Ja, Ty, My : O nekotoryh formah adressovannosti v dnevnikah obythnyh sovetskih ljudei

A obiog a iЯ-Numbe 8/2019 149 Ирина Савкина Я, ТЫ, МЫ: о некоторых формах адресованности в дневниках обычных советских людей You, Me and I: Add essi i y in he Dia ies o O di- na y So ie Ci izens The a icle discusses he p oblem o add essi i y (Bakh in’s ad eso annos ’) in he dia ies o So ie ci izens, based on an unde s anding o he dia y as an un- ce ain gen e balanced be ween p i acy and publici y. On he one hand, dia- is s can add ess a You who is, pa adoxically, bo h absen and p esen : a i ual add essee whose p esence e eals he need o dialogue. On he o he hand, he add essee can ake he o m o a We who is pa icula ly meaning ul o he dia is . The wo d We he e e e s o a communi y ha he dia is conside s sig- ni ican , which can be e med ecogni ion g oups. The dia is en e s in o an in e nal dialogue wi h hese ecogni ion g oups, imi a ing hei discou se. The a ie y o such o ms o add essi i y is demons a ed h ough he analysis o h ee dia ies o young people in he So ie pe iod: Nikolai Belouso (1913-2002, dia y w i en in 1937-1939), Nina Lugo skaia (1918-1993, dia y w i en in 1932- 1939) and Ma ia Ge mano a (1922-1997, dia y w i en in 1941-1942).  1. Адресованность как свой- ство дневникового нарратива Не будет сильным преувели- чением сказать, что мы живем в эпоху всеобщей дневникови- зации. Интернет переполнен различного рода вербальными и визуальными рассказами о том, как день за днем прожи- вается жизнь. Актуализация жанра дневника в последние десятилетия (Ca dell 2014), разнообразие дневниковых практик и форм заставляет думать о потенциале жанра и его свойствах. Ключевыми особенностями дневникового текста обычно считаются спонтанность, есте- ственность и приватность. Но уже в 80-е годы прошлого века Лоуренс Розенвальд выступал против “мифа о приватности”, “мифа об правдивости” и “ми- фа об безыскусности” дневни- ка. (Rosenwald 1988: 4). Тесно связанным с “мифом о при- ватности” оказывается и “миф о неадресованности” дневни- кового текста. Общим местом Pape s  A obiog a iЯ-Numbe 8/2019 150 является утверждение, что единственный его адресат – сам автор, который не хочет ни с кем делиться сокровен- ным. В этом смысле взрыв экс- гибиционистских нарратив- ных практик в пространстве Интернета может показаться каким-то странным и неожи- данным поворотом в истории жанра. Однако, уже в те же 80-е годы прошлого века утверждение о том, что “традиционный” дневник – это герметичное пространство автокоммуника- ции, было поставлено под со- мнение, и активно начала об- суждаться проблема специфи- ческой адресованности днев- никового текста. Эндрю Хас- сам (Hassam 1987) в своей ста- тье, полемически отталкива- ясь от концепции Жана Руссе (Jean Rousse ), утверждавшей, что наряду с дневниками, об- ращенными к самому себе, есть подневные записки, предполагающее внешнего адресата: близкого знакомого, группу лиц, воображаемого читателя (в том случае, если автор рассчитывал на при- жизненную или посмертную публикацию), выдвинул пред- положение, что в момент пуб- ликации дневника, его “ле- гальным” адресатом становит- ся любой читатель, получаю- щий право относиться к этому тексту как к литературе. О разных аспектах дневниковой адресованности, о существо- вании дневникового наррати- ва на границе приватного и публичного писали, в частно- сти, Роджер Кардинал (Ca dinal 1990) и Филипп Ле- жен (Lejeune 2009) – один из классиков изучения теории и практик дневниковедения. Лежен особо обращает внима- ние на то, что акт адресации в дневнике являются способом саморефлексии и самопро- граммирования: попыткой об- ратиться к себе будущему, которого вы не знаете, кто будет кем-то другим, но которому вы, тем не менее, доверяете. Вы от- даете себя в руки незна- комца, которым станете. Нынешняя идентичность создающего этот днев- никовый текст однажды станет частью непред- сказуемой идентично- сти, которую она поро- дит, и которая будет су- дить о ней. (Lejeune 2009: 324) Лежен в процитированной статье Перечитывая свой дневник (Reli e son jou nal, 1998), как видим, связывает процесс самоадресации в дневнике с вопросом само- A obiog a iЯ-Numbe 8/2019 151 идентификации, с проблемой становящейся идентичности автора текста. Даже краткий и неполный об- зор, сделанный выше, показы- вает, что проблема адресован- ности дневника очень много- образна и связана с большим кругом вопросов: издатель- скими практиками, этически- ми ограничениями, отноше- ниями автора дневника с со- временниками и реальными и / или гипотетическими по- томками, доверенными лица- ми и непредвиденными чита- телями и т.д. В данной статье я не стрем- люсь обсудить проблему адре- сованности дневника во всей ее сложности и многосторон- ности. Меня интересует не столько проблема реального адресата или читателя, сколь- ко внутренняя адресованность дневника, те есть, то, как в дневниковом нарративе кон- струируется внутренний адре- сат, во многих случаях не названный и даже осознанно не подразумеваемый автором. Полезным понятием здесь может послужить лингвисти- ческий термин “косвенный адресат”, примененный Анной Зализняк к анализу дневни- ков. Зализняк пишет о двой- ной адресованности дневника. По ее мнению, автор дневника является одновременно его адресатом, но при этом по- тенциально имеется и второй, косвенный адресат, участник коммуникативной ситуации, к которому говорящий не обра- щается, но чье присутствие влияет на выбор формы и от- части содержание высказыва- ния, которое он делает (За- лизняк 2010). Я хотела бы сосредоточить внимание на некоторых спо- собах создания, конструиро- вания подобного косвенного адресата на материале анализа трех дневников обычных со- ветских людей. Меня будет интересовать также вопрос о том, как конструкции, а точ- нее, непрерывное конструиро- вание таких косвенных адре- сатов в процессе дневникового письма связано с поиском, по- строением, разыгрыванием собственной идентичности автора дневника, постоянно осуществляемом в потоке, в течении / е акта письма. Называние авторов избранных мною дневников обыкновен- ными или незамечательными людьми не несет никакой негативной семантики – я убеждена в том, что каждая жизнь по-своему замечатель- на, каждый жизненный опыт уникален и достоин внима- ния, и потому исследователь выступает в данном случае непредвиденным адресатом Pape s  A obiog a iЯ-Numbe 8/2019 152 дневниковых текстов, внима- тельным слушателем, стараю- щимся понять, как эти люди принимали участие “в изобре- тении истории” (Козлова 2005: 28). Но то, что авторы анали- зируемых мною текстов не были литераторами- профессионалами и / или пуб- лично значимыми, известны- ми персонами, а были людь- ми, для которых “практика письма не является обязатель- ной ни в профессиональной, ни в обыденной жизни” (Коз- лова e al. 1996: 13), безусловно важно. Такие авторы дневника пишут без расчета на публи- кацию и не имеют в виду им- плицитного читателя, они не “творят”, а, как правило, поль- зуются существующими и находящимися в их распоря- жении, доступными им дис- курсивными практиками, пре- цедентными текстами и сти- левыми шаблонами. Предметом моего пристально- го анализа будут три дневника советского времени: токаря Николая Белоусова (1937– 1939), школьницы Нины Лу- говской (1932–1939) и сельской учительницы Марии Германо- вой (1941–1942). Это люди советского времени, в которых соблазнительно и увидеть знакомые типы совет- ской/антисоветской субъек- тивности1. Однако, изучение адресованности их текстов, анализ тех Ты, Вы и Мы, кото- рые конструируются в их дневниках, как мне кажется, позволяет усложнить наши представления об идентично- сти (Я) этих обычных людей советской эпохи. 2. Я и Ты в дневниковом тек- сте Во всех трех дневниках, названных выше, можно найти те формы обращения к адре- сату, которые уже описаны в названных в предыдущем раз- деле исследованиях. У дневников существуют ре- альные читатели, предвиден- ные и непредвиденные, как это описано типологией Жана Руссе (см. Hassam 435–436). Нина Луговская отмечает в дневнике, что симпатичный ей одноклассник показал свой дневник ее подруге Ирине, а чуть позже замечает: “Левка пишет в дневнике ‘Как все опротивело, какие все своло- чи. Как бы не пришлось по- кончить с жизнью все счеты’   1 Обзор концепций советской / пост- советской субъективности или субъ- ектности см. Пинский 2018. A obiog a iЯ-Numbe 8/2019 153 (Луговская 2010)2 – из чего следует, что и ей удалось за- глянуть в дневник приятеля. Реальный читатель дневника может быть не только дове- ренным лицом, другом, как в описанном выше случае, но и контролером, ментором; втор- гающимся в интимный нарра- тив соглядатаем. Дневник Ни- ны Луговской просматривала мать, так как боялась найти там что-нибудь контрреволю- ционное. Дневник красноар- мейца Николая Белоусова чи- тает его воинский начальник: “Командир Явиг, выйдя в уборную, заметил мой днев- ник и прочитал его. Мне было как-то неудобно. [...] Он мне дал ряд ценных указаний, как вести дневник” (Белоусов 2016: 84). Кроме менторов- контролеров, тех, кто читает дневник с позиции авторитет- ного голоса, реальными чита- телями могут стать и другие – непредвиденные, опасные ад- ресаты: любопытствующие подруги и родственники, ху- лиганствующие одноклассни- ки или – особенно в случае со- ветских дневников – люди “из органов”. Нина Луговская не- сколько раз в дневнике выска- зывает опасения, что ее днев-   2 Дневник Нины Луговской цитиру- ется везде по электронной версии указанного в библиографии издания. ник может попасть в руки “шпика” (что в конце концов и происходит, и записи дневни- ка становятся основанием для приговора). О подобных ситу- ациях подробно пишет в книге о дневниках сталинского вре- мени Йохен Хелльбек (Хелль- бек 2017). Но такие случаи публичности, реальной адресованности тра- диционного (доинтернетов- ского) дневника являются скорее исключением, чем пра- вилом. Однако, как мы уже отмечали, практически любой дневник балансирует на гра- нице приватности, закрытости и публичности. Дневник пря- чет сокровенное от чужих глаз, но одновременно он жаждет быть прочитанным в том смысле, что мысли и чув- ства, рассказы о событиях, за- писанные в дневнике, обра- щены к некоему Ты, к своего рода идеальному другу, кото- рый персонализируется в не- кую виртуальную личность, иногда именуемую “Дневник”, иногда называемую каким-то персональным именем вооб- ражаемого Другого (например, “милая Китти” в знаменитом Дневнике Анны Франк). Фи- липп Лежен, подробно рас- сматривая в статье О, мой дневник! (O mon papie !, 2007) на примере французской дневниковой литературы та- Pape s  A obiog a iЯ-Numbe 8/2019 154 кие формы персонализиро- ванного обращения в дневни- ковых текстах, делает вывод, что они появляются в конце XVIII века и связаны с возник- новением идеи саморефлек- сии и самоконтроля как моти- ва ведения дневника (Lejeune 2009: 93–101)3. Написанное с большой буквы название жан- ра в обращении О, мой днев- ник! становится антропони- мом. И это не второе имя для Я, это именование Другого, то- го, кто может услышать и по- нять. Обращаясь к Дневнику, Нина Луговская пишет 16 мар- та 1936 года: Дорогой мой друг! Давно я не разговаривала с то- бой и не делилась горе- стями. Ты думаешь, это происходит от того, что мне очень весело и по- этому не хочется скучать с тобой. О нет. Я все также несчастна, как раньше, по-прежнему у меня нет никого. Пони- маешь, никого, с кем я могла бы поговорить, никого, кроме тебя. Да, я знаю, ты удивлен и   3 Примеры подобных обращений в русских женских дневниках начала XIX века, а также анализ некоторых женских эпистолярных дневников этого времени см. Савкина 2007: 95– 190. спрашиваешь, почему же я тогда не обращалась к тебе раньше, если ты – единственный мой друг. [...] Причин было много, только не знаю, сочтешь ли ты их вполне уважи- тельными. Ну да все равно, я привыкла гово- рить тебе все. (Луговская 2010) Американский исследователь Стюарт Шерман, анализируя девичий дневник Фрэнсис (Фанни) Берни (F ances Bu ney, впоследствии извест- ная английская писательница – И.С.) замечает, что она часто обращается к некоему госпо- дину или госпоже Никто (Nobody), который / ая “с пер- вых страниц ее журнала вы- полняет двойную функцию, фигурируя и как подлинное отсутствие, и как необходи- мое, существенно важное до- веренное лицо (лучший друг, конфидент), которого Берни идентифицирует с самим журналом” (She man 1996: 254). То есть привычную формули- ровку “дневник ни к кому не обращается” стоит заменить более точной и корректной: “дневник обращается к Нико- му”, то есть он обращается к некоему отсутствующему и в то же время парадоксальным A obiog a iЯ-Numbe 8/2019 155 образом присутствующему Ты, которое является квинтэссен- цией самой потребности в ад- ресате: это пустота, которая зияет на месте желанного и понимающего Ты, Другого. 3. Дневниковое МЫ: чужое слово и “группы признания” как адресат дневникового нарратива Но адресованность в тексте существует и тогда, когда прямые обращения к назван- ному каким-либо образом или подразумеваемому Ты по- видимому отсутствуют, когда возникают более сложные, скрытые формы внутренней или косвенной адресации, ко- торые я и хочу рассмотреть подробно в данной статье. В дневниковых нарративах (и особенно в дневниках моло- дых людей) существует обра- щение к неким референтным группам, к сообществам, кол- лективам или более широким объединениям, связанным принадлежностью к общей культурной традиции. Это своего рода виртуальные Мы, экспертные группы, мнение которых или удостоверение в принадлежности к которым оказывается в данный момент времени для автора дневника значимо. Поль Рикер в своей книге Путь признания пишет о том, что представление о се- бе, узнавание аспектов соб- ственной идентичности зави- сит от представлений других о тебе или той группе, к кото- рой другие тебя относят; кол- лективные репрезентации об- разуют символических по- средников социальных связей. “Эти репрезентации как раз и символизируют идентично- сти, в которых завязываются социальные связи в ходе их установления”, (Рикер 2010: 133). Сидония Смит, говоря об автобиографических текстах, отмечает, что нарративное Я не является целостным и су- ществующим до начала акта письма – оно все время нахо- дится в процессе становления, ситуативного “разыгрывания”, в котором большое значение имеет не только субъективное намерение и желание автора, но и воздействие существую- щих в данном социуме и куль- туре дискурсов идентичности (Smi h 1998: 109). Эти дискур- сы идентичности, значимые для “признания, удостовере- ния” (в терминах Рикера) Я, тесно связаны с выбранным адресатом текста, публикой: Под публикой понима- ется сообщество людей, для которых главные дискурсы идентичности и правды имеют смысл. Pape s  A obiog a iЯ-Numbe 8/2019 156 Публика становится экс- пертом определенного сорта перформативно- сти, который подчиняет- ся относительно удоб- ным критериям понят- ности (вразумительно- сти). (Smi h 1998: 110) Ключ к ответу на вопрос о том, каким образом текст дневника осуществляет эту адресованность к группам или сообществам признания, мож- но, на мой взгляд, найти в теории внутренней диалогич- ности высказывания и кон- цепции чужого слова М. Бах- тина, который подчеркивает, что высказывание с самого начала строится с учетом возможных ответных ре- акций, ради которых оно, в сущности, и созда- ется. Роль других, для которых строится выска- зывание [...] исключи- тельно велика. [...] Эти другие, для которых моя мысль впервые стано- вится действительною мыслью (и лишь тем са- мым и для меня самого), не пассивные слушатели, а активные участники речевого общения. Гово- рящий с самого начала ждет от них ответа, ак- тивного ответного по- нимания. Все высказы- вание строится как бы навстречу этому ответу. (Бахтин 1979: 275) Обращенность к кому-то или адресованность, по мысли Бахтина, является существен- ным признаком высказыва- ния. Адресат может быть кон- кретным или неопределен- ным, более или менее диффе- ренцированным, но в любом случае то, “[к]ому адресовано высказывание, как говорящий (или пишущий) ощущает и представляет себе своих адре- сатов, какова сила их влияния на высказывание – от этого зависит и композиция и – в особенности – стиль высказы- вания” (Там же). В случае дневникового выска- зывания, на наш взгляд, внут- ренний диалог с чужим сло- вом осуществляется через его у / присвоение: автор дневни- ка использует или имитирует значимый для него дискурс, тем самым ссылаясь на желае- мую группу признания – тех, кто владеет этим, избранным дискурсом, эти чужим словом и стилем. Обозначение зна- чимых для автора дневника Мы, референтных или экс- пертных групп признания с помощью воссоздания чужого слова, а, значит, и чужого го- A obiog a iЯ-Numbe 8/2019 157 лоса, голоса гипотетического слушателя, потенциального носителя разделенной иден- тичности является одним из способов разыгрывания соб- ственного Я через усвоение и присвоения чужого слова, а точнее другого социального и культурного языка, дискурса. Я постараюсь продемонстри- ровать вышесказанное через анализ трех избранных днев- ников. 4. Дневник токаря Белоусова Николай Белоусов родился в 1913 году в крестьянской семье, в 9 лет осиротел, ухаживал за скотиной, окончил четыре класса сельской школы, пере- брался в Ленинград, где со временем стал токарем на за- воде Большевик, параллельно учился на рабфаке, был при- зван в Красную армию. Имен- но к этому времени (1937–1939 гг.) относятся записи един- ственной сохранившейся тет- ради его дневника (Белоусов 2016: 7–8). Рабочий и красноармеец Ни- колай Белоусов в своем днев- нике во многом похож на дру- гих людей сталинского време- ни, героев исследования Йо- хена Хелльбека, которые с по- мощью дневникового нарра- тива хотели присоединиться к советскому проекту по созда- нию нового человека и прила- гали для этого специальные усилия. Последние были направлены среди прочего на освоение практик культурно- сти, которые включали в себя в первую очередь усвоение правильного языка – литера- турного и идеологически вы- держанного (см. Козлова 2005: 212). В дневнике Белоусова видны такие попытки создать новую модерную советскую идентичность через использо- вание доминантного советско- го дискурса. Ориентация на чужое, авторитетное слово в дневнике очевидна: записы- вать правильные мысли пра- вильным языком (хотя и с бездной орфографических ошибок) – значит чувствовать себя одобренным, принадле- жащим к коллективу новых людей, “советской молодежи”. Приведу лишь один пример из многочисленных записей та- кого рода: Легко можно судить о подлости врогов, нам молодежи, получивших от отцов готовую счас- ливаю жизнь. Многие из нас не понимают это, что за угроза весела, над нашей страной. Да и сичась не понимают, что можеть случиться завтре с нами. Газетныи формат Pape s  A obiog a iЯ-Numbe 8/2019 164 люди, с которыми жи- вешь одними интереса- ми и мыслями, чувству- ешь себя большой и сильной, чувствуешь, что в тебе живут все они, а в них – ты. Все за одного и один за всех. (Луговская 2010; запись от 4.09.1933) с удовольствием рас- сматриваю педагогов и ребят, с удовольствием слушаю объяснения, так приятно чувствовать се- бя неотъемлемой части- цей большого, сильного организма. (Луговская 2010; запись от 18.01.1934) В отличие от Николая Бело- усова, для Нины Луговской советская молодежь не явля- ется группой признания, и официальный советский дис- курс редко проникает в ее дневник. Есть, впрочем, не- сколько исключений: во время ажиотажа вокруг возвращения челюскинцев 20 июня 1934 Нина пишет в дневнике: Меня нестерпимо тянуло на Красную площадь, и, слушая радио, мне поче- му-то хотелось плакать от счастливого ощуще- ния симпатии к великим героям [...] от желания принимать участие в общем торжестве, влить- ся в сплоченную взвол- нованную массу, со все- ми вместе кричать горя- чее “Ура!” и от невоз- можности этого. (Лугов- ская 2010) Однако, гораздо больше ее волнуют вопросы, связанные с гендерной идентичностью. Она очень много размышляет в дневнике о женственности и о том, что значит быть “нор- мальной”, “настоящей” жен- щиной. И здесь мы видим по крайней мере две коллектив- ные репрезентации, на кото- рые она проецирует собствен- ное Я, два коллективных адре- сата. С одной стороны, это не- кое утонченное, аристократи- ческое сообщество бруталь- ных прекрасных мужчин и изящных, милых женщин, среди которых она хотела бы находиться. В записях, ориен- тированных на диалог с этим “высшим обществом”, исполь- зуется язык дамской повести или любовного романса: молодые трепещущие тополя, фонтан, жемчу- гом разлетающийся в бассейне, в котором так очаровательно отража- лись фонарики и пароч- ки. Какой-то неведомой беспечной и заманчивой A obiog a iЯ-Numbe 8/2019 165 жизнью веяло на меня из этого сада , когда я стоя- ла в темной комнате и вдыхала теплый ночной воздух с опьяняющим ароматом душистого та- бака. (Луговская 2010; запись от 17.11.1932). Ключевые слова этого дискур- са: вечеринка, флирт, изящная брошка, танцы, рояль, фокстрот, наряжаться, мно- гочисленные зеркала, играть в лото, вести себя развязно, бе- гать и смеяться, играть в ша- рады и фанты, обниматься принимать аристократиче- ские позы и т.п. “Тянет меня эта веселая жизнь? Да, тянет определенно. Под звуки фокстрота и подобной музыки мне невольно рисуется карти- на с оживленной Молодежью, веселой, но не легкомыслен- ной, и я мечтаю быть душой общества, только мечтаю” (Лу- говская 2010; запись от 01.11.1932). Но чем старше ста- новится Нина, тем более про- блематизируется такое пони- мание женственности и по- добный “круг” как потенци- альный адресат становится зачастую объектом иронии, хотя страдание из-за соб- ственной “уродливости”, не- способности быть легкомыс- ленной и победительной не перестает мучить. Однако, с другой стороны, она видит в необходимости быть только милой, слабой, пассивной, за- висимой, быть украшением и слугой мужчины – проклятие пола. Такие женщины (пу- стенькие девочки, маленькие мотыльки обозначаются те- перь обозначаются как они (хотя одновременно все время звучит желание и / или неиз- бежность превратить их в нас). Для женщины важна наружность, все они до пошлости одинаковые в своем желании нравить- ся, любить и быть лю- бимой. Это нельзя осуж- дать, потому что это естественно. Я подобных вещей делать не могу. (Луговская 2010; запись от 06.04.1935) Есть желание нравиться, флиртовать, веселиться, быть женственной и ин- тересной [...]. А наряду с этим есть и стремление учиться, есть строгие и упорные мысли о буду- щем, о цели в жизни, есть резкий и здравый ум. [...] Первым делом я презираю себя как жен- щину, как представителя этой униженной части человеческой расы, но это изменить нельзя. Pape s  A obiog a iЯ-Numbe 8/2019 166 Больше всего меня муча- ет моя компания, люди, с которыми я общаюсь. [...] Ах, женщины, жен- щины! Как вы односто- ронни и легкомысленны! (Луговская 2010; запись от 06.11.1936) Практически на протяжении всего дневника мы наблюдаем попытки освободиться от раб- ской зависимости от пола, со- здать для себя иное, свобод- ное, разумное, женское сооб- щество, похожее на наделен- ный всеми правами и приви- легиями мужской коллектив, и обратиться к нему как к воз- можной группе признания. Вот одна из подобных запи- сей: Я должна доказать, что женщина не глупей мужчины, что она теперь тоже станет человеком, будет работать и будет творить. Я знаю, что ду- мают мужчины, как вы- соко они ставят себя и как их оскорбляет, если женщина победит их в чем-то. И вот доказать им, что мы победим, что у нас головы не только мальчиками и тряпками забиты, хочется. Эх, если б мне попасть в другую компанию, в другую об- становку, к серьезным, умным людям! (Лугов- ская 2010; запись от 17.11.1935) В “разыгрывании” своей жен- ственности, в процессе поиска и создания своей (подвижной и противоречивой) гендерной идентичности у Нины Лугов- ской есть несколько адреса- тов: по крайней мере две “группы признания”, к кото- рым она обращается разным языком, как бы включая в об- ращение чужое слово возмож- ного ответа со стороны тради- ционных, женственных жен- щин и свободных, новых жен- щин. Вопрос о том, что значит быть женщиной и кому адресовать разговор о своем женском Я чрезвычайно важен и для тре- тьей нашей героини – моло- дой сельской учительницы Марии Германовой. 6. Дневник учительницы Ма- рии Германовой Мария Яковлевна Германова (1922–1997) родилась в деревне Заовражье Сланцевского рай- она Ленинградской области. В 1938–1940-х годах училась в Гдовском педагогическом училище, потом вернулась в деревню, там пережила окку- пацию, работала учительни- A obiog a iЯ-Numbe 8/2019 167 цей младших классов. Она начала вести дневниковые за- писи примерно с 1936 года и вела их до конца своих дней. В журнале «РУССКИЙ МIРЪ» опубликованы фрагменты дневника М.Я. Германовой, охватывающие период с 22 июня 1941 года по 14 января 1942 (Николаев 2010: 251). В Дневнике Германовой оче- видно присутствие адресата, иногда прямо грамматически обозначенного: Вот, как видите, сколько свадеб, а ни на одну не приглашена. [...] На этих нескольких страницах я записала все свои мысли, страдания [...]. Конечно, красок тут нет, ничто не подкрашено, все, как было. Записано, правда, немного суше, за что простите: я не поэт – писатель. (Германова 2010: 260; курсив мой – И.С.) Но вопрос состоит в том, кто является надежным адресатом в ситуации полной неопреде- ленности и дезориентирован- ности, когда неясно, придется ли жить под немцами или вернутся советские войска и советские порядки, когда де- вятнадцатилетняя девушка остается одна, без семьи (мать с другими детьми пыталась эвакуироваться и лишь через какое-то время вернулась в деревню). В этой ситуации, как видно из текста Германовой, неожи- данно актуализируется родо- вая, общинная связь. На стра- ницах дневника появляется обращение к матери в жанре причитания, “письменно сым- провизированного ею на ос- нове традиции” (Николаев 2010: 254): Эх, матушка родная, за- чем меня одну остави- ла?! Уж хоть умирали бы, но вместе! Если жива ты, не узнать мне, умерла – так же. И ты не знаешь, как будет жить, как ко- ротать горюшко твоя милая доченька. С кем может она поделить го- рюшко (а счастья-то уж и не будет), к кому пре- клонит она свою буйную головушку, кому откроет свое бедное сердечко?? (Германова 2010: 262; за- пись от 20.8.1941) Идея советского коллектива (колхоза) исчезает, акценти- руется представление о своих как односельчанах, родствен- никах, близких, соседях: то, что происходит в других – “за- граничных” деревнях (оживает Pape s  A obiog a iЯ-Numbe 8/2019 168 семантика названий За- овражье, Засторонье) воспри- нимается как чужое, сторон- нее, а значит, не столь суще- ственное. Сожгли дом Кости Ев- стафьева, Нюшки Сидо- ровой и Мишки Вихрова. Кольку Сидорова и Кольку Костиного пове- сили. Костю с женкой и невесткой закрыли в хлев [...], три раза вы- стрелили и зажгли. [...] Но все это вокруг нас, а мы на себе не чувствуем, Боже, не дай и почув- ствовать. У нас еще в четверг и в пятницу бы- ли супрядки. По их нра- вам и обычаям очень хо- рошие (я уверена – ни у кого веселости столько не будет), но с точки зрения “нашего ученого круга” – скучновато, ми- нутами неловко [...]. Вот так и живу теперь. За каждый день писать не всегда охота, да притом и нечего особого, а в об- щих чертах не интерес- но. (Германова 2010: 266; запись от 26.10.1941) С перечислением чужих горе- стей соседствует описание своих праздников. Несмотря на жуткие события, описыва- емые в первых строках, закан- чивается запись утверждени- ем, что (у нас) ничего важного для записывания не происхо- дит. Но самым главным адресатом, “своими”, группой, от которой автор дневника ждет призна- ния и одобрения, является упомянутый в этой записи “свой круг”. Закончившая пе- дагогическое училище в Гдове Мария чувствует себя и неко- торых своих подруг людьми другого культурного уровня и предназначения, чем простые деревенские бабы. Она назы- вает себя и товарок “наша чет- верка” (Германова 2010: 269), “наш ученый круг” (Германова 2010: 266), “свои”(Германова 2010: 270, 273), “из одной вос- питавшей нас среды педкол- лектива” (Германова 2010: 270), “своя учительская среда” (Гер- манова 2010: 273). Принадлеж- ность к этому Мы она настой- чиво подчеркивает, этому Мы адресует свой рассказ, от него ждет признания и понимания. Наши, свои выглядят по дру- гому, одеты не по-деревенски, ходят с часами на руке (часы неоднократно упоминаются в тексте дневника как своего рода маркер культурности). “Одевши новую белую выши- тую кофту, шерстяную юбку, туфли, одев на руку часы, в шапочке, осеннем пальто от- A obiog a iЯ-Numbe 8/2019 169 правилась к Клавке. [...] Из нашей учительской среды – я, Шура Соловьева и Клавка; все с часами – красиво смотреть” (Германова 2010: 269; запись от 11.11.1941). Наши и ведут себя иначе, чем “дикие” простые деревенские парни и девки. И я мысленно сравниваю этот праздник у Клавки и праздник у Анички – большая разница. [...] Все-таки у нее были все свои, из одной воспи- тавшей нас среды пед- коллектива, а тут сброд (Германова 2010: 270; за- пись от 11.11.1941) Пришли Коля Шаляпа и девчонки. [...] Коля очень пьян, уснул на лавке; [...]. Облевавшись. Фу, сволочи пьяные. Ве- чером, проводив Л. А. до дому, идем в Новоселье гулять. [...] Мы, учителя, – все вместе. Ведь нас во- семь человек. Четверо с часами. Мы так все куч- кой и держимся. [...]. Фокстроты танцуем мы, учителя, а общие – си- дим. Нас обдирают, да и еще больше за часы. Обидно, да ладно. (Гер- манова 2010: 273; запись от 21.11.1941) Это культурное сообщество молодых воспитанных жен- щин с часами, за которые их высмеивают (обдирают), и есть самый важный адресат дневника. Свою собственную идентичность Германова кон- струирует в нарративе в каче- стве представительницы куль- турных новых женщин, чья судьба должна быть совсем иной, чем доля их матерей, которые знали только тяже- лую крестьянскую работу и бесконечные заботы о муже и детях. Такое понимание Мы-группы, в которое она себя включает, создает сложную рамку в от- ношении к оккупантам. Немцы, которые приходят в их село, ведут себя культурно, они тоже люди “при часах”: В четверг [немцы – И.С.] поехали обратно, и опять к нам заходили, но уже самый главный началь- ник – новый (вчерашний познакомил). Старые друзья. Но это наружное отношение. Я с ним чу- дила много, показала свои фото. [.] Я взяла его часы, да, черт, отнял. [.] По их просьбе играю на гитаре и пою. Немцев опять целая изба. Из де- ревни от кого-то табаку Pape s  A obiog a iЯ-Numbe 8/2019 170 и папирос нанесли. (Германова 2010: 265; за- пись от 23.10.1941) Немцы играют с девушками в шашки, танцуют вальс, флир- туют (см. Германова 2010: 271). И главный аргумент против гитлеровцев в опубликован- ной части дневника состоит в том, что они не выдерживают соответствия важному для ав- тора дневника критерию куль- турности: Вспомнили и о Дубке. Люди сгорели до того, что черепов нет, даже спины прогорели. [...] Я вяжу, а саму злость раз- бирает, насколько лю- дям нельзя сейчас ве- рить, как дик человек, хотя бы и тот немец. Культурная страна, лю- бящая даже собак, как может пить чужую кровь, не смутившись! И не дрогнет рука убить, по- весить, сжечь заживо че- ловека, который не при- нес тебе ни на грош вре- да… Да. (Германова 2010: 268; запись от 30.10.1941) Важно и то, что гитлеровцы не одобряют и не признают цен- ность идентичности новой, свободной культурной жен- щины, обретенной Марией ценой серьезных усилий, и хо- тят вернуть ее и ей подобных к состоянию деревенской ба- бы: матери и семейной рабы. Строим планы жизни под властью немцев, но в них ничего отрадного. Да, вот дожили – учи- лись, а для чего? Возить- ся у печки, купаться веч- но в говне и грязи дере- венской жизни? Но ино- го выхода нет. Куда идти бывшей советской де- вушке? Все двери перед нею закрыты. [...] бежен- ка говорит о том, что со- ветский ни один педагог работать при власти немцев (по их будто бы словам) не будет. Вот те- бе и на! (Германова 2010: 267; запись от 30.10.1941) Реагируя на немецкие контр- пропагандистские листовки, которые критикуют советский феминизм за то, что отнял у женщин семью и заставил ее трудиться наравне с мужчи- ной, Германова замечает: Вот вам, советские де- вушки. Вы теперь не по- теряете способность стать матерью, будете годны рожать по 10–15 ребятишек, вечно знать печку, хозяйство, грязь, A obiog a iЯ-Numbe 8/2019 171 говно, пьяного, грязного, некультурного мужика- мужа. [...] Вот стреми- лись вы учиться, выйти в свет культурными, обра- зованными девушками! Вот ваша культура; вас освободили от нее – она вам запрещена!! Эх, боже мой, какая наглость, ка- кая ложь! Вот, Мария Яковлевна, мечтала быть культурной, быть насто- ящей Советской учи- тельницей, подлинно народной! Молодец, до- билась! А не хочешь ли ухват в руки да к печке, а потом в грязи с ребя- тишками купаться, как мамаша твоя! (Германова 2010: 276–277; записи от 28.11.1941–01.12.1941) В этой записи, как и в ряде других, адресация к той груп- пе признания, о которой шла речь выше, персонифицирует- ся в самообращение. Причем, себя она называет как бы от лица учеников, школьников – не Манькой или Машей, а Ма- рией Яковлевной. Но кроме родового деревен- ского Мы, и Мы “нашего куль- турного круга”, для Германо- вой никогда полностью не ис- чезает и адресат, который го- ворит на языке доминантного дискурса, – недаром ее иде- альное Я называется “настоя- щая советская учительница”. Даже пересказывая с некото- рой долей симпатии антисо- ветские слухи и немецкие ок- купационные газеты, крити- кующие советскую власть, Мария делает выводы, вос- производящие штампы офи- циальной пропаганды. Да, во многом ошиблись наши Советские прави- тели. Очень метко осме- ивает их немецкая пе- чать [...]. Все держалось на ружье; НКВД следил и на воде, в воздухе, на су- ше – не только за слова- ми, но и за мыслями. Каждого подозревали, но никого не осматривали, поэтому на наших заво- дах, фабриках, секретных предприятиях работали умелые шпионы, зани- мая видные должности. Вот они-то и вели дела так, чтобы восстановить народ против этой вла- сти. Они этого добились, так и получилось, что приходу немцев рады почти все поголовно. (Германова 2010: 268; за- пись от 30.10.1941) То и дело на страницах днев- ника появляются обращения к товарищам и красным милым Pape s  A obiog a iЯ-Numbe 8/2019 172 воинам. А когда она находит измятую советскую газету «Ленинские искры», то всту- пает в диалог с тем (со)обществом, которое газета репрезентирует, фактически переходя на язык этой газеты, в своей речи имитируя доми- нантный идеологический дис- курс: [...] Вот они, дорогие то- варищи! Вот они, верные сыны Великой родины, смелые, отважные, гру- дью идут на врага! [...] Нет, я не верю в пора- бощение! Россия будет свободна! Победа будет за нею! Нет, нет, я наде- юсь – враг будет изгнан. Не такая партия руково- дит нашей страной, чтоб ее побеждать! (Германо- ва 2010: 279; запись от 03.12.1941) Германова и хочет создать се- бе алиби перед адресатом- цензором и контролером, и искренне усваивает чужое слово, так как ждет от этого адресата признания и одобре- ния. Таким образом можно видеть, что в трудной ситуации дез- ориентированности и неопре- деленности Мария Германова пытается конструировать свою нарративную идентичность путем адресации, обращенно- сти к разным Мы, к разным группам, (воображаемое) одобрение которых позволяет ей не потерять свое Я, каким бы противоречивым и ситуа- тивно изменчивым это Я не оказывалось в процессе “запи- сывания себя”. 7. Заключение Проведенный выше анализ трех текстов обычных совет- ских молодых людей, конечно, не дает оснований делать ши- рокие и глубокие обобщения, но он, как мне кажется, со всей очевидностью подтвер- ждает, что дневниковый нар- ратив всегда находится на границе приватного и публич- ного. Внутренняя адресован- ность дневника осуществляет- ся в различных формах – например, через прямые об- ращения к некоему отсутству- ющему, но в то же время пара- доксальным образом присут- ствующему Ты, которое явля- ется квинтэссенцией самой потребности в адресате. Но и в тех случаях, когда подобных прямых обращений нет, днев- никовый текст насквозь про- низан потенциальной диало- гичностью, внутренней адре- сованностью. Постоянный диалог с Другим, с чужим сло- A obiog a iЯ-Numbe 8/2019 173 вом осуществляется через его у / присвоение: автор дневни- ка использует или имитирует важный для него дискурс, тем самым ссылаясь на желаемую группу признания. Обозначе- ние значимых для автора дневника Мы, референтных или экспертных групп при- знания с помощью воссозда- ния чужого слова, а, значит, и чужого голоса, голоса гипоте- тического слушателя, потен- циального носителя разде- ленной идентичности являет- ся одним из способов поиска, сотворения, “разыгрывания” собственного Я. Исследование описанных выше форм внут- ренней дневниковой адресо- ванности может быть ключом к пониманию становящейся идентичности автора текста. В частности, анализ избранных нами дневников показывает, насколько противоречивым и нецельным было Я обыкно- венного человека советского времени. Если же возратиться к той со- временной ситуации, с упо- минания о которой начина- лась эта статья, то можно от- метить, что интернет- дневники, Живые Журналы, блоги и т.п. сделали потенци- альную внутреннюю адресо- ванность дневника реальной практикой подневных запи- сей, доступных адресату; внутренний диалог превра- тился в открытый разговор с разными группами “предви- денных” френдов и опасных дислайкеров. Библиография Бахтин 1979: М. Бахтин, Проблема речевых жанров // М. Бах- тин, Эстетика словесного творчества, Искусство, Москва, 1979, с. 237–280. Белоусов 2016: Н. Белоусов, Дневник токаря Белоусова (1937– 1939 гг.), Common placе, Москва, 2016. Германова 2010: М. Германова, Фрагменты дневника (22 июня 1941 г.–14 января 1942 г.), «Русский мiръ», 2010, 4, с. 258–285. Зализняк 2010: А. Зализняк, Дневник: к определению жанра, «Новое литературное обозрение», 2010, 106, с. 162–180. Козлова 2005: Н. Козлова, Советские люди. Сцены из истории, Европа, Москва, 2005.