A obiog a iЯ-Numbe 8/2019
149
Ирина Савкина
Я, ТЫ, МЫ: о некоторых формах адресованности
в дневниках обычных советских людей
You, Me and I: Add essi i y in he Dia ies o O di-
na y So ie Ci izens
The a icle discusses he p oblem o add essi i y (Bakh in’s ad eso annos ’) in
he dia ies o So ie ci izens, based on an unde s anding o he dia y as an un-
ce ain gen e balanced be ween p i acy and publici y. On he one hand, dia-
is s can add ess a You who is, pa adoxically, bo h absen and p esen : a i ual
add essee whose p esence e eals he need o dialogue. On he o he hand,
he add essee can ake he o m o a We who is pa icula ly meaning ul o he
dia is . The wo d We he e e e s o a communi y ha he dia is conside s sig-
ni ican , which can be e med ecogni ion g oups. The dia is en e s in o an
in e nal dialogue wi h hese ecogni ion g oups, imi a ing hei discou se. The
a ie y o such o ms o add essi i y is demons a ed h ough he analysis o
h ee dia ies o young people in he So ie pe iod: Nikolai Belouso (1913-2002,
dia y w i en in 1937-1939), Nina Lugo skaia (1918-1993, dia y w i en in 1932-
1939) and Ma ia Ge mano a (1922-1997, dia y w i en in 1941-1942).

1. Адресованность как свой-
ство дневникового нарратива
Не будет сильным преувели-
чением сказать, что мы живем
в эпоху всеобщей дневникови-
зации. Интернет переполнен
различного рода вербальными
и визуальными рассказами о
том, как день за днем прожи-
вается жизнь. Актуализация
жанра дневника в последние
десятилетия (Ca dell 2014),
разнообразие дневниковых
практик и форм заставляет
думать о потенциале жанра и
его свойствах.
Ключевыми особенностями
дневникового текста обычно
считаются спонтанность, есте-
ственность и приватность. Но
уже в 80-е годы прошлого века
Лоуренс Розенвальд выступал
против “мифа о приватности”,
“мифа об правдивости” и “ми-
фа об безыскусности” дневни-
ка. (Rosenwald 1988: 4). Тесно
связанным с “мифом о при-
ватности” оказывается и “миф
о неадресованности” дневни-
кового текста. Общим местом
Pape s

A obiog a iЯ-Numbe 8/2019
150
является утверждение, что
единственный его адресат –
сам автор, который не хочет
ни с кем делиться сокровен-
ным. В этом смысле взрыв экс-
гибиционистских нарратив-
ных практик в пространстве
Интернета может показаться
каким-то странным и неожи-
данным поворотом в истории
жанра.
Однако, уже в те же 80-е годы
прошлого века утверждение о
том, что “традиционный”
дневник – это герметичное
пространство автокоммуника-
ции, было поставлено под со-
мнение, и активно начала об-
суждаться проблема специфи-
ческой адресованности днев-
никового текста. Эндрю Хас-
сам (Hassam 1987) в своей ста-
тье, полемически отталкива-
ясь от концепции Жана Руссе
(Jean Rousse ), утверждавшей,
что наряду с дневниками, об-
ращенными к самому себе,
есть подневные записки,
предполагающее внешнего
адресата: близкого знакомого,
группу лиц, воображаемого
читателя (в том случае, если
автор рассчитывал на при-
жизненную или посмертную
публикацию), выдвинул пред-
положение, что в момент пуб-
ликации дневника, его “ле-
гальным” адресатом становит-
ся любой читатель, получаю-
щий право относиться к этому
тексту как к литературе. О
разных аспектах дневниковой
адресованности, о существо-
вании дневникового наррати-
ва на границе приватного и
публичного писали, в частно-
сти, Роджер Кардинал
(Ca dinal 1990) и Филипп Ле-
жен (Lejeune 2009) – один из
классиков изучения теории и
практик дневниковедения.
Лежен особо обращает внима-
ние на то, что акт адресации в
дневнике являются способом
саморефлексии и самопро-
граммирования: попыткой об-
ратиться к себе будущему,
которого вы не знаете,
кто будет кем-то другим,
но которому вы, тем не
менее, доверяете. Вы от-
даете себя в руки незна-
комца, которым станете.
Нынешняя идентичность
создающего этот днев-
никовый текст однажды
станет частью непред-
сказуемой идентично-
сти, которую она поро-
дит, и которая будет су-
дить о ней. (Lejeune
2009: 324)
Лежен в процитированной
статье Перечитывая свой
дневник (Reli e son jou nal,
1998), как видим, связывает
процесс самоадресации в
дневнике с вопросом само-
A obiog a iЯ-Numbe 8/2019
151
идентификации, с проблемой
становящейся идентичности
автора текста.
Даже краткий и неполный об-
зор, сделанный выше, показы-
вает, что проблема адресован-
ности дневника очень много-
образна и связана с большим
кругом вопросов: издатель-
скими практиками, этически-
ми ограничениями, отноше-
ниями автора дневника с со-
временниками и реальными и
/ или гипотетическими по-
томками, доверенными лица-
ми и непредвиденными чита-
телями и т.д.
В данной статье я не стрем-
люсь обсудить проблему адре-
сованности дневника во всей
ее сложности и многосторон-
ности. Меня интересует не
столько проблема реального
адресата или читателя, сколь-
ко внутренняя адресованность
дневника, те есть, то, как в
дневниковом нарративе кон-
струируется внутренний адре-
сат, во многих случаях не
названный и даже осознанно
не подразумеваемый автором.
Полезным понятием здесь
может послужить лингвисти-
ческий термин “косвенный
адресат”, примененный Анной
Зализняк к анализу дневни-
ков. Зализняк пишет о двой-
ной адресованности дневника.
По ее мнению, автор дневника
является одновременно его
адресатом, но при этом по-
тенциально имеется и второй,
косвенный адресат, участник
коммуникативной ситуации, к
которому говорящий не обра-
щается, но чье присутствие
влияет на выбор формы и от-
части содержание высказыва-
ния, которое он делает (За-
лизняк 2010).
Я хотела бы сосредоточить
внимание на некоторых спо-
собах создания, конструиро-
вания подобного косвенного
адресата на материале анализа
трех дневников обычных со-
ветских людей. Меня будет
интересовать также вопрос о
том, как конструкции, а точ-
нее, непрерывное конструиро-
вание таких косвенных адре-
сатов в процессе дневникового
письма связано с поиском, по-
строением, разыгрыванием
собственной идентичности
автора дневника, постоянно
осуществляемом в потоке, в
течении / е акта письма.
Называние авторов избранных
мною дневников обыкновен-
ными или незамечательными
людьми не несет никакой
негативной семантики – я
убеждена в том, что каждая
жизнь по-своему замечатель-
на, каждый жизненный опыт
уникален и достоин внима-
ния, и потому исследователь
выступает в данном случае
непредвиденным адресатом
Pape s

A obiog a iЯ-Numbe 8/2019
152
дневниковых текстов, внима-
тельным слушателем, стараю-
щимся понять, как эти люди
принимали участие “в изобре-
тении истории” (Козлова 2005:
28). Но то, что авторы анали-
зируемых мною текстов не
были литераторами-
профессионалами и / или пуб-
лично значимыми, известны-
ми персонами, а были людь-
ми, для которых “практика
письма не является обязатель-
ной ни в профессиональной,
ни в обыденной жизни” (Коз-
лова e al. 1996: 13), безусловно
важно. Такие авторы дневника
пишут без расчета на публи-
кацию и не имеют в виду им-
плицитного читателя, они не
“творят”, а, как правило, поль-
зуются существующими и
находящимися в их распоря-
жении, доступными им дис-
курсивными практиками, пре-
цедентными текстами и сти-
левыми шаблонами.
Предметом моего пристально-
го анализа будут три дневника
советского времени: токаря
Николая Белоусова (1937–
1939), школьницы Нины Лу-
говской (1932–1939) и сельской
учительницы Марии Германо-
вой (1941–1942).
Это люди советского времени,
в которых соблазнительно и
увидеть знакомые типы совет-
ской/антисоветской субъек-
тивности1. Однако, изучение
адресованности их текстов,
анализ тех Ты, Вы и Мы, кото-
рые конструируются в их
дневниках, как мне кажется,
позволяет усложнить наши
представления об идентично-
сти (Я) этих обычных людей
советской эпохи.
2. Я и Ты в дневниковом тек-
сте
Во всех трех дневниках,
названных выше, можно найти
те формы обращения к адре-
сату, которые уже описаны в
названных в предыдущем раз-
деле исследованиях.
У дневников существуют ре-
альные читатели, предвиден-
ные и непредвиденные, как
это описано типологией Жана
Руссе (см. Hassam 435–436).
Нина Луговская отмечает в
дневнике, что симпатичный
ей одноклассник показал свой
дневник ее подруге Ирине, а
чуть позже замечает: “Левка
пишет в дневнике ‘Как все
опротивело, какие все своло-
чи. Как бы не пришлось по-
кончить с жизнью все счеты’


1 Обзор концепций советской / пост-
советской субъективности или субъ-
ектности см. Пинский 2018.
A obiog a iЯ-Numbe 8/2019
153
(Луговская 2010)2 – из чего
следует, что и ей удалось за-
глянуть в дневник приятеля.
Реальный читатель дневника
может быть не только дове-
ренным лицом, другом, как в
описанном выше случае, но и
контролером, ментором; втор-
гающимся в интимный нарра-
тив соглядатаем. Дневник Ни-
ны Луговской просматривала
мать, так как боялась найти
там что-нибудь контрреволю-
ционное. Дневник красноар-
мейца Николая Белоусова чи-
тает его воинский начальник:
“Командир Явиг, выйдя в
уборную, заметил мой днев-
ник и прочитал его. Мне было
как-то неудобно. [...] Он мне
дал ряд ценных указаний, как
вести дневник” (Белоусов 2016:
84). Кроме менторов-
контролеров, тех, кто читает
дневник с позиции авторитет-
ного голоса, реальными чита-
телями могут стать и другие –
непредвиденные, опасные ад-
ресаты: любопытствующие
подруги и родственники, ху-
лиганствующие одноклассни-
ки или – особенно в случае со-
ветских дневников – люди “из
органов”. Нина Луговская не-
сколько раз в дневнике выска-
зывает опасения, что ее днев-


2 Дневник Нины Луговской цитиру-
ется везде по электронной версии
указанного в библиографии издания.
ник может попасть в руки
“шпика” (что в конце концов и
происходит, и записи дневни-
ка становятся основанием для
приговора). О подобных ситу-
ациях подробно пишет в книге
о дневниках сталинского вре-
мени Йохен Хелльбек (Хелль-
бек 2017).
Но такие случаи публичности,
реальной адресованности тра-
диционного (доинтернетов-
ского) дневника являются
скорее исключением, чем пра-
вилом. Однако, как мы уже
отмечали, практически любой
дневник балансирует на гра-
нице приватности, закрытости
и публичности. Дневник пря-
чет сокровенное от чужих
глаз, но одновременно он
жаждет быть прочитанным в
том смысле, что мысли и чув-
ства, рассказы о событиях, за-
писанные в дневнике, обра-
щены к некоему Ты, к своего
рода идеальному другу, кото-
рый персонализируется в не-
кую виртуальную личность,
иногда именуемую “Дневник”,
иногда называемую каким-то
персональным именем вооб-
ражаемого Другого (например,
“милая Китти” в знаменитом
Дневнике Анны Франк). Фи-
липп Лежен, подробно рас-
сматривая в статье О, мой
дневник! (O mon papie !, 2007)
на примере французской
дневниковой литературы та-

Pape s

A obiog a iЯ-Numbe 8/2019
154
кие формы персонализиро-
ванного обращения в дневни-
ковых текстах, делает вывод,
что они появляются в конце
XVIII века и связаны с возник-
новением идеи саморефлек-
сии и самоконтроля как моти-
ва ведения дневника (Lejeune
2009: 93–101)3. Написанное с
большой буквы название жан-
ра в обращении О, мой днев-
ник! становится антропони-
мом. И это не второе имя для
Я, это именование Другого, то-
го, кто может услышать и по-
нять. Обращаясь к Дневнику,
Нина Луговская пишет 16 мар-
та 1936 года:
Дорогой мой друг! Давно
я не разговаривала с то-
бой и не делилась горе-
стями. Ты думаешь, это
происходит от того, что
мне очень весело и по-
этому не хочется скучать
с тобой. О нет. Я все
также несчастна, как
раньше, по-прежнему у
меня нет никого. Пони-
маешь, никого, с кем я
могла бы поговорить,
никого, кроме тебя. Да, я
знаю, ты удивлен и


3 Примеры подобных обращений в
русских женских дневниках начала
XIX века, а также анализ некоторых
женских эпистолярных дневников
этого времени см. Савкина 2007: 95–
190.
спрашиваешь, почему же
я тогда не обращалась к
тебе раньше, если ты –
единственный мой друг.
[...] Причин было много,
только не знаю, сочтешь
ли ты их вполне уважи-
тельными. Ну да все
равно, я привыкла гово-
рить тебе все. (Луговская
2010)
Американский исследователь
Стюарт Шерман, анализируя
девичий дневник Фрэнсис
(Фанни) Берни (F ances
Bu ney, впоследствии извест-
ная английская писательница
– И.С.) замечает, что она часто
обращается к некоему госпо-
дину или госпоже Никто
(Nobody), который / ая “с пер-
вых страниц ее журнала вы-
полняет двойную функцию,
фигурируя и как подлинное
отсутствие, и как необходи-
мое, существенно важное до-
веренное лицо (лучший друг,
конфидент), которого Берни
идентифицирует с самим
журналом” (She man 1996:
254).
То есть привычную формули-
ровку “дневник ни к кому не
обращается” стоит заменить
более точной и корректной:
“дневник обращается к Нико-
му”, то есть он обращается к
некоему отсутствующему и в
то же время парадоксальным
A obiog a iЯ-Numbe 8/2019
155
образом присутствующему Ты,
которое является квинтэссен-
цией самой потребности в ад-
ресате: это пустота, которая
зияет на месте желанного и
понимающего Ты, Другого.
3. Дневниковое МЫ: чужое
слово и “группы признания”
как адресат дневникового
нарратива
Но адресованность в тексте
существует и тогда, когда
прямые обращения к назван-
ному каким-либо образом или
подразумеваемому Ты по-
видимому отсутствуют, когда
возникают более сложные,
скрытые формы внутренней
или косвенной адресации, ко-
торые я и хочу рассмотреть
подробно в данной статье.
В дневниковых нарративах (и
особенно в дневниках моло-
дых людей) существует обра-
щение к неким референтным
группам, к сообществам, кол-
лективам или более широким
объединениям, связанным
принадлежностью к общей
культурной традиции. Это
своего рода виртуальные Мы,
экспертные группы, мнение
которых или удостоверение в
принадлежности к которым
оказывается в данный момент
времени для автора дневника
значимо. Поль Рикер в своей
книге Путь признания пишет
о том, что представление о се-
бе, узнавание аспектов соб-
ственной идентичности зави-
сит от представлений других о
тебе или той группе, к кото-
рой другие тебя относят; кол-
лективные репрезентации об-
разуют символических по-
средников социальных связей.
“Эти репрезентации как раз и
символизируют идентично-
сти, в которых завязываются
социальные связи в ходе их
установления”, (Рикер 2010:
133). Сидония Смит, говоря об
автобиографических текстах,
отмечает, что нарративное Я
не является целостным и су-
ществующим до начала акта
письма – оно все время нахо-
дится в процессе становления,
ситуативного “разыгрывания”,
в котором большое значение
имеет не только субъективное
намерение и желание автора,
но и воздействие существую-
щих в данном социуме и куль-
туре дискурсов идентичности
(Smi h 1998: 109). Эти дискур-
сы идентичности, значимые
для “признания, удостовере-
ния” (в терминах Рикера) Я,
тесно связаны с выбранным
адресатом текста, публикой:
Под публикой понима-
ется сообщество людей,
для которых главные
дискурсы идентичности
и правды имеют смысл.
Pape s

A obiog a iЯ-Numbe 8/2019
156
Публика становится экс-
пертом определенного
сорта перформативно-
сти, который подчиняет-
ся относительно удоб-
ным критериям понят-
ности (вразумительно-
сти). (Smi h 1998: 110)
Ключ к ответу на вопрос о
том, каким образом текст
дневника осуществляет эту
адресованность к группам или
сообществам признания, мож-
но, на мой взгляд, найти в
теории внутренней диалогич-
ности высказывания и кон-
цепции чужого слова М. Бах-
тина, который подчеркивает,
что
высказывание с самого
начала строится с учетом
возможных ответных ре-
акций, ради которых
оно, в сущности, и созда-
ется. Роль других, для
которых строится выска-
зывание [...] исключи-
тельно велика. [...] Эти
другие, для которых моя
мысль впервые стано-
вится действительною
мыслью (и лишь тем са-
мым и для меня самого),
не пассивные слушатели,
а активные участники
речевого общения. Гово-
рящий с самого начала
ждет от них ответа, ак-
тивного ответного по-
нимания. Все высказы-
вание строится как бы
навстречу этому ответу.
(Бахтин 1979: 275)
Обращенность к кому-то или
адресованность, по мысли
Бахтина, является существен-
ным признаком высказыва-
ния. Адресат может быть кон-
кретным или неопределен-
ным, более или менее диффе-
ренцированным, но в любом
случае то, “[к]ому адресовано
высказывание, как говорящий
(или пишущий) ощущает и
представляет себе своих адре-
сатов, какова сила их влияния
на высказывание – от этого
зависит и композиция и – в
особенности – стиль высказы-
вания” (Там же).
В случае дневникового выска-
зывания, на наш взгляд, внут-
ренний диалог с чужим сло-
вом осуществляется через его
у / присвоение: автор дневни-
ка использует или имитирует
значимый для него дискурс,
тем самым ссылаясь на желае-
мую группу признания – тех,
кто владеет этим, избранным
дискурсом, эти чужим словом
и стилем. Обозначение зна-
чимых для автора дневника
Мы, референтных или экс-
пертных групп признания с
помощью воссоздания чужого
слова, а, значит, и чужого го-
A obiog a iЯ-Numbe 8/2019
157
лоса, голоса гипотетического
слушателя, потенциального
носителя разделенной иден-
тичности является одним из
способов разыгрывания соб-
ственного Я через усвоение и
присвоения чужого слова, а
точнее другого социального и
культурного языка, дискурса.
Я постараюсь продемонстри-
ровать вышесказанное через
анализ трех избранных днев-
ников.
4. Дневник токаря Белоусова
Николай Белоусов родился в
1913 году в крестьянской семье,
в 9 лет осиротел, ухаживал за
скотиной, окончил четыре
класса сельской школы, пере-
брался в Ленинград, где со
временем стал токарем на за-
воде Большевик, параллельно
учился на рабфаке, был при-
зван в Красную армию. Имен-
но к этому времени (1937–1939
гг.) относятся записи един-
ственной сохранившейся тет-
ради его дневника (Белоусов
2016: 7–8).
Рабочий и красноармеец Ни-
колай Белоусов в своем днев-
нике во многом похож на дру-
гих людей сталинского време-
ни, героев исследования Йо-
хена Хелльбека, которые с по-
мощью дневникового нарра-
тива хотели присоединиться к
советскому проекту по созда-
нию нового человека и прила-
гали для этого специальные
усилия. Последние были
направлены среди прочего на
освоение практик культурно-
сти, которые включали в себя
в первую очередь усвоение
правильного языка – литера-
турного и идеологически вы-
держанного (см. Козлова 2005:
212). В дневнике Белоусова
видны такие попытки создать
новую модерную советскую
идентичность через использо-
вание доминантного советско-
го дискурса. Ориентация на
чужое, авторитетное слово в
дневнике очевидна: записы-
вать правильные мысли пра-
вильным языком (хотя и с
бездной орфографических
ошибок) – значит чувствовать
себя одобренным, принадле-
жащим к коллективу новых
людей, “советской молодежи”.
Приведу лишь один пример из
многочисленных записей та-
кого рода:
Легко можно судить о
подлости врогов, нам
молодежи, получивших
от отцов готовую счас-
ливаю жизнь. Многие из
нас не понимают это, что
за угроза весела, над
нашей страной. Да и
сичась не понимают, что
можеть случиться завтре
с нами. Газетныи формат
Pape s

A obiog a iЯ-Numbe 8/2019
164
люди, с которыми жи-
вешь одними интереса-
ми и мыслями, чувству-
ешь себя большой и
сильной, чувствуешь, что
в тебе живут все они, а в
них – ты. Все за одного и
один за всех. (Луговская
2010; запись от 4.09.1933)
с удовольствием рас-
сматриваю педагогов и
ребят, с удовольствием
слушаю объяснения, так
приятно чувствовать се-
бя неотъемлемой части-
цей большого, сильного
организма. (Луговская
2010; запись от 18.01.1934)
В отличие от Николая Бело-
усова, для Нины Луговской
советская молодежь не явля-
ется группой признания, и
официальный советский дис-
курс редко проникает в ее
дневник. Есть, впрочем, не-
сколько исключений: во время
ажиотажа вокруг возвращения
челюскинцев 20 июня 1934
Нина пишет в дневнике:
Меня нестерпимо тянуло
на Красную площадь, и,
слушая радио, мне поче-
му-то хотелось плакать
от счастливого ощуще-
ния симпатии к великим
героям [...] от желания
принимать участие в
общем торжестве, влить-
ся в сплоченную взвол-
нованную массу, со все-
ми вместе кричать горя-
чее “Ура!” и от невоз-
можности этого. (Лугов-
ская 2010)
Однако, гораздо больше ее
волнуют вопросы, связанные с
гендерной идентичностью.
Она очень много размышляет
в дневнике о женственности и
о том, что значит быть “нор-
мальной”, “настоящей” жен-
щиной. И здесь мы видим по
крайней мере две коллектив-
ные репрезентации, на кото-
рые она проецирует собствен-
ное Я, два коллективных адре-
сата. С одной стороны, это не-
кое утонченное, аристократи-
ческое сообщество бруталь-
ных прекрасных мужчин и
изящных, милых женщин,
среди которых она хотела бы
находиться. В записях, ориен-
тированных на диалог с этим
“высшим обществом”, исполь-
зуется язык дамской повести
или любовного романса:
молодые трепещущие
тополя, фонтан, жемчу-
гом разлетающийся в
бассейне, в котором так
очаровательно отража-
лись фонарики и пароч-
ки. Какой-то неведомой
беспечной и заманчивой

A obiog a iЯ-Numbe 8/2019
165
жизнью веяло на меня из
этого сада , когда я стоя-
ла в темной комнате и
вдыхала теплый ночной
воздух с опьяняющим
ароматом душистого та-
бака. (Луговская 2010;
запись от 17.11.1932).
Ключевые слова этого дискур-
са: вечеринка, флирт, изящная
брошка, танцы, рояль,
фокстрот, наряжаться, мно-
гочисленные зеркала, играть в
лото, вести себя развязно, бе-
гать и смеяться, играть в ша-
рады и фанты, обниматься
принимать аристократиче-
ские позы и т.п. “Тянет меня
эта веселая жизнь? Да, тянет
определенно. Под звуки
фокстрота и подобной музыки
мне невольно рисуется карти-
на с оживленной Молодежью,
веселой, но не легкомыслен-
ной, и я мечтаю быть душой
общества, только мечтаю” (Лу-
говская 2010; запись от
01.11.1932). Но чем старше ста-
новится Нина, тем более про-
блематизируется такое пони-
мание женственности и по-
добный “круг” как потенци-
альный адресат становится
зачастую объектом иронии,
хотя страдание из-за соб-
ственной “уродливости”, не-
способности быть легкомыс-
ленной и победительной не
перестает мучить. Однако, с
другой стороны, она видит в
необходимости быть только
милой, слабой, пассивной, за-
висимой, быть украшением и
слугой мужчины – проклятие
пола. Такие женщины (пу-
стенькие девочки, маленькие
мотыльки обозначаются те-
перь обозначаются как они
(хотя одновременно все время
звучит желание и / или неиз-
бежность превратить их в нас).
Для женщины важна
наружность, все они до
пошлости одинаковые в
своем желании нравить-
ся, любить и быть лю-
бимой. Это нельзя осуж-
дать, потому что это
естественно. Я подобных
вещей делать не могу.
(Луговская 2010; запись
от 06.04.1935)
Есть желание нравиться,
флиртовать, веселиться,
быть женственной и ин-
тересной [...]. А наряду с
этим есть и стремление
учиться, есть строгие и
упорные мысли о буду-
щем, о цели в жизни,
есть резкий и здравый
ум. [...] Первым делом я
презираю себя как жен-
щину, как представителя
этой униженной части
человеческой расы, но
это изменить нельзя.
Pape s

A obiog a iЯ-Numbe 8/2019
166
Больше всего меня муча-
ет моя компания, люди, с
которыми я общаюсь.
[...] Ах, женщины, жен-
щины! Как вы односто-
ронни и легкомысленны!
(Луговская 2010; запись
от 06.11.1936)
Практически на протяжении
всего дневника мы наблюдаем
попытки освободиться от раб-
ской зависимости от пола, со-
здать для себя иное, свобод-
ное, разумное, женское сооб-
щество, похожее на наделен-
ный всеми правами и приви-
легиями мужской коллектив,
и обратиться к нему как к воз-
можной группе признания.
Вот одна из подобных запи-
сей:
Я должна доказать, что
женщина не глупей
мужчины, что она теперь
тоже станет человеком,
будет работать и будет
творить. Я знаю, что ду-
мают мужчины, как вы-
соко они ставят себя и
как их оскорбляет, если
женщина победит их в
чем-то. И вот доказать
им, что мы победим, что
у нас головы не только
мальчиками и тряпками
забиты, хочется. Эх, если
б мне попасть в другую
компанию, в другую об-
становку, к серьезным,
умным людям! (Лугов-
ская 2010; запись от
17.11.1935)
В “разыгрывании” своей жен-
ственности, в процессе поиска
и создания своей (подвижной
и противоречивой) гендерной
идентичности у Нины Лугов-
ской есть несколько адреса-
тов: по крайней мере две
“группы признания”, к кото-
рым она обращается разным
языком, как бы включая в об-
ращение чужое слово возмож-
ного ответа со стороны тради-
ционных, женственных жен-
щин и свободных, новых жен-
щин.
Вопрос о том, что значит быть
женщиной и кому адресовать
разговор о своем женском Я
чрезвычайно важен и для тре-
тьей нашей героини – моло-
дой сельской учительницы
Марии Германовой.
6. Дневник учительницы Ма-
рии Германовой
Мария Яковлевна Германова
(1922–1997) родилась в деревне
Заовражье Сланцевского рай-
она Ленинградской области. В
1938–1940-х годах училась в
Гдовском педагогическом
училище, потом вернулась в
деревню, там пережила окку-
пацию, работала учительни-
A obiog a iЯ-Numbe 8/2019
167
цей младших классов. Она
начала вести дневниковые за-
писи примерно с 1936 года и
вела их до конца своих дней. В
журнале «РУССКИЙ МIРЪ»
опубликованы фрагменты
дневника М.Я. Германовой,
охватывающие период с 22
июня 1941 года по 14 января
1942 (Николаев 2010: 251).
В Дневнике Германовой оче-
видно присутствие адресата,
иногда прямо грамматически
обозначенного:
Вот, как видите, сколько
свадеб, а ни на одну не
приглашена. [...] На этих
нескольких страницах я
записала все свои мысли,
страдания [...]. Конечно,
красок тут нет, ничто не
подкрашено, все, как
было. Записано, правда,
немного суше, за что
простите: я не поэт –
писатель. (Германова
2010: 260; курсив мой –
И.С.)
Но вопрос состоит в том, кто
является надежным адресатом
в ситуации полной неопреде-
ленности и дезориентирован-
ности, когда неясно, придется
ли жить под немцами или
вернутся советские войска и
советские порядки, когда де-
вятнадцатилетняя девушка
остается одна, без семьи (мать
с другими детьми пыталась
эвакуироваться и лишь через
какое-то время вернулась в
деревню).
В этой ситуации, как видно из
текста Германовой, неожи-
данно актуализируется родо-
вая, общинная связь. На стра-
ницах дневника появляется
обращение к матери в жанре
причитания, “письменно сым-
провизированного ею на ос-
нове традиции” (Николаев
2010: 254):
Эх, матушка родная, за-
чем меня одну остави-
ла?! Уж хоть умирали бы,
но вместе! Если жива ты,
не узнать мне, умерла –
так же. И ты не знаешь,
как будет жить, как ко-
ротать горюшко твоя
милая доченька. С кем
может она поделить го-
рюшко (а счастья-то уж и
не будет), к кому пре-
клонит она свою буйную
головушку, кому откроет
свое бедное сердечко??
(Германова 2010: 262; за-
пись от 20.8.1941)
Идея советского коллектива
(колхоза) исчезает, акценти-
руется представление о своих
как односельчанах, родствен-
никах, близких, соседях: то,
что происходит в других – “за-
граничных” деревнях (оживает
Pape s

A obiog a iЯ-Numbe 8/2019
168
семантика названий За-
овражье, Засторонье) воспри-
нимается как чужое, сторон-
нее, а значит, не столь суще-
ственное.
Сожгли дом Кости Ев-
стафьева, Нюшки Сидо-
ровой и Мишки Вихрова.
Кольку Сидорова и
Кольку Костиного пове-
сили. Костю с женкой и
невесткой закрыли в
хлев [...], три раза вы-
стрелили и зажгли. [...]
Но все это вокруг нас, а
мы на себе не чувствуем,
Боже, не дай и почув-
ствовать. У нас еще в
четверг и в пятницу бы-
ли супрядки. По их нра-
вам и обычаям очень хо-
рошие (я уверена – ни у
кого веселости столько
не будет), но с точки
зрения “нашего ученого
круга” – скучновато, ми-
нутами неловко [...]. Вот
так и живу теперь. За
каждый день писать не
всегда охота, да притом
и нечего особого, а в об-
щих чертах не интерес-
но. (Германова 2010: 266;
запись от 26.10.1941)
С перечислением чужих горе-
стей соседствует описание
своих праздников. Несмотря
на жуткие события, описыва-
емые в первых строках, закан-
чивается запись утверждени-
ем, что (у нас) ничего важного
для записывания не происхо-
дит.
Но самым главным адресатом,
“своими”, группой, от которой
автор дневника ждет призна-
ния и одобрения, является
упомянутый в этой записи
“свой круг”. Закончившая пе-
дагогическое училище в Гдове
Мария чувствует себя и неко-
торых своих подруг людьми
другого культурного уровня и
предназначения, чем простые
деревенские бабы. Она назы-
вает себя и товарок “наша чет-
верка” (Германова 2010: 269),
“наш ученый круг” (Германова
2010: 266), “свои”(Германова
2010: 270, 273), “из одной вос-
питавшей нас среды педкол-
лектива” (Германова 2010: 270),
“своя учительская среда” (Гер-
манова 2010: 273). Принадлеж-
ность к этому Мы она настой-
чиво подчеркивает, этому Мы
адресует свой рассказ, от него
ждет признания и понимания.
Наши, свои выглядят по дру-
гому, одеты не по-деревенски,
ходят с часами на руке (часы
неоднократно упоминаются в
тексте дневника как своего
рода маркер культурности).
“Одевши новую белую выши-
тую кофту, шерстяную юбку,
туфли, одев на руку часы, в
шапочке, осеннем пальто от-
A obiog a iЯ-Numbe 8/2019
169
правилась к Клавке. [...] Из
нашей учительской среды – я,
Шура Соловьева и Клавка; все
с часами – красиво смотреть”
(Германова 2010: 269; запись от
11.11.1941).
Наши и ведут себя иначе, чем
“дикие” простые деревенские
парни и девки.
И я мысленно сравниваю
этот праздник у Клавки
и праздник у Анички –
большая разница. [...]
Все-таки у нее были все
свои, из одной воспи-
тавшей нас среды пед-
коллектива, а тут сброд
(Германова 2010: 270; за-
пись от 11.11.1941)
Пришли Коля Шаляпа и
девчонки. [...] Коля
очень пьян, уснул на
лавке; [...]. Облевавшись.
Фу, сволочи пьяные. Ве-
чером, проводив Л. А. до
дому, идем в Новоселье
гулять. [...] Мы, учителя,
– все вместе. Ведь нас во-
семь человек. Четверо с
часами. Мы так все куч-
кой и держимся. [...].
Фокстроты танцуем мы,
учителя, а общие – си-
дим. Нас обдирают, да и
еще больше за часы.
Обидно, да ладно. (Гер-
манова 2010: 273; запись
от 21.11.1941)
Это культурное сообщество
молодых воспитанных жен-
щин с часами, за которые их
высмеивают (обдирают), и
есть самый важный адресат
дневника. Свою собственную
идентичность Германова кон-
струирует в нарративе в каче-
стве представительницы куль-
турных новых женщин, чья
судьба должна быть совсем
иной, чем доля их матерей,
которые знали только тяже-
лую крестьянскую работу и
бесконечные заботы о муже и
детях.
Такое понимание Мы-группы,
в которое она себя включает,
создает сложную рамку в от-
ношении к оккупантам.
Немцы, которые приходят в их
село, ведут себя культурно,
они тоже люди “при часах”:
В четверг [немцы – И.С.]
поехали обратно, и опять
к нам заходили, но уже
самый главный началь-
ник – новый (вчерашний
познакомил). Старые
друзья. Но это наружное
отношение. Я с ним чу-
дила много, показала
свои фото. [.] Я взяла его
часы, да, черт, отнял. [.]
По их просьбе играю на
гитаре и пою. Немцев
опять целая изба. Из де-
ревни от кого-то табаку

Pape s

A obiog a iЯ-Numbe 8/2019
170
и папирос нанесли.
(Германова 2010: 265; за-
пись от 23.10.1941)
Немцы играют с девушками в
шашки, танцуют вальс, флир-
туют (см. Германова 2010: 271).
И главный аргумент против
гитлеровцев в опубликован-
ной части дневника состоит в
том, что они не выдерживают
соответствия важному для ав-
тора дневника критерию куль-
турности:
Вспомнили и о Дубке.
Люди сгорели до того,
что черепов нет, даже
спины прогорели. [...] Я
вяжу, а саму злость раз-
бирает, насколько лю-
дям нельзя сейчас ве-
рить, как дик человек,
хотя бы и тот немец.
Культурная страна, лю-
бящая даже собак, как
может пить чужую кровь,
не смутившись! И не
дрогнет рука убить, по-
весить, сжечь заживо че-
ловека, который не при-
нес тебе ни на грош вре-
да… Да. (Германова 2010:
268; запись от 30.10.1941)
Важно и то, что гитлеровцы не
одобряют и не признают цен-
ность идентичности новой,
свободной культурной жен-
щины, обретенной Марией
ценой серьезных усилий, и хо-
тят вернуть ее и ей подобных
к состоянию деревенской ба-
бы: матери и семейной рабы.
Строим планы жизни
под властью немцев, но в
них ничего отрадного.
Да, вот дожили – учи-
лись, а для чего? Возить-
ся у печки, купаться веч-
но в говне и грязи дере-
венской жизни? Но ино-
го выхода нет. Куда идти
бывшей советской де-
вушке? Все двери перед
нею закрыты. [...] бежен-
ка говорит о том, что со-
ветский ни один педагог
работать при власти
немцев (по их будто бы
словам) не будет. Вот те-
бе и на! (Германова 2010:
267; запись от 30.10.1941)
Реагируя на немецкие контр-
пропагандистские листовки,
которые критикуют советский
феминизм за то, что отнял у
женщин семью и заставил ее
трудиться наравне с мужчи-
ной, Германова замечает:
Вот вам, советские де-
вушки. Вы теперь не по-
теряете способность
стать матерью, будете
годны рожать по 10–15
ребятишек, вечно знать
печку, хозяйство, грязь,
A obiog a iЯ-Numbe 8/2019
171
говно, пьяного, грязного,
некультурного мужика-
мужа. [...] Вот стреми-
лись вы учиться, выйти в
свет культурными, обра-
зованными девушками!
Вот ваша культура; вас
освободили от нее – она
вам запрещена!! Эх, боже
мой, какая наглость, ка-
кая ложь! Вот, Мария
Яковлевна, мечтала быть
культурной, быть насто-
ящей Советской учи-
тельницей, подлинно
народной! Молодец, до-
билась! А не хочешь ли
ухват в руки да к печке, а
потом в грязи с ребя-
тишками купаться, как
мамаша твоя! (Германова
2010: 276–277; записи от
28.11.1941–01.12.1941)
В этой записи, как и в ряде
других, адресация к той груп-
пе признания, о которой шла
речь выше, персонифицирует-
ся в самообращение. Причем,
себя она называет как бы от
лица учеников, школьников –
не Манькой или Машей, а Ма-
рией Яковлевной.
Но кроме родового деревен-
ского Мы, и Мы “нашего куль-
турного круга”, для Германо-
вой никогда полностью не ис-
чезает и адресат, который го-
ворит на языке доминантного
дискурса, – недаром ее иде-
альное Я называется “настоя-
щая советская учительница”.
Даже пересказывая с некото-
рой долей симпатии антисо-
ветские слухи и немецкие ок-
купационные газеты, крити-
кующие советскую власть,
Мария делает выводы, вос-
производящие штампы офи-
циальной пропаганды.
Да, во многом ошиблись
наши Советские прави-
тели. Очень метко осме-
ивает их немецкая пе-
чать [...]. Все держалось
на ружье; НКВД следил и
на воде, в воздухе, на су-
ше – не только за слова-
ми, но и за мыслями.
Каждого подозревали, но
никого не осматривали,
поэтому на наших заво-
дах, фабриках, секретных
предприятиях работали
умелые шпионы, зани-
мая видные должности.
Вот они-то и вели дела
так, чтобы восстановить
народ против этой вла-
сти. Они этого добились,
так и получилось, что
приходу немцев рады
почти все поголовно.
(Германова 2010: 268; за-
пись от 30.10.1941)
То и дело на страницах днев-
ника появляются обращения к
товарищам и красным милым
Pape s

A obiog a iЯ-Numbe 8/2019
172
воинам. А когда она находит
измятую советскую газету
«Ленинские искры», то всту-
пает в диалог с тем
(со)обществом, которое газета
репрезентирует, фактически
переходя на язык этой газеты,
в своей речи имитируя доми-
нантный идеологический дис-
курс:
[...] Вот они, дорогие то-
варищи! Вот они, верные
сыны Великой родины,
смелые, отважные, гру-
дью идут на врага! [...]
Нет, я не верю в пора-
бощение! Россия будет
свободна! Победа будет
за нею! Нет, нет, я наде-
юсь – враг будет изгнан.
Не такая партия руково-
дит нашей страной, чтоб
ее побеждать! (Германо-
ва 2010: 279; запись от
03.12.1941)
Германова и хочет создать се-
бе алиби перед адресатом-
цензором и контролером, и
искренне усваивает чужое
слово, так как ждет от этого
адресата признания и одобре-
ния.
Таким образом можно видеть,
что в трудной ситуации дез-
ориентированности и неопре-
деленности Мария Германова
пытается конструировать свою
нарративную идентичность
путем адресации, обращенно-
сти к разным Мы, к разным
группам, (воображаемое)
одобрение которых позволяет
ей не потерять свое Я, каким
бы противоречивым и ситуа-
тивно изменчивым это Я не
оказывалось в процессе “запи-
сывания себя”.
7. Заключение
Проведенный выше анализ
трех текстов обычных совет-
ских молодых людей, конечно,
не дает оснований делать ши-
рокие и глубокие обобщения,
но он, как мне кажется, со
всей очевидностью подтвер-
ждает, что дневниковый нар-
ратив всегда находится на
границе приватного и публич-
ного. Внутренняя адресован-
ность дневника осуществляет-
ся в различных формах –
например, через прямые об-
ращения к некоему отсутству-
ющему, но в то же время пара-
доксальным образом присут-
ствующему Ты, которое явля-
ется квинтэссенцией самой
потребности в адресате. Но и
в тех случаях, когда подобных
прямых обращений нет, днев-
никовый текст насквозь про-
низан потенциальной диало-
гичностью, внутренней адре-
сованностью. Постоянный
диалог с Другим, с чужим сло-
A obiog a iЯ-Numbe 8/2019
173
вом осуществляется через его
у / присвоение: автор дневни-
ка использует или имитирует
важный для него дискурс, тем
самым ссылаясь на желаемую
группу признания. Обозначе-
ние значимых для автора
дневника Мы, референтных
или экспертных групп при-
знания с помощью воссозда-
ния чужого слова, а, значит, и
чужого голоса, голоса гипоте-
тического слушателя, потен-
циального носителя разде-
ленной идентичности являет-
ся одним из способов поиска,
сотворения, “разыгрывания”
собственного Я. Исследование
описанных выше форм внут-
ренней дневниковой адресо-
ванности может быть ключом
к пониманию становящейся
идентичности автора текста. В
частности, анализ избранных
нами дневников показывает,
насколько противоречивым и
нецельным было Я обыкно-
венного человека советского
времени.
Если же возратиться к той со-
временной ситуации, с упо-
минания о которой начина-
лась эта статья, то можно от-
метить, что интернет-
дневники, Живые Журналы,
блоги и т.п. сделали потенци-
альную внутреннюю адресо-
ванность дневника реальной
практикой подневных запи-
сей, доступных адресату;
внутренний диалог превра-
тился в открытый разговор с
разными группами “предви-
денных” френдов и опасных
дислайкеров.
Библиография
Бахтин 1979: М. Бахтин, Проблема речевых жанров // М. Бах-
тин, Эстетика словесного творчества, Искусство, Москва, 1979, с.
237–280.
Белоусов 2016: Н. Белоусов, Дневник токаря Белоусова (1937–
1939 гг.), Common placе, Москва, 2016.
Германова 2010: М. Германова, Фрагменты дневника (22 июня
1941 г.–14 января 1942 г.), «Русский мiръ», 2010, 4, с. 258–285.
Зализняк 2010: А. Зализняк, Дневник: к определению жанра,
«Новое литературное обозрение», 2010, 106, с. 162–180.
Козлова 2005: Н. Козлова, Советские люди. Сцены из истории,
Европа, Москва, 2005.