюркских языках (формы на -gan засвидетельствованы с XVI в., формы на -myš — с начала письменности огузских языков)⁶¹. Кроме того, в туркменском языке употребляются также формы неочевидного претерита на -an⁶². Поскольку модальная категория неочевидного, то есть косвенно засвидетельствованного действия, довольно широко распространена в тюркских языках и существует там с давних времён, вполне понятно, что за долгие века языковых контактов она могла повлиять и на болгарский, македонский и албанский языки. Некоторые исследователи полагали, что пересказывательные формы болгарского и македонского языков возникли под влиянием глагольной системы турецкого языка во времена болгарско-турецкого двуязычия (XIV–XIX вв.)⁶³ или вследствие тюркского субстрата праболгарского языка (после VII в.)⁶⁴. Более глубокое изучение семантической структуры категории косвенно засвидетельствованного и удивительного действия, а также особенностей её морфологической реализации выявило внутренние предпосылки этой категории, присущие самим балканским славянским и албанскому языкам⁶⁵. Однако несомненно, что эта категория формировалась в сложных условиях интенсивных языковых контактов⁶⁶. Очень ограниченный ареал этой категории на южной окраине индоевропейской языковой территории и сравнительно недавнее её возникновение показывают, что важнейший очаг её распространения находился, по-видимому, в ареале тюркских языков⁶⁷.

⁵⁸ Такое значение Э. Диомина называет конклюзивным; см. Е. И. Демина, Ген. 14; Е. Дво-мина, БЕ XX 411–2.

⁵⁹ О нём см. O. Grünenthal, KZ LXIII 134; А. И. Кононов, Грамматика современного турецкого языка, Москва – Ленинград, 1956, p. 231 и далее; Н. З. Гаджиева, Осн. 182 и далее. Глагольные формы турецкого языка с -myš, как и болгарские формы с -l, употребляются также в качестве participium conjunctum; см. O. Grünenthal, ib. 134; А. Н. Кононов, ib. 251.

⁶⁰ O. Grünenthal, ib. 134.

⁶¹ Н. З. Гаджиева, Осн. 179 tt., 182–3.

⁶² Ib. 181–2.

⁶³ Б. Цонев, История на български език, III, София, 1937, p. 106; К. Мирчев. Ист. гр. 48, 123, 187; Л. Андрейчин, ИИБЕ II 39 tt.; Э. Бенвенист, ОЛ. 223–4.

⁶⁴ Такое мнение высказал К. Попов; см. Е. И. Демина, Ген. 14.

⁶⁵ Автохтонными явлениями пересказывательные формы болгарского языка считал уже С. Младенов, Symb. Rozwadowski II 205 и далее; см. также V. Koseska, SFPS XIII 168 и литературу, указанную в исследовании Э. Диомины ББЛЯ 314.

⁶⁶ По словам Э. Диомины, объяснение их происхождения следует искать «во всей сложной ситуации многовековых языковых контактов на Балканском полуострове» ((Е. И. Демина, Ген. 17).

⁶⁷ Влияние тюркских языков на пересказывательные формы болгарского языка (например, выпадение вспомогательного глагола в 3-м лице) и на употребление албанского адмиратива в значении косвенно засвидетельствованного действия признают даже те исследователи, которые подчёркивают своеобразие этих глагольных форм в балканских славянских языках и албанском языке; ср. W. Fiedler, WZL 565, Е. И. Демина, Ген. 15–16; А. С. Мельничук, Розв. 86–8.

47

3.7. Таким образом, семантическая категория действия, познанного опосредованно, на двух совершенно противоположных окраинах ареала индоевропейских языков — в Прибалтике и на Балканах — реализуется весьма сходными средствами. Косвенное наклонение восточнобалтийских языков, пересказывательные формы балканских славянских языков и албанский адмиратив совпадают по многим особенностям значения и морфологического выражения. Наиболее важны следующие совпадения:

1. Семантическую структуру упомянутых модальных категорий составляют значения действия, познанного опосредованно (транслятивное), сомнительного (дубитативное) или удивительного (адмиративное). Особенно примечательна нетривиальная связь довольно различающихся адмиративного и транслятивного значений и их выражение одними и теми же формами.

2. Действие, познанное опосредованно, выражается причастиями, входящими в систему сложных (перифрастических) времен. Хотя сами формы причастий имеют различное происхождение, образованные с их помощью парадигмы косвенного наклонения по своему строению весьма сходны (ср. сложные времена косвенного наклонения литовского и латышского языков и так называемые эмфатические пересказывательные формы болгарского языка, а также формы албанского адратива).

3. Формы, обозначающие действие, познанное опосредованно, во всех упомянутых языках генетически связаны с перифрастическим перфектом, а в восточнобалтийских и балканских славянских языках в некоторых случаях даже омонимичны ему.

4. Категория действия, познанного опосредованно, морфологизировалась сравнительно поздно (по-видимому, не ранее второй половины I тысячелетия н. э.).

Эти совпадения не могут быть случайными. Они ясно свидетельствуют о типологическом сходстве семантики и выражения косвенного наклонения и его функциональных эквивалентов.

Внешние условия формирования косвенного наклонения также весьма сходны. На обоих краях ареала индоевропейских языков противопоставление непосредственно и опосредованно познанного действия характерно для четко очерченной области, в которую, помимо индоевропейских языков, входят языки других семей (финно-угорские и тюркские), образующие с соседними индоевропейскими языками зоны интенсивных взаимных контактов, двуязычия или даже «языкового союза». Хотя предпосылки и зачатки косвенного наклонения обнаруживаются и в других индоевропейских языках, больше нигде они не получили морфологического оформления. Между тем в языках других семей, например тюркских, косвенное наклонение или его эквиваленты употребляются шире и издавна. В таких условиях роль языковых контактов в формировании косвенного наклонения совершенно очевидна.

Сопоставление с другими языками, обладающими соответствующими модальными категориями, помогает лучше понять происхождение косвенного наклонения в литовском языке. Структурную основу этого наклонения составило унаследованное со времен индоевропейского единства предикативное употребление причастий, опиравшееся, в свою очередь, на номинативный тип предложения. Его семантические предпосылки связаны со свойственными индоевропейским языкам тенденциями к модальному употреблению причастий (особенно без вспомогательного глагола) и образованных с ними перифрастических форм глагола (особенно перфекта и оптатива). Утверждению значения пересказываемого действия способствовали полупредикативные причастные конструкции: винительный и именительный падежи с причастием. Однако для окончательного оформления косвенного наклонения и формирования морфологической парадигмы большую роль сыграли контакты с ближайшими прибалтийско-финскими языками (ливским и эстонским).

Сокращения библиографических источников

1. Монографии

S. Agrell, Neutr. – Zur Geschichte des indogermanischen Neutrums, Lund, 1926.

E. Benveniste, Hitt. – Hittite et indo-européen. Etudes comparatives, Paris, 1962.

J. Balkevičius, Sint. – Dabartinės lietuvių kalbos sintaksė, Vilnius, 1963.

48

A. Bezzenberger, BGLS. — Вклад в историю литовского языка на основе литовских текстов XVI и XVII веков, Гёттинген, 1877.

K. Brugmann, Grdr. — Очерк сравнительной грамматики индоевропейских языков, Страсбург, 1897–1916.

— ” — Synt. — Синтаксис простого предложения в индоевропейском языке, Берлин — Лейпциг, 1925.

K. Būga, RR. — Избранные сочинения, I–IV, сост. Z. Zinkevičius, ред. V. Mažiulis, Вильнюс, 1958–1962.

G. Décsy, Einf. — Введение в финно-угорское языкознание, Висбаден, 1965.

B. Delbrück, VS. — Сравнительный синтаксис индоевропейских языков, I–III, Страсбург, 1893–1900.

J. Endzelin, AprGr. — Altpreussische Grammatik, Riga, 1944.

J. Endzelīns, DI. — Избранные труды, Рига, 1971 и сл.

— ” — LaGr. — Грамматика латышского языка, Рига, 1951.

E. Fraenkel, Baltosl. — Балто-славистика: материалы по балто-славянской грамматике и синтаксису, Гёттинген, 1921.

— ” — Kas. — Синтаксис литовских падежей, Каунас, 1928.

H. Hirt, IdgGr. — Indogermanische Grammatik, I–VII, Heidelberg, 1927–1937.

— ” — Urg. — Справочник по прагерманскому языку, Гейдельберг, 1931–1934.

H. Hübschmann, Cas. — Zur Casuslehre, München, 1875.

J. Jablonskis, RR. — Rinktiniai raštai, I–II, sud. J. Palionis, Vilnius, 1957.

G. Janke, Pass. — Der Ausdruck des Passivs im Altrussischen, Berlin, 1960.

J. Kabelka, La. — Latvių kalba, Vilnius, 1975.

J. Kazlauskas, Ist. gr. — Историческая грамматика литовского языка (ударение, существительное, глагол), Вильнюс, 1968.

R. Kühner, GrGr. — Подробная грамматика греческого языка, I–II, Ганновер, ²1870.

J. Kurylowicz, Apoph. — L’ apophonie en indo-européen, Warszawa, Kraków, 1956.

— ” — Infl. cat. — Категории словоизменения индоевропейских языков, Гейдельберг, 1964.

O. Lagerkrantz, Präd. — Indogermanisches Prädikativ, Uppsala, 1933.

W. P. Lehmann, PIE. — Proto-Indo-European syntax, New York, 1974.

В. Мажюлис, Balt. — Отношения балтийских и других индоевропейских языков (склонение), Вильнюс, 1970.

A. Meillet, Altarm. — Altarmenisches Elementarbuch, Heidelberg, 1913.

A. Meillet – J. Vendryes, Traité — Сравнительная грамматика классических языков, Париж, 1952.

F. Miklosich, VGr. — Сравнительная грамматика славянских языков, I–IV, Вена, 1868–1879.

T. Milewski, Indo-hitt. — L’ indo-hittite et l’ indo-européen, Cracovie, 1936.

J. Palionis, LLK — Lietuvių literatūrinė kalba XVI–XVII a., Vilnius, 1967.

A. Paulauskienė, Veiksm. — Dabartinės lietuvių kalbos veiksmažodis, Vilnius, 1971.

M. Rudzīte, Dial. — Latviešu dialektoloģija, Rīgā, 1964.

J. H. Schmalz – J. B. Hofmann, Synt. — Синтаксис и стилистика, – Stolz–Schmalz, Латинская грамматика, Мюнхен, 1928, 345–850.

J. Schmidt, Pluralb. — Die Pluralbildungen der indogermanischen Neutra, Weimar, 1889.

A. Senn, Hdb. — Handbuch der litauischen Sprache, I, Grammatik, Heidelberg, 1966.

J. S. Speyer, VedS. — Vedische und Sanskrit-Syntax, Strassburg, 1896.

Ch. S. Stang, Verb. — Das slavische und baltische Verbum, Oslo, 1942.

— ” — VGr. — Сравнительная грамматика балтийских языков, Осло–Берген–Тромсё, 1966.

R. Trautmann, AprS. — Памятники древнепрусского языка. Введение, тексты, грамматика, словарь. Гёттинген, 1910.

4. Užs. Nr. 1026

49

W. Veenker, Substr. — Вопрос о финно-угорском субстрате в русском языке, Блумингтон, 1967.

J. Wackernagel, Vorles. — Лекции по синтаксису с особым рассмотрением греческого, латинского и немецкого языков, I–II, Базель, ²1926–1928.

C. Watkins, IdgGr. — Индоевропейская грамматика, изд. J. Kuryłowicz, III, Морфология, часть первая, История индоевропейского глагольного словоизменения, Гейдельберг, 1969.

W. D. Whitney, SkrG. — Грамматика санскрита, Лейпциг, ²1889.

Z. Zinkevičius, Dial. — Lietuvių dialektologija, Vilnius, 1966.

Э. Бенвенист, ОЛ. — Общая лингвистика, М., 1974.

В. И. Борковский, Гр. — Синтаксис древнерусских грамот (простое предложение), Львов, 1949.

В. И. Борковский—П. С. Кузнецов, Ист. гр. — Историческая грамматика русского языка, М., 1965.

Р. И. Булаев, Ист. гр. — Историческая грамматика русского языка, М., ⁶1959.

Е. И. Демина, Ген. — К вопросу о генезисе модальных категорий болгарского индикатива, — Симпозиум по грамматической типологии современных балканских языков, предв. материалы, М., 1973, 13–17.

Н. З. Гаджиева, Осн. — Основные пути развития синтаксической структуры тюркских языков, М., 1973.

Вяч. Вс. Иванов, Общ. — Общеиндоевропейская, праславянская и анатолийская языковые системы, М., 1965.

П. С. Кузнецов, Ист. морф. — Очерки исторической морфологии русского языка, М., 1959.

И. Б. Кузьмина —

Е. В. Немченко, Синт. — Синтаксис причастных форм в русских говорах, М., 1971.

Т. П. Ломтев, Очерки — Очерки по историческому синтаксису русского языка, М., 1956.

Ю. С. Маслов, Очерк — Очерк болгарской грамматики, М., 1956.

А. Мейе, Общ. — Общеславянский язык, М., 1951.

О. Мельничук, Розв. — Розвиток структури слов'янського речення, Київ, 1966.

К. Мирчев, Ист. гр. — Историческа граматика на българския език, София, 1953.

С. П. Обнорский, Очерки — Очерки по истории русского литературного языка старшего периода, М.—Л., 1946.

А. А. Потебня, Зап. — Из записок по русской грамматике, I–II, М., ²1958, III, М., ²1968.

М. Г. Рожновская, Синт. — Синтаксис прилагательного в болгарском литературном языке, М., 1970.

А. Н. Савченко, Ср. гр. — Сравнительная грамматика индоевропейских языков, М., 1974.

В. Станков, Врем. — Българските глаголни времена, София, 1969.

Ф. П. Филин, Происх. — Происхождение русского, украинского и белорусского языков, Л., 1972.

Л. Хакулинен, Разв. — Развитие и структура финского языка, I–II, М., 1953–1955.

П. Я. Черных, Ист. гр. — Историческая грамматика русского языка, М., 1954.

А. А. Шахматов, Синт. — Синтаксис русского языка, Л., 1925.

2. Общие труды, периодика и др.

ACB — Actes du Premier Congrès International des Études Balkaniques et Sud-Est-Européennes, Sofia, 1968.

Baltistica — Baltistica, исследования балтийских языков, Вильнюс, с 1965 г.

50

BPTJ — Biuletyn Polskiego Towarzystwa Językoznawczego.

BSL — Bulletin de la Société Linguistique de Paris, 1869 tt.

DB — Donum Balticum to prof. Ch. S. Stang, ed. by V. Rūķe-Dra- vina, Stockholm, 1970.

GK — Родной язык, Каунас, 1933—1941.

IF — Indogermanische Forschungen, 1892 tt.

Indogermanica — Indogermanica, Festschrift für W. Krause, Heidelberg, 1960.

Kalbotyra — Языкознание, научные труды высших учебных заведений Литовской ССР, Вильнюс, с 1958 г.

KZ — Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung auf dem Gebiete der indogermanischen Sprachen, begründet von A. Kuhn, 1852 tt.

LB — Biblia: Das ist: die gantze heilige Schrifft: Deutsch Auffs new zugericht D. Marth, Luth. Wittemberg. Gedruckt durch Hans Lufft. 1549.

Lg — Язык, журнал Лингвистического общества Америки, Балтимор, с 1925 г.

LKG — Институт литовского языка и литературы АН Литовской ССР, Грамматика литовского языка, под ред. К. Улвидаса, I—II, Вильнюс, 1965—1971.

LKK — Вопросы литовского языкознания, Вильнюс, с 1957 г.

LKT — Институт литовского языка и литературы АН Литовской ССР, Диалекты литовского языка: хрестоматия, под ред. Э. Гринявичене и К. Моркунаса, Вильнюс, 1970.

LVLIR — Труды Института латышского языка и литературы АН Латвийской ССР, Рига.

MAD — Труды Академии наук Литовской ССР, серия А.

MLLVG — LPSR ZA Valodas un literatūras institūts, Mūsdienu latviešu literārās valodas gramatika, I—II, Rīgā, 1959—1962.

MSL — Mémoires de la Société de Linguistique de Paris, 1868 tt.

NTS — Norsk Tidsskrift for Sprogvidenskap, Oslo, 1928 tt.

OSS — Otázky slovanské syntaxe, I—III, Brno.

PJ — Poradnik językowy, Warszawa.

RKr — Rakstu krājums, Rīgas Latviešu Biedrības Zinību Komisijas izdots.

SEER — Slavonic and East European Review, London.

SFPS — Studia z filologii polskiej i słowiańskiej, Warszawa.

Sintagmatika — Sintagmatika, paradigmatika un savstarpējās attieksmes sintakses līmenī, 6. A. Ozola diena, materiāli, Rīgā, 1970.

Slavia — Slavia, Časopis pro slovanskou filologii, Praha, 1922 tt.

SlPr — Slavia Pragensia.

SPFS — Sborník prací filosofické fakulty Brněnské university, Řada jazykovědná (A), Brno.

TCLC — Travaux du Cercle Linguistique de Copenhague, Copenhague.

TLP — Travaux linguistiques de Prague, Prague.

V — Biblia sacra Vvlgatae editionis… Romae… MD XCIII.

W — Postille… Przez D. Iakoba Wvyka… w Krakowie… 1617 (шестое издание).

WZL — Научный журнал Университета имени К. Маркса в Лейпциге, серия общественных наук и языкознания.

ZfslPh — Журнал славянской филологии, Лейпциг, с 1925 г.

БЕ — Български език, орган на институтъ за български език при БАН, София.

ВГБЛЯ — Вопросы грамматики болгарского литературного языка, М., 1959.

ВЛУ — Вестник Ленинградского университета.

Вступ — Вступ до порівняльно-історичного вивчення слов’янських мов, ред. О. С. Мельничук, Київ, 1966.

4*

51

ВЭЯ — Вопросы этнической истории эстонского народа, Таллин, 1956.

ВЯ — Вопросы языкознания, М.

ИИБЕ — Известия на Института за български език, София.

ИОРЯС — Известия отделения русского языка и словесности Императорской академии наук, Петроградъ, 1896 гг.

МИРД — Материалы и исследования по русской диалектологии.

ОФ-УЯ — Основы финно-угорского языкознания, М., 1974.

ССб — Славистичен сборник по случай VI Межд. конгрес на славистите в Прага, София, 1968.

ТИЯ — Труды Института языкознания АН СССР.

УЗ ЛПИ — Ученые записки Ленинградского гос. педагогического института им. А. И. Герцена.

Эрг — Эргативная конструкция предложения в языках различных типов (исследования и материалы), Л., 1967.

ЯН СССР — Языки народов СССР, I–V, М., 1966 гг.

В. АМБРАЗАС

РАСПРОСТРАНЕНИЕ И ПРОБЛЕМА ПРОИСХОЖДЕНИЯ КОСВЕННОГО НАКЛОНЕНИЯ (MODUS RELATIVUS)

Резюме

1. Косвенное наклонение (в дальнейшем — КН), или modus relativus, в восточно-балтийских языках образует действительные причастия на *-nt- и *-us- (формы именительного падежа в литовском, более новые несклоняемые „депричастия“ — в латышском), напр.: лит. tēvas einąs, лат. tēvs ejot „отец якобы идет“. Парадигма КН является симметрической по отношению к парадигме индикатива и противопоставляется последней; кроме простых, в нее входят сложные (перифрастические) формы с действительными причастиями от вспомогательного глагола būti, которые противопоставляются соответствующим перифрастическим формам индикатива, напр.: yra, buvo, būdavo, bus metęs: esąs, buvęs, būdavęs, būsiąs metęs. Основные отличительные особенности КН — позиция verbum finitum в предложении и отсутствие спрягаемой формы вспомогательного глагола в качестве связки. Нейтрализация формального противопоставления КН и индикатива в современном литовском литературном языке наблюдается в трех формах с действительными причастиями прошедшего времени (jis metęs, buvęs metamas, buvęs mestas), в которых возможен пропуск спрягаемой формы вспомогательного глагола. В латышском языке нейтрализация этого противопоставления еще более ограничена.

Модальную семантику КН образуют значения пересказанности (транслятивное), сомнительности (дубитативное), неожиданности-удивления (адмирабтивное) и суждения по результатам (конклюзивное), причем тесно взаимосвязанные значения пересказанности и сомнительности являются преобладающими.

Распространение КН в диалектах литовского языка весьма неравномерно: оно широко употребляется только в жемайтском наречии, в прилегающей к нему с юга части западноаукштайтского наречия и в северо-восточном углу территории литовского языка (см. схему 1). Именно для этого ареала также характерна продуктивность и других причастных конструкций, в том числе nominativus cum participio, dativus absolutus, и перифрастических форм глагольных времен.

К началу литовской и латышской письменности КН представляло собой вполне сложившуюся категорию с соответствующей современному языку семантикой. В древнелитовском КН наиболее широко засвидетельствовано в произведениях С. Вайншораса (35 оборотов).

Данные диалектов, фольклора и древнелитовских памятников указывают на тесную связь между КН и перифрастическими формами глагола в прошлом. Действительные при-

52

Причастия настоящего времени (einąs, bėgas, žiūris) в древнелитовском, а отчасти и в современном жемайтском наречии еще входят в парадигму перифрастических форм глагола, могут употребляться в позиции verbum finitum без пересказательного или дубитативного значения и сочетаться со вспомогательным глаголом, причем аффикс be- лишь подчеркивает длительность (например, ira beszindans BrB II Moz 34, 26). С другой стороны, КН неразрывно связано с другими предикативными конструкциями действительных причастий без глагольной связки в позиции verbum finitum, которые в синтаксической системе литовского языка занимают обособленное положение, идиоматизируются и уже при синхронном ее изучении выделяются как реликты архаического характера. Они употребляются главным образом для выражения «вневременных» состояний, то есть в обычном значении древних именных предложений, например: O ans jau nuo ryto atsigulęs į bedribss Rs, а также для эмфатического выражения отрицания (например, Nebebuve, kad aš až jo eič! Ds), пожелания и повеления в полуидиоматических оборотах, заклинаниях и т. п., например atadara durytėles BsP II 327. С различными экспрессивными оттенками действительные причастия без связки выступают также в позиции второго глагола в постпозитивных конструкциях с относительными местоимениями и наречиями kas, kiek, kada, kur, iki, ligi и т. п., например: vaikas turėjo duonos kiek noris, а в препозиции могут быть связаны с глагольным союзом ir, например pabėgėjęs ir pastipo BrP IV 235. Древность этих конструкций подтверждают точные соответствия в славянских, германских и других родственных языках. Постпозитивные причастия прошедшего времени употребляются также для эмфазы действия глагола с соответствующим корнем, например, gerk gėręs, а также для выражения альтернативы (sakyк jam nesakęs) или нежелательного действия (tylėk nebybėjęs).

Генетическая связь КН с упомянутыми реликтными конструкциями указывает на то, что с исторической точки зрения КН является специализированным случаем древнего предикативного употребления причастий, отличающимся от других только определенными модальными значениями.

2. О развитии КН на основании древней предикативной функции причастий свидетельствуют также конструкции со страдательными причастиями среднего рода, напр.: (brolio) gyvenama, sėjama; gyventa, sėta или (brolio) būta gyven­ta. По ареалу распространения в диалектах литовского языка эти конструкции резко отличаются от КН: они наиболее продуктивны там, где КН не употребляется, а в жямайтском наречии их почти совсем не обнаружено (см. схему 2). Однако по своим модальным значениям они в основном соответствуют КН, только адмиративное и конклюзивное значения у страдательных причастий более продуктивны. Параллелизм модальных значений при различных ареалах распространения КН и страдательных оборотов свидетельствует об общности их развития и противоречит попыткам вывести КН прямо из конструкции nominativus cum participio, для которой формы страдательных причастий среднего рода совершенно не свойственны.

Сравнительный анализ оборотов со страдательными причастиями среднего рода типа brolio gyvenama / gyventa приводит к заключению, что они исторически являются вариантами конструкций (rugiai) sėjama / sėta (ср. др.-прусск. grīkai ast... etwīerpton, ст.-сл. glasъ... uslyšano budetъ), построенных по той же структурной схеме, как и обороты с прилагательными типа (darbas) miela (ср. др.-русск. зрохо сладко). Форма среднего рода имен прилагательных и причастий здесь представляет собой чистую основу на -o. Конструкции типа (rugiai) sėjama объясняются как реликты номинальных предложений с неизменяемой формой предикативного члена, унаследованных с ид. языковой общности. Следы древней инконгруенции сохранили также соответствующие конструкции КН с формами действительных причастий среднего рода, которые могут сочетаться с именами как мужского, так и женского рода (ср. broliai / seserys eina) и своими корнями также опираются на древнее номинальное предложение. Таким образом, выдвигается предположение об общности первичной синтаксической структуры КН и оборотов со страдательными причастиями.

Распространение genetivus auctoris (который первоначально имел, по-видимому, посессивное значение) или синонимических ему падежных конструкций субъекта при страдательных причастиях не только транзитивных, но и интранзитивных глаголов (напр.: brolio sėjama, gyvenama), считается более поздним преобразованием первичной конструкции (rugiai sėjama, имеющим типологические параллели в славянских (особенно севернорусских) и индо-иранских языках. В связи с превращением прилагательных и причастий среднего

53

рода в адвербиализованные предикативы, внутри пассивной конструкции происходит переосмысление синтаксических связей, вследствие чего номинатив во многих случаях осознается уже не как падеж субъекта, а как падеж прямого объекта действия, выраженного причастием, ср. jo rašoma laiškas (вторичная „эргативизация“ конструкции).

3. Развитие модальных значений предикативных конструкций с действительными и страдательными причастиями обусловлено целым комплексом внутренних и внешних факторов. После включения большинства номинальных предложений в синтаксические парадигмы вербальных предложений в качестве оборотов с нулевой связкой часть древних предикативных причастий оказалась на периферии синтаксической системы и впоследствии была переосмыслены на основании их вторичной — модальной функции. На тенденцию использовать номинальные формы глагола для выражения косвенно воспринятого действия (категории засвидетельствованности по Р. Якобсону) указывает употребление как древних, так и новых (перифрастических) форм перфекта в древнеиндийском, славянских и романских языках, а также типологические параллели в тюркских, семитских, некоторых картвельских языках. Модальному переосмыслению предикативных причастий также могло способствовать использование причастных форм для образования перифрастического оптатива, т.е. именно того наклонения, которое во многих индоевропейских языках выражает косвенную речь. Данные древнелитовских памятников свидетельствуют о связи оптативного и транслятивного значений; на это указывают и случаи синонимии КН и оптатива в трудах С. Вайшнораса. Еще большее влияние на „прикрепление“ значения пересказочности к предикативным действительным причастиям должна была оказать конструкция nominativus cum participio после глаголов умственного восприятия и речи, напр., jis sakė(si) ėjęs; этим объясняется заметное преобладание транслятивного и дубитативного значений КН по сравнению с соответствующими пассивными оборотами.

Внешними условиями, способствовавшими развитию модальных значений предикативных причастий, прежде всего следует считать исторические связи балтийских и прибалтийско-финских языков. Сравнение литовско-латышских причастных конструкций с соответствующими по значению оборотами эстонского (kaudne kõneviis) и ливского языков указывает на общность семантической категории пересказочности, которая в сравнительно небольшом и закрытом ареале, занимающем часть восточного побережья Балтийского моря, реализуется различными отглагольными формами: причастиями (лит.), деепричастиями (лат., эст.), инфинитивами (эст.), отглагольными существительными (ливск.), причем генетически тождественны только литовские и латышские формы. Распространение этой семантической категории может быть связано с продвижением балтийских племен на север, в области, населенные предшественниками ливов и эстонцев, которое датируется V–VI в. н. э. В это время прибалтийско-финское языковое единство уже не существовало, а восточно-балтийские языки еще образовали такую общность, в которой новые явления могли свободно распространяться. Интенсивность употребления КН в восточнобалтийских языках примерно соответствует близости их связей с прибалтийско-финскими языками: оно наиболее употребительно в латышском языке, менее — на севере и северо-востоке Литвы, а также в жямайтском наречии, т.е. в зонах контактов литовского языка с сельскими и куршским языками, более подвергнутыми прибалтийско-финскому влиянию; в южной Литве КН встречается уже совсем редко. Это позволяет предполагать, что категория пересказочности в балтийских языках распространялась с севера на юг и, вероятно, даже не достигала территории древнепрусского языка.

Типологическая параллель восточнобалтийскому и прибалтийско-финскому КН наблюдается на Балканах. Болгаро-македонские пересказывательные формы и албанский адмиратив, оформлению которых способствовало влияние турецкого языка, соответствуют литовско-латышскому КН как по своей семантической структуре, так и по морфологическим средствам выражения (отглагольные имена, тесно связанные с перифрастическими формами перфекта). Морфологизация семантической категории пересказочности только в окраинных полосах иде. ареала на основании древней предикативной функции глагольных имен, характерной для многих иде. языков, указывает на значительную роль языковых контактов в этом процессе и является ярким примером распространения тождественных семантических категорий в контактных областях генеалогически неродственных языков.

54