188
Шаги / S eps. Т. 5. № 2. 2019
Статьи
И. Л. Савкина
ORCID: 0000-0003-1860-0963
✉ i ina.sa kina@ uni. i
Тамперский университет (Финляндия, Тампере)
«а старОсть вОт Она, рядОм»:
репрезентации старОсти и старения
в дневниках сОветскОгО времени
Аннотация. В статье на материале трех дневников (Н. С. Ла-
шиной, Л. В. Шапориной и В. Я. Проппа) анализируется изобра-
жение старости и процесса старения в дневниковом нарративе
советского времени. Автор исходит из представления о том, что
старость и гендер являются социокультурными конструкциями,
и потому следует говорить о различных старостях, опреде-
ляемых историческим контекстом, индивидуальными особен-
ностями личности и повествовательными стратегиями пишу-
щего. В статье анализируются как различия моделей старения
и нарративных стратегий описания собственной старости, так и
общие черты советской женской старости, которые можно уви-
деть в двух женских дневниках. Старение в них описывается
как процесс трансформации из матери в бабушку и (травмати-
ческой) адаптации к вмененной обществом роли старой женщи-
ны/бабушки. Представление о мужской старости, как видно из
анализа «Дневника старости» В. Я. Проппа, гораздо более ва-
риативно и дает бо´льшую свободу выбора подходящей модели
старости.
Ключевые слова: старость /старение, дневник, дневниковый
нарратив, дневник советского времени, гендер, женский /муж-
ской дневник
Текст является дополненным и переработанным вариантом статьи [Sa kina 2017].
Для цитирования: Савкина И. Л. «А старость вот она, рядом»: репрезентации
старости и старения в дневниках советского времени // Шаги / S eps. Т. 5. № 2.
2019. С. 188–210. DOI: 10.22394/2412-9410-2019-5-2-188-210.
Статья поступила в редакцию 3 октября 2018 г.
Принято к печати 28 октября 2018 г.
© И. Л. САВКИНА
189
Shagi / S eps. Vol. 5. No. 2. 2019
A icles
I ina L. Sa kina
ORCID: 0000-0003-1860-0963
✉ i ina.sa kina@ uni. i
Uni e si y o Tampe e (Finland, Tampe е)
“and old age is he e, nea by”:
ep esen a ions oF old age
and aging in dia ies oF he so ie e a
Abs ac . In his a icle, he au ho conside s he ques ion o how
old age and he p ocess o aging a e po ayed in h ee dia y ex s
om he So ie e a: he dia ies o Nina Lashina, Lyubo Shapo ina
and Vladimi P opp. The au ho o he a icle sha es he iew ha
bo h old age and gende a e sociocul u al cons uc s, and he e o e
one should speak o di e en old ages de e mined by he his o ical
con ex , by he indi idual ea u es o pe sonali y, and by he
dia is ’s na a i e s a egies. The a icle analyzes bo h di e en
models o aging and di e en na a i e s a egies o desc ibing
one’s own old age ‘day by day’, as well as he common ea u es
o So ie emale old age, which can be seen in he wo women’s
dia ies. Aging in hem is desc ibed as a p ocess o ans o ma ion
om mo he o g andmo he , and as ha o ( auma ic) adap a ion
o he ole o old woman/g andmo he imposed by socie y. The idea
o male old age, as can be seen om an analysis o Vladimi P opp’s
Dia y o Old Age, is much mo e a iable and gi es mo e eedom o
choose a sui able model o old age.
Keywo ds: old age / aging, dia y, dia y na a i e, So ie e a dia y,
gende , emale/male dia y
This is a e ised and enla ged a ian o he a icle [Sa kina 2017].
To ci e his a icle: Sa kina, I. L. (2019). “And old age is he e, nea by”:
Rep esen a ions o old age and aging in dia ies o he So ie e a. Shagi / S eps, 5(2),
188–210. (In Russian). DOI: 10.22394/2412-9410-2019-5-2-188-210.
Recei ed Oc obe 3, 2018
Accep ed Oc obe 28, 2018
© I. L. SAVKINA
190
Шаги / S eps. Т. 5. № 2. 2019
Я думала, старость — румяные внуки,
Семейная лампа, веселый уют.
А старость — чужие холодные руки
Небрежный кусок свысока подают
Я думала, старость — пора урожая,
Итоги работы, трофеи борьбы.
А старость бездомна, как кошка чужая,
Бесплодна, как грудь истощенной рабы.
Эти стихи поэта Елены Тагер, проведшей 16 лет в сталинских лагерях и
ссылке, содержат два контрастных представления о старости: оптими-
стическое, связанное с семейным уютом, и трагическое, связанное с
одиночеством и отчуждением. Стихи цитирует 73-летняя Любовь Шапорина в
своем дневнике, который будет объектом анализа в этой статье наряду с дру-
гим женским дневником советского времени — Нины Лашиной и с «Дневни-
ком старости» известного ученого Владимира Проппа.
Предметом моего интереса будет вопрос о том, как в этих дневниковых
текстах изображаются старость и процесс старения. Я разделяю концепцию,
утверждающую, что и старость, и гендер являются контекстуально обуслов-
ленными социокультурными конструкциями и что представления о старости
вообще и о женской /мужской старости заметно варьируются в зависимости
от времени, места и общества [G amshamme -Hohl 2014: 32–36; Левинсон
2005]. Повествование о старости и старении, в частности в дневниковом дис-
курсе, также безусловно испытывает влияние исторического контекста, кото-
рый навязывает пишущему определенные легитимирующие метанарративы,
культурные коды и табу. При этом практики самоописания старости не так ча-
сты: старый человек редко выступает как субъект; о нем и о старости говорят
другие, ее еще не испытавшие (см.: [G amshamme -Hohl 2014: 49]).
Нарратив старения: воспоминания s. дневники
На первый взгляд кажется, что для анализа репрезентации старости в ав-
тодокументальном контексте было бы естественнее обратиться к жанру ав-
тобиографии, воспоминаний о собственной жизни. Автобиография связана с
темами памяти, итога, с трансляцией приобретенного опыта другим, младшим
поколениям. «Как ни грустно, наступает пора итогов, пусть не самых послед-
них, но все же...» [Кетлинская 1974: 7] — это очень типичный для мемуаров
исходный тезис. Парадоксальным образом в автобиографическом дискурсе
собственно старость редко становится предметом рефлексии и изображения;
старость для автобиографии — это данность, исходная точка и легитимация
рассказа. Ощущая себя на вершине жизненного пути, автор воспоминаний
смотрит не в направлении будущего, склона лет, а вглядывается в прошлое,
в детство и молодые годы, восстанавливая мысленно маршрут «подъема».
Автобиографический роман упомянутой советской писательницы Веры Кет-
линской называется «Здравствуй, молодость!». Ее современница Мариэтта
Шагинян предваряет свои мемуары «Человек и время» цитатой из Пушки-
на: «Невидимо склоняясь и хладея, мы движемся к началу своему». Конеч-
191
но, старость присутствует в такого рода текстах: являясь исходным пунктом
и организующим началом автобиографического повествования, она связана с
понятием итога, опыта в том смысле, который содержится в немецком слове
E ah ung, т. е. опыта как целостности, совокупности накопленных за жизнь
знаний и умений. Задача воспоминаний, по словам М. С. Шагинян, поделить-
ся «теми уроками жизненного опыта, какие накапливает каждый старый чело-
век в конце своей жизни» [Шагинян 1980: 664], мемуарист «интегрирует весь
опыт прожитой жизни» [Там же: 371].
Автобиография дает ответ на вопрос: почему моя старость такова, какова
она есть, так как автонарратив силится представить жизнь как судьбу [Gusdo
1980]. «Мне ясно сейчас, что жизнь человека — это ступенчатая, длитель-
ная психологическая подготовка к тому, что впоследствии с последней, пред-
смертной точки огляда предстает перед нами как его судьба» [Шагинян 1980:
206]. И хотя в книге Шагинян, как и в большинстве модерных автобиографий,
наряду с нарративом о судьбе автогероини значительное место занимает своего
рода метанарратив — история пишущей воспоминания повествовательницы,
предметом изображения и рефлексии здесь становятся в основном события,
прямо или косвенно связанные с работой над мемуарами. История старения, в
отличие от истории взросления, оказывается гораздо менее артикулированной.
Другим возможным материалом для анализа темы женского/мужского
старения в автодокументальных текстах могли бы стать воспоминания о ста-
рых женщинах/мужчинах, о бабушках/дедушках, см., например, публикации
материалов из собрания Е. В. Лаврентьевой «Бабушка, G and-mé e, G and-
mo he …» и «Дедушка, G and-pé e, G and a he …» [Лаврентьева 2008; 2011].
Однако взгляд на старость извне, с точки зрения стороннего, но заинтересо-
ванного наблюдателя (внука/внучки) тоже результативен, даже статичен. Для
внуков дедушка, а еще в большей степени бабушка — воплощенная старость,
которая не имеет развития. С удивительной последовательностью в воспоми-
наниях разных людей разного времени, собранных в книге о бабушках, по-
вторяется одна и та же формула описания: «На моей памяти бабушка в с е гд а
(здесь и далее разрядка моя. —И.С.) носила темные крепдешиновые платья
[Лаврентьева 2008: 65]; «В кругу домашних в с е гд а одетая в черный сара-
фан» [Там же: 101]; «Она не переменяла никогда покроя своей одеж-
ды» [Там же: 256]; «Я ее помню в с е в т о м ж е темном шелковом капоте»
[Там же: 281]; «За в с е г о д ы, пока я ее знала, а она умерла, когда мне было
уже двадцать восемь лет, она почти не изменилась» [Там же: 330] и
т. п. Как видно из цитат, бабушка в рассказах внуков не имеет собственной
истории, в том числе и истории собственного старения, — она практически
неизменна и выглядит, как на фотографии из семейного альбома. У многих
повзрослевших внуков вырывается признание в том, что они своих бабушек, в
сущности, не знали и не понимали, и чтобы восполнить этот дефицит, авторы
воспоминаний зачастую становятся биографами своих бабушек, восстанавли-
вая историю их жизни, прежде всего детства и молодости, обращаются к их
девичьим дневникам и т. п. Персонализация статуарного персонажа проис-
ходит за счет того, что бабушки перестают быть бабушками и только тогда
обретают «личную жизнь». «Вообще о личной жизни моих бабушек я узнала
потом, из писем и дневников. Почему-то при их жизни на все это было на-
И. Л. Савкина. «А старость вот она, рядом»: репрезентации старости и старения в дневниках
советского времени
192
Шаги / S eps. Т. 5. № 2. 2019
ложено табу» [Там же: 94]. Дело не только в табу, связанном с традицией, но
и в том, что опыт бабушек /дедушек не как E ah ung — предание и уроки
жизни, которыми они делятся в своих рассказах, а как E lebnis — актуальные
субъективные ощущения и чувства, в том числе и переживание старости и ста-
рения, — этот опыт недоступен и неинтересен внукам и практически остается
неизображенным в их воспоминаниях.
Симона де Бовуар в своей книге «Старость» пишет: «Любая ситуация в
жизни человека может быть рассмотрена снаружи, с позиции посторонне-
го, и изнутри — в той мере, в какой субъект способен представить себя и в
контексте ситуации, и за ее пределами. Для постороннего пожилой человек
является объектом определенного знания: сам пожилой человек испытывает
свое состояние из первых рук — у него есть непосредственное, живое понима-
ние этого»1 [Beau oi 1972: 10]. Посмотреть изнутри на «ситуацию старения»
нам позволяют дневники. Правда, таких дневников (по крайней мере на рус-
ском языке) не так уж много. Если «дневник молодого человека / молодой де-
вушки» — отдельный и крайне продуктивный жанр (см., например: [Lejeune
1993]), то «дневник старика / старой женщины» — редкость. Чаще всего даже
люди, долго, в течение всей жизни ведущие дневник, к старости пишут все
реже и короче, а нередко и вовсе перестают писать. Например, Софья Остров-
ская (1902–1983), дневник которой был начат в 1913 г., после 1947 г. практи-
чески прекращает вести его, делая несколько записей в 1950 г. и одну в 1953 г.
[Островская 2013: 597–602]. Это объясняется, вероятно, и начавшимися про-
блемами со зрением, приведшими в конце концов к слепоте, и ощущением ис-
черпанности сюжета, внутри которого дайаристка пытается репрезентировать
себя в дневнике.
Иногда старческие записи цензурируют наследники или редакторы. Алек-
сандра Наумченко, внучка-публикатор дневника Нины Лашиной, о котором
пойдет речь ниже, на мой вопрос, писала ли ее бабушка дневники после 1967 г.,
ответила в электронном письме от 4 апреля 2015 г.: «Более поздние дневники
есть, но они очень отрывочны и постепенно сходят на нет ‹...› При издании мы
оборвали повествование на том месте, где в нем еще есть какая-то связность».
Не во всех дневниках стареющих людей тема собственного старения
осознается и становится предметом рефлексии. Так, в знаменитом дневнике
1910 г. 66-летней Софьи Толстой очень сильно акцентирована тема ч у ж о й
старости, в частности старости мужа, Льва Толстого. О себе она пишет как о
моложавой и молодой, полной сил и энергии женщине: «Да, Лев Николаевич
наполовину ушел от нас, мирских, низменных людей, и надо это помнить еже-
минутно. Как я желала бы приблизиться к нему, постареть, угомонить мою
страстную, мятущуюся душу и вместе с ним понять тщету всего земного» [Тол-
стая 2013: 60]. Конфликт между ею и Толстым в некотором смысле интерпрети-
руется в дневнике как конфликт молодости и старости, страсти и бесстрастной
мудрости, свойственной старым людям. «Мудрая и беспристрастная старушка
А. А. Шмидт помогла мне своим разговором со мной» [Там же: 56], — пишет
Софья Толстая о своей, кстати, ровеснице (они обе 1844 года рождения).
1 Пер. с англ. мой.

193
Процитированные выше строки еще раз обращают нас к сложности про-
блемы определения и восприятия старости и ее границ. И, вероятно, точнее
было бы употреблять здесь не единственное, а множественное число — го-
ворить о различных определяемых социокультурным контекстом жизни, ин-
дивидуальными особенностями личности, повествовательными стратегиями
пишущего — старостях. Женская старость отличается от м у ж с ко й.
С о в е т с к а я женская/мужская старость имеет свои особенности. Модели
самоидентификации, в том числе нарративной [B une 2004; Chambe lain,
Thompson 1998], существенно влияют на «рассказывание старости». Я хотела
бы на материале анализа трех дневников советского времени — дневников
Нины Лашиной, Любови Шапориной и Владимира Проппа — попытаться вы-
явить некоторые особенности нарратива о старости и старении, посмотреть,
какие социальные, гендерные, жанровые, индивидуально-личностные фак-
торы оказываются особенно важными и влиятельными для «рассказывания
старости» и осознания ее как части (авто)биографии.
Надо отметить, что проблемы женского дневника для меня являются ос-
новными, и в этом смысле в высшей степени интересный дневник В. Я. Проп-
па в этой статье является в некотором роде сравнительным материалом.
Смириться со старостью: дневник Нины Лашиной
Записи дневника Нины Сергеевны Лашиной (1906–1990) охватывают пе-
риод с 1929 по 1967 г. Юрист по образованию, Лашина служила в разных со-
ветских учреждениях, пыталась заниматься литературным трудом, в 1950-е
годы работала в журнале «Крокодил». Хотя автор дневника — образованный
человек, дворянка по происхождению, на протяжении всего дневникового тек-
ста она довольно последовательно и осознанно позиционирует себя как обык-
новенного, рядового, частного человека, и бόльшая часть записей посвящена
повседневной жизни и перипетиям личной судьбы.
Тема старости в дневнике начинается как проблема чужой, материнской
старости, которая вызывает жалость, раздражение и страх.
Я смотрю на ее жалкую до слез фигурку в засаленном платье, на ее
старое, усталое лицо. ‹...› Была молодая, интересная женщина, ла-
сковый, чудесный человек [Лашина 2011 (1): 344].
Дайаристке в момент этих записей 39 лет, ее матери — 60, но последняя
уже воспринимается как старуха, которая не имеет собственной жизни, за-
нимается внуками, отдает в семью все, что зарабатывает [Лашина, 2011 (2):
132]2, и описывается с использованием глагола была.
Тема собственной старости появляется в дневнике 48-летней Лашиной в
тот момент, когда наступает разрыв со вторым мужем и появляется страх оди-
ночества: «А старость вот она, рядом» [206]; «Я еще раз иду на примирение
‹...› ради такой близкой нашей старости» [233]. Отношения с новым мужчи-
2 При дальнейшем цитировании в этом разделе второго тома дневника Лашиной указы-
ваются только номера страниц.
И. Л. Савкина. «А старость вот она, рядом»: репрезентации старости и старения в дневниках
советского времени
194
Шаги / S eps. Т. 5. № 2. 2019
ной, который чуть позже появляется в ее жизни, описываются не как страсть,
а как партнерство по старости («мы решили заканчивать нашу жизнь вместе»
[269]), что, впрочем, не является спасением от одиночества. Последнее — это
главная черта, примета старения, потому что границей начала старости для
Лашиной является взросление ее детей, ведущее к неизбежному реальному
или ментальному их уходу от матери.
Я теряю дочку. ‹...› Все пройдет. Не пройдет только чувство одино-
чества, чувство старости и ненужности. Я же понимаю, что я дей-
ствительно старая. Мне уже 48 лет. ‹...› Что же, буду жить дальше и
писать свой дневник, стареющий вместе со мною [292–293].
Роль жертвующей собой жены и матери является для Лашиной доминиру-
ющей на протяжении всего дневника, и старение — это трагическое расста-
вание с нелегкой, но бесконечно ценной материнской ролью и безуспешные
попытки найти ей паллиативную замену.
[15.04.1956] Наши дети! Это наша жизнь, но это и наша жертва! ‹...›
Бесконечный отказ себе во всем ‹...› труд и тревога ‹...› И вот пришла
старость. Передо мной несколько взрослых людей. Это мои дети.
Многое в них чуждо мне [323].
Отчуждение от детей, от своей материнской роли составляет для нее суть
процесса старения, потому что означает отчуждение от себя самой, ощущение
себя иной. Это отчуждение, «обыначивание» Лашина фиксирует и отражен-
но, через всматривание, как в зеркало, в своих ровесниц. После своего 50-ле-
тия она совершает две поездки в места своей молодости — в Магнитогорск
и Ташкент. Встречи с подругами юности она описывает как метаморфозу: со-
храненные в памяти девичьи лики оборачиваются лицами старух. И тот же
эффект она чувствует, смотря на себя их глазами:
Она (подруга молодости Тамара. — И.С.) напрягает память, и ни-
что в сидящей перед ней старой женщине не напоминает ей Нину в
молодости [333].
Описывая встречи во время этих мемориальных поездок, Лашина на-
стойчиво фиксирует ситуации, общие с ее собственной историей, где переход
границы, за которой начинается старость, маркируется ситуацией разрыва с
детьми. 90-летняя бывшая свекровь говорит: «Вот так-то, Нина. И с тобой то
же будет. Каждый из детей поднесет тебе горькую чашу с ядом, и ты выпъешь
ее до дна» [338], а в Магнитогорске ее встречает «Лидия Павловна, ‹...› теперь
белая, как снег, старуха, поющая жалобную песню о несправедливости к ней
детей» [355].
Кроме одиночества и оставленности, старение в дневнике связано с моти-
вами усталости, болезни, смерти.
Я стала уставать так, как даже не могла себе и представить. Иной раз
меня тянет лечь, потому что я не могу сидеть [372].
195
Оказавшись в больнице, она сравнивает свою судьбу с жизнью других из-
работавшихся советских женщин:
Заезженные лошади, везущие на себе нестерпимо тяжелый груз жиз-
ни, заботы, мелочной нужды в копейке, часто неуважение своих до-
машних [395].
Начинающееся после 50 лет подведение итогов жизни вызывает разоча-
рование:
…над всей моей жизнью, над всем прошлым возник огромный, не-
поколебимый и темный, как смерть, знак вопроса, знак укора и упре-
ка себе и всей жизни, прожитой неверно [397].
Тема старости, именование себя старухой, как можно видеть, начинается
в дневнике Лашиной очень рано, когда ей нет еще 50 лет. Выход на пенсию
«по старости» в 55 лет, с одной стороны, приносит в эту тему новые мотивы
потенциальной свободы, возможности жить для себя:
Уйду на пенсию. Начнется другая жизнь. Может, будет мне и хуже.
Но одного хочу — свободы в своей жизни, свободы собой распоря-
жаться [409].
Однако, с другой стороны, эта пенсионная свобода страшит, ее синонима-
ми то и дело становятся «пустота» и обессмысливание жизни.
Завтра я ухожу на пенсию. И так в эти дни мне грустно ‹...› круг моей
жизни замкнется интересами семьи. Я этого хотела, потому что уста-
ла, утратила силы, энергию, почти все время болею. Но когда день
пришел, мне стало грустно и страшно [417].
Меняются и стратегии самоописания; дневниковый текст редуцируется,
подневные записи больше не нужны, так как старение связывается с рутиниза-
цией жизни. «20.3.1962. Прошло полгода» [421]; «Жизнь идет настолько одно-
образно, что достаточно изобразить один день, чтобы тем самым изобразить
годы» [434] и т. п. Лашиной еще нет шестидесяти, но один из лейтмотивов
дневниковых записей — чувство исчерпанности жизни и примирение с соб-
ственной старостью, которая оценивается как «отступление в тень», посте-
пенный и неназойливый уход:
Надо смириться со старостью. Вячеслав все хочет быть рядом с мо-
лодежью. Мне очень жаль его. Не понимает он, не хочет понять, что
шквал юности, молодости уже пришедших нам на смену детей на-
ших, выросших и окрепших, лавиной заполняет жизнь, властвует, и
захватывает все позиции, в то время как мы, родители, подходящие к
60-летнему возрасту, отступаем все дальше в тень, пока тень вечная
не скроет наших лиц и саму память о нас [406].
И. Л. Савкина. «А старость вот она, рядом»: репрезентации старости и старения в дневниках
советского времени
196
Шаги / S eps. Т. 5. № 2. 2019
У каждого из моих детей своя жизнь. Я только прошлое. Так все и
должно быть. А старики должны быть скромны, ненавязчивы, нена-
зойливы, ничего не требовать от детей и тихо доживать в сторонке.
Скоро мы с Вячеславом останемся одни, и это будет правильно и
честно. Теперь и он уже на пенсии. Стареет, бедняга, и приход своей
старости переживает, как величайшую трагедию [429].
Мужская индивидуалистическая позиция мужа, который пытается не при-
знавать старости, оценивается как смешной инфантилизм. Рассказ о себе, о
собственных чувствах, желаниях, мыслях редуцируется; живые истории, опи-
санные в дневнике, — это истории детей и внуков, иногда воспоминания о
молодости. В актуальном настоящем с невыговоренным вслух ужасом конста-
тируется смерть желаний и погружение в нерадующий покой:
…мы как два старика в богодельне. ‹...› Все так убого и жалко. Так
или не так мы прожили жизнь, размотали мы ее попусту или сдела-
ли что-то полезное, все равно ничего уже не исправишь. А читать,
писать? Собирать вновь какие-то ценности души и ума — к чему?
Кому это нужно? И меньше всего нам самим. И от сознания этого
такая тоска! [447].
Светлое, позитивное чувство возникает, когда она пишет о дачной жиз-
ни и внучке Сашеньке. Но счастье бабушки описывается как непрочное, это
своего рода «краденое» материнство, потому что право на ребенка принадле-
жит родителям, которые непременно увезут девочку, и тогда «на нашу жизнь с
Вячеславом опустится тишина и безмолвие ‹…› Будет тихо, спокойно, чисто.
Каждая вещь будет неподвижно стоять на месте месяц за месяцем, год за го-
дом» [448].
Такие настроения стоического смирения с бессмысленным покоем старо-
сти преобладают в записях 1956–1965 гг. Хотя иногда связанные со старе-
нием темы подведения итогов звучат и в позитивном ключе, как в записи от
3.06.1965:
Теперь начнется моя спокойная старость. ‹...› Конец моим тревогам и
волнениям. Да уже и пора! ‹...› Летом отдохну, а осенью примусь за
свои рукописи и дневники. ‹...› Надо разобрать, выбросить все лиш-
нее, напечатать [460–462].
Однако через пять дней после процитированного текста следует запись
о гибели любимого сына Кости, и возникает ситуация, когда Лашиной при-
ходится вернуться к роли самоотверженной и жертвенной матери и удочерить
больную, нервную, плохо воспитанную пятилетнюю дочку покойного сына.
Публикаторы обрывают текст дневника на записи о получении Ниной Серге-
евной нового свидетельства о рождении девочки.
В новой метрике было написано: «Мать — Лашина Нина Сергеевна,
отец — Покровский Константин Константинович (имя покойного
сына Лашиной. — И.С.)» [486].
203
Я вижу все не так, как видел раньше. Нет малых и великих событий:
Есть события только великие [Пропп 2002: 289]5.
Понимая старость как особый, метафизический возраст, В. Я. Пропп пы-
тается уловить в своем эгонарративе эту метафизику старости.
В «Дневнике старости» соседствуют и противоборствуют две линии. Пер-
вая связана с идей самоконтроля, самоотчета, труда над собой, самооргани-
зации, продуктивности (любимое Проппом слово, которое часто повторяется
в дневнике). В этом смысле «Дневник старости» можно отнести к традиции
дневника самовоспитания, или автодидактического дневника, который харак-
терен, в частности, для протестантской религиозно-моралистической тради-
ции [Гинзбург 1971: 38–40]. Для Проппа старость не оправдывает праздности:
и пожилой человек обязан создавать себе распорядок, строить планы, состав-
лять список необходимых дел, трудиться интеллектуально и душевно. 7 марта
1965 г. он описывает охватившее его чувство переполненности жизнью, том-
ления «неизъяснимым счастьем жизни» [308]. Но тут же добавляет:
Но в этом оправдания нет. Мое оправдание только в работе. Много
не могу. Начинает болеть голова. Но должен столько, сколько могу.
Вот план: [далее приводится подневный план] [308].
Ведение дневника воспринимается в этом смысле как инструмент само-
дисциплины и самоорганизации.
[31.01.1965] Я уже привык писать по утрам дневник. Это меня под-
тягивает внутренне и внешне на весь день [300].
В процессе старения, который фиксирует дневник, прежние формы про-
дуктивности исчерпывают себя или истончаются, но само понятие продук-
тивности остается актуальным до последних записей. Пропп продолжает тре-
бовать от себя интеллектуальных усилий, пытаясь придумать и обосновать
новые, доступные формы продуктивности (аналитическое чтение, работа над
осмыслением русской иконописи, музыкальные экзерсисы и пр.). Старость в
этом дневниковом En wicklungs oman воспринимается и конструируется не
как «возраст дожития», а как этап пути, и подготовка к смерти оказывается не
меньшим трудом души, чем подготовка к (взрослой) жизни.
Но понятие продуктивности постепенно наполняется и иным смыслом,
который отсылает нас к другой линии осмысления и представления старости.
В одной из последних записей дневника Проппа (3 февраля 1969 г.) читаем:
Один день из моей жизни.
Мне без малого 74. Моя жизнь уже не может быть продуктивной в
том смысле, в каком она была продуктивна когда-то. Я не произвожу
ничего нового.
Но продуктивность может быть иной.
5 При дальнейшем цитировании в этом разделе дневника Проппа указываются только
номера страниц.
И. Л. Савкина. «А старость вот она, рядом»: репрезентации старости и старения в дневниках
советского времени

204
Шаги / S eps. Т. 5. № 2. 2019
Самый процесс жизни может быть продуктивным. Так живут, от-
даваясь течению жизни, миллиарды людей. Так создается жизнь
[327–328].
Старость понимается не только как долг работы над собой до последней
минуты, но и как пространство метафизической свободы. Оковы обязательной
и принудительной работы в старости ослабевают, и человек получает свободу
развивать заветное в себе, получает досуг для истинного самосовершенство-
вания, избавляясь от необходимости «интенсивно делать ненужную и бес-
плодную работу» [297]. Об этом ощущении принадлежности себе, похожем на
чувство, пережитое в молодости, Пропп начинает писать с первых же страниц
своего «Дневника старости»:
[12.08.1962] Я веду непродуктивную жизнь, но она наполнена. ‹…›
В старости у меня делается обостренное восприятие и усиливает-
ся впечатлительность. Рецепция есть вид продуктивности. Если так,
моя жизнь продуктивна, ибо я живу в сфере высокого [290–291].
[15.08.1962] Я вступаю в полосу деятельной жизни. Созерцатель-
ность придает жизни и всему человеческому существу глубину. Она
излучается наружу [291].
[14.01.1965] Круг моей жизни замыкается. Я вновь возвращаюсь к
тому воздуху, которым я дышал в юности [294].
Пропп описывает свои занятия музыкой, чтением, походы в музей с це-
лью рассматривания и неторопливого, вдумчивого осмысления живописи и
особенно иконописи не только как опыты самосовершенствования, но и как
возможность самоосуществления, самовыражения. Если дневник молодого
человека — это автонарратив о пути к себе, внутренние этапы которого выры-
ваются наружу цепью внешних событий, то путь старого человека незаметен
внешне, неинтересен другим, внешним наблюдателям, с точки зрения кото-
рых со старым человеком ничего не происходит, кроме болезней и дряхления.
Путь старости, зафиксированный пропповским нарративом, — это путь, по
которому дόлжно идти в тишине и глубоком одиночестве, и смысл ведения
дневника не в фиксации внешних событий, а в сосредоточенности на самом
глубинном, невысказанном и даже невыразимом. Дневник старости у Проп-
па — это в какой-то степени опыт «молчания вслух».
[16.01.1965] Я долженнасквозь понять, что совершенно, полностью
одинок ‹…› и никогда не надо пробовать делиться [296].
[27.01.1965] Этот дневник неинтересен. Он интересен только как
зрелище того душевного пожара, которым горит старый человек.
Пожар продолжается, он охватывает все мое существо. Под старость
чувства не притупляются, a, наоборот, все обостряется; я стал еще
более впечатлителен [299].
205
28 января 1965 г. Пропп делает в дневнике запись по-немецки:
Das Geheilig e lieg ie e bo gen in mi . Es gib Augenblicke — au
de S aße, im Au obus, in de A bei , im Be , wo nich s is , alles in sich
zusammen all, auße dem einen, das mich be wal ig (Святое глубоко
скрыто во мне. Бывают мгновения — на улице, в автобусе, на работе,
в постели, когда все ничтожно, всe рушится, кроме того единствен-
ного, что овладевает мною)6 [299].
В описании такого глубоко скрытого чувства совпадения с самим собой,
гармонии с миром, невыносимого счастья, даже блаженства бытия Пропп ча-
сто переходит на немецкий — язык своего детства, романтической традиции и
в определенном смысле «тайный язык».
С идеей самовыражения и самоуглубления связаны такие концепты, как
«вслушиваться в себя», «умереть примиренным» [298], «безраздельно отдать-
ся во власть» [306] любому истинному чувству: счастья, радости, тоски, оди-
ночества, отчаяния.
Две названные линии проживания и описания старости (самовоспитание
и самоуглубление) в дневнике Проппа существуют не параллельно, а в проти-
воречивом взаимодействии и взаимопроникновении, как, например, в записи
от 4 мая 1965 г. (в оригинале по-немецки):
Жизнь только тогда и имеет смысл и содержание, когда является ра-
достью. Я достаточно претерпел от судьбы, чтобы знать это и все,
что она мне предлагает, превратить в радость и принимать с благо-
дарностью. Я снова сверхбогат и сверходушевлен. Я снова должен
начать работать систематически, насколько хватит сил [311].
В дневнике В. Я. Проппа мы видим приятие старости и попытку «сде-
лать старость» метафизическим возрастом самопознания, организовать свою
старость как период новой для себя продуктивности.
женский дневник s. мужской дневник
Материал, состоящий из двух женских и одного мужского дневника, ко-
нечно, не дает оснований для фундаментальных выводов. Различия интерпре-
тации темы старости и старения в трех дневниках во многом объясняются
разницей персонального опыта, социального статуса, культурного бэкграунда,
влиятельной для автора жанровой традиции (в случае Проппа — традицией
автодидактического дневника), однако, как нам кажется, в определенной сте-
пени эти различия можно объяснить и ситуацией гендерного неравноправия.
В дневнике Проппа гендерный и социальный аспекты старости, так значи-
мые в женских дневниках, затушеваны. Описание бытовых проблем занимает
крайне мало места. Дети и внуки упоминаются в дневнике, но не как объект
неустанной и энергоемкой заботы, а как источник любви и поддержки. Сек-
суальность и телесность не являются табуированными темами: Пропп много
6 Пер. с нем. издателей дневника.
И. Л. Савкина. «А старость вот она, рядом»: репрезентации старости и старения в дневниках
советского времени
206
Шаги / S eps. Т. 5. № 2. 2019
размышляет о трансформации в старости сексуального желания в истинную,
с его точки зрения, «святую» мужскую любовь, объектом которой может быть
не только женщина, но и дочь, и друг-мужчина. Тема эротического и его гра-
ниц становится предметом обсуждения в мужском дневнике.
Но самые важные, на наш взгляд, отличия связаны с проблемой идентич-
ности и конкретно — проблемой приятия и одобрения трансформаций sel в
старости, одобрения себя как старика/старухи.
О том, насколько существенным образом представление о себе старом/
старой, узнавание новых аспектов собственной идентичности в пожилом воз-
расте зависит от представлений других о тебе или той группе, к которой дру-
гие тебя относят, пишет Дагмар Граммсхаммер-Хол, ссылаясь на труды Поля
Рикёра, прежде всего на его книгу «Путь признания» [G amshamme -Hohl
2016: 26–27; Рикер 210: 128–145].
«Старые люди» при этом — не гомогенная группа принадлежности; быть
стариком и быть старухой в глазах других — не совсем одно и то же.
Надо отметить также, что зависимость от внешних представлений о груп-
пе принадлежности для женщины (не только пожилой) в патриархатном со-
циуме бόльшая, чем для мужчины. Как показали феминистские критики,
женщине-автору постоянно (сознательно или неосознанно) приходится иметь
в виду мифы, стереотипы и представления о женственности, существующие
в культуре. Как пишет Сюзанна Фридман, женщинам свойственна «разделен-
ная» групповая идентичность, т. е. в женском эготексте Я не может конструи-
роваться с игнорированием категории «женщина»; женщина-автор все время
принуждена на эту категорию «оглядываться» [F iedmann 1988: 39–40].
Переосмысляя собственное Я в процессе дневникового письма7 в старо-
сти / о старости, наши героини сталкиваются с тем, что принятие себя ста-
рухой в рамках существующей культурной традиции означает отказ от таких
расхожих маркеров женственности, как красота, сексуальность, репродуктив-
ность. А те возможные каналы для переосмысления своей гендерной иден-
тичности в позитивном ключе (авторитет, обладание собственностью, мисти-
ческая мудрость, возвратная чистота), которые существовали в дворянской
и народной культуре, оказываются «перекрытыми» в советском контексте.
Остается только квазиматеринство: быть старой женщиной — значит прежде
всего быть бабушкой. Как мы уже писали, и Лашина, и — в большей степе-
ни — Шапорина пытаются сопротивляться этому, в том числе и самим актом
дневникового письма, но все же их нарративная идентичность, представление
о себе как старухе в большой степени сформировано «другими», влиятельной
и подавляющей культурной традицией и социальным контекстом.
Конечно, представления о мужской старости тоже обусловлены во многом
концептом дефицита важных компонентов мужественности, связанных с си-
лой и сексуальностью, но мужественность стариков в том социокультурном
контексте, о котором мы ведем речь в этой статье, не утрачивается, а пере-
7 Здесь мы говорим о нарративной идентичности в терминах Рикёра [2010: 97–105],
который видит в процессе рассказывания себя и процесс самоотождествления — «диалек-
тику отношения между двумя видами идентичности: неподвижной идентичностью idem,
самотождественного “я” и подвижной идентичностью ipse, “я”, рассматриваемой в ее исто-
рической обусловленности» [Там же: 99].
207
определяется в категориях власти, авторитета, мудрости (ср. возраст совет-
ских вождей). Одобрить себя в качестве старика легче с точки зрения сохране-
ния самости, внешнее представление о том, что значит быть стариком, гораздо
более вариативно.
На основе анализа избранных нами текстов можно сделать вывод, что
женщина советского времени сильно зависит от навязанных ей обществом
идентификационных моделей, в то время как в мужском дневнике контекст
гендерного принуждения, так значимый в женских дневниках, практически
отсутствует, мужчина более свободен в выборе своей старости.
Литература
Белова 2010 ― БеловаА.В. Четыре возраста женщины: Повседневная жизнь русской про-
винциальной дворянки XVIII — начала XIX в. СПб.: Алетейя, 2010.
Гинзбург 1971 ― ГинзбургЛ.Я.О психологической прозе. М.: Сов. писатель, 1971.
Кабакова 2001 ― КабаковаГ.И. Антропология женского тела в славянской традиции. М.:
Ладомир, 2001.
Кетлинская 1974 ― КетлинскаяВ.К. Вечер. Окна. Люди. М.: Молодая гвардия, 1974.
Козлова 2005 ― КозловаН.Н. Советские люди. Сцены из истории. М.: Европа, 2005.
Краснова 2000 ― КрасноваО.В. Бабушки в семье // Социологические исследования.
2000. № 11. С. 12–55.
Лаврентьева 2008 ― ЛаврентьеваЕ.В. Бабушка,G and-mé e, G andmo he … Воспомина-
ния внуков и внучек о бабушках, знаменитых и не очень, с винтажными фотография-
ми XIX–XX веков. М.: Этерна, 2008.
Лаврентьева 2011 ― ЛаврентьеваЕ.В. Дедушка, G and-pé e, G and a he … Воспомина-
ния внуков и внучек о дедушках, знаменитых и не очень, с винтажными фотография-
ми XIX–XX веков. М.: Этерна, 2011.
Лашина 2011 ― ЛашинаН.С. Дневник русской женщины: В 2 т. М.: МОО «Культурно-
просветительский центр “Преображение”», 2011.
Левинсон 2005 ― ЛевинсонА. Старость как институт // Отечественные записки. 2005.
№ 3. С. 8–26.
Островская 2013 ― ОстровскаяС.К. Дневник. М.: Нов. лит. обозрение, 2013.
Прокопьева 2005 ― ПрокопьеваН. Старуха // Мужики и бабы. Мужское и женское в рус-
ской традиционной культуре: Иллюстрированная энциклопедия / [Вступ. ст. Т. Б. Ще-
панской, И. Н. Шангиной; Науч. ред. И. Н. Шангина]. СПб.: Искусство–СПБ, 2005.
С. 635–639.
Пропп 2002 ― ПроппВ.Я. Дневник старости // Неизвестный В. Я. Пропп / Предисл.,
сост. А. Н. Мартыновой; Подгот. текста, коммент. А. Н. Мартыновой, Н. А. Прозоро-
вой. СПб.: Алетейя, 2002. С. 289–334.
Рикёр 2010 ― РикёрП. Путь признания. Три очерка / Пер. с фр. И. И. Блауберг, И. С. Вдо-
виной. М.: Рос. полит. энциклопедия (РОСПЭН), 2010.
Савкина 2011 ― СавкинаИ.Л. У нас никогда уже не будет этих бабушек? // Вопросы ли-
тературы. 2011. № 2. С. 109–135.
Семенова 1996 ― СеменоваВ.В.Бабушки: семейные и социальные функции прароди-
тельского поколения // Судьбы людей: Россия ХХ век: Биографии семей как объект
социологического исследования. Сб. ст. / Отв. ред. В. Семенова, Е. Фотеева. М.: Ин-т
социологии РАН. 1996. С. 326–354.
И. Л. Савкина. «А старость вот она, рядом»: репрезентации старости и старения в дневниках
советского времени
208
Шаги / S eps. Т. 5. № 2. 2019
Толстая 2013 ― ТолстаяС.А. Любовь и бунт. Дневник 1910 года. М.: КоЛибри; Азбука-
Аттикус, 2013.
Шапорина 2012 ― ШапоринаЛ.В. Дневник. Т. 2. М.: Нов. лит. обозрение, 2012.
Шагинян 1980 ― ШагинянМ.С. Человек и время. М.: Худ. лит., 1980.
Beau oi 1972 ― Beau oi S,de. Old age. London: A. Deu sch and Weiden eld and Nicolson,
1972.
B une 2004 ― B une J. Li e as na a i e // Social Resea ch. Vol. 71. No. 3. 2004. P. 691–710.
Chambe lain, Thompson 1998 ― Chambe lainM.,ThompsonP. In oduc ion: Gen e and na -
a i e in li e s o ies // Na a i e and gen e / Ed. by M. Chambe lain, P. Thompson. London,
New Yo k: Rou ledge, 1998. P. 1–22.
F iedman 1988 ― F iedmanS.S. Women’s au obiog aphical sel es: Theo y and p ac ice //
The p i a e sel : Theo y and p ac ice o women’s au obiog aphical w i ings / Ed. by Sh.
Bens ock. London: Rou ledge, 1988. P. 34–62.
G amshamme -Hohl 2014 ― G amshamme -HohlD. Rep sen a ionen weiblichen Al e ns in
de ussischen Li e a u . Al sein, F au sein, eine al e F au sein. Hambu g: Ko ač, 2014.
(G aze S udien zu Slawis ik; Bd. 5).
G amshamme -Hohl 2016 ― G amshamme -HohlD. The sameness o he ageing sel : Memo y
and es imony in 20 h-cen u y Russian na a i es o ageing // Russian Li e a u e. Vol. 85.
2016. P. 23–41.
Gusdo 1980 ― Gusdo G. Condi ions and limi s o au obiog aphy // Au obiog aphy: Essays
heo e ical and c i ical / Ed. by J. Olney. P ince on, NJ: P ince on Uni . P ess, 1980.
P. 28–48.
Lejeune 1993 ― LejeuneP. Le Moi des demoiselles: enquê e su le jou nal de jeune ille. Pa is:
Seuil, 1993.
Lo ell 2007 ― Lo ellS. So ie Russia’s olde gene a ions // Gene a ions in Twen ie h-Cen u y
Eu ope / Ed. by S. Lo ell. Houndmills; Basings oke: Palg a e MacMillan, 2007.
P. 205–226.
Sa kina 2017 — Sa kinaI. My dia y ha g ows old wi h me // Aging in Sla ic li e a u es:
Essays in li e a y ge on ology / Ed. by D. G amshamme -Hohl. Biele eld: T ansc ip , 2017.
P. 105–129.
Re e ences
Beau oi de, S. (1972). Oldage[T ans. om Beau oi de, S. (1970). La ieillesse. Pa is:
Gallima d]. London: A. Deu sch and Weiden eld and Nicolson.
Belo a, A.V. (2010). Che y e oz as azhenshchiny:Po sedne naiazhizn’ usskoi
p o in sial’noid o iankiXVIII—nachalaXIX . [Fou ages o women: The e e yday li e
o he Russian p o incial noblewoman in he 18 h — ea ly 19 h cen u y]. S . Pe e sbu g:
Ale eiia. (In Russian).
B une , J. (2004). Li e as na a i e.SocialResea ch,71(3), 691–710.
Chambe lain, M., Thompson, P. (1998). In oduc ion: Gen e and na a i e in li e s o ies. In
M. Chambe lain, P. Thompson (Eds.). Na a i eandgen e, 1–22. London; New Yo k: Rou -
ledge.
F iedman, S. S. (1988). Women’s au obiog aphical sel es: Theo y and p ac ice. In Sh. Bens ock
(Ed.). Thep i a esel :Theo yandp ac iceo women’sau obiog aphicalw i ings, 34–62.
London: Rou ledge.
Ginzbu g, L. Ia. (1971). Opsikhologicheskoip oze [On psychological p ose]. Moscow: So e s-
kii pisa el’. (In Russian).

209
G amshamme -Hohl, D. (2014). Rep äsen a ionenweiblichenAl e nsinde  ussischenLi e a-
u .Al sein,F ausein,eineal eF ausein. Hambu g: Ko ač. (G aze S udien zu Slawis ik;
Vol. 5). (In Ge man).
G amshamme -Hohl, D. (2016). The sameness o he ageing sel : Memo y and es imony in
20 h-cen u y Russian na a i es o ageing. RussianLi e a u e,85, 23–41.
Gusdo , G. (1980). Condi ions and limi s o au obiog aphy [T ans. om Condi ions e limi es
de l’au obiog aphie (1956). In G. Reichenk on, E. Haase (Eds.). Fo mende Selbs da s el-
lung:Analek enzu eine Geschich edesli e a ischenSelbs po ai s]. In J. Olney (Ed.).
Au obiog aphy:Essays heo e icalandc i ical, 8–48. P ince on, NJ: P ince on Uni . P ess.
Kabako a, G. I. (2001). An opologiiazhenskogo ela sla ianskoi adi sii [An h opology o
he emale body in he Sla ic adi ion]. Moscow:Ladomi . (In Russian).
Ke linskaia, V. K. (1974). Veche .Okna,Liudi [E ening. Windows. People]. Moscow: Molodaia
g a diia. (In Russian).
Kozlo a, N. N. (2005). So e skieliudi.S senyizis o ii.[So ie people: Scenes om his o y].
Moscow: E opa. (In Russian).
K asno a, O. V. (2000). Babushki sem’e [G andmo he s in he amily]. So siologicheskie
issledo aniia[Sociological S udies],2000(11), 12–55. (In Russian).
Lashina, N. S. (2011). Dne nik usskoizhenshchiny [Dia y o a Russian woman] (2 Vols.).
Moscow: MOO “Kul’ u no-p os e i el’skii sen «P eob azhenie»”. (In Russian).
La en ’e a, E. V. (2008). Babushka,G and-mé e,G andmo he …Vospominaniia nuko i
nuchekobabushkakh,znameni ykhineochen’s in azhnymi o og a iiamiXIX–XX eko
[Babushka, G and-mé e, G andmo he … G andchild en’s memo ies o amous and no so
amous g andmo he s, wi h in age pho os o he 19 h and 20 h cen u ies]. Moscow: E e na.
(In Russian).
La en ’e a, E. V. (2011). Dedushka,G and-pé e,G and a he …Vospominaniia nuko i
nuchekodedushkakh,znameni ykhineochen’s in azhnymi o og a iiamiXIX–XX eko
[Dedushka, G and-pé e, G and a he … G andchild en’s memo ies o amous and no so
amous g and a he s, wi h in age pho os o he 19 h and 20 h cen u ies]. Moscow: E e na.
(In Russian).
Lejeune, P. (1993). LeMoidesdemoiselles:enquê esu lejou naldejeune ille. Pa is: Seuil.
(In F ench).
Le inson, A. (2005). S a os ’ kak ins i u e [Old age as an ins i u e]. O eches ennyezapiski
[No es o he Fa he land],2005(3), 8–26. (In Russian).
Lo ell, S. (2007). So ie Russia’s olde gene a ions. In S. Lo ell (Ed.). Gene a ionsin
Twen ie h-cen u yEu ope, 205–226. Houndmills; Basings oke: Palg a e Macmillan.
Os o skaia, S. K. (2013). Dne nik [Dia y]. Moscow: No oe li e a u noe oboz enie.
(In Russian).
P okop’e a, N. (2005). S a ukha [ Old woman]. In T. B. Shchepanskaia, I. N. Shangina (In o.),
I. N. Shangina (Ed.). Muzhikiibaby.Muzhskoeizhenskoe  usskoi adi sionnoikul’ u e:
Illius i o annaiaen siklopediia [Men and women. Male and emale in Russian adi ional
cul u e: Illus a ed encyclopedia], 635–639. S . Pe e sbu g: Iskuss o–SPB. (In Russian).
P opp, V. Ia. (2002). Dne nik s a os i [Dia y o old age]. In A. N. Ma yno a (In o., Compl.,
Ed., Commen .), N. A. P ozo o a (Ed., Commen .). Neiz es nyiV.Ia.P opp[Unknown
V. Ia. P opp], 287–334. S . Pe e sbu g: Ale eiia. (In Russian).
Rike , P. (2010). Pu ’p iznaniia.T ioche ka [T ans. om Ricœu , P. (2005). Pa cou sdela e-
connaissance.T oisé udes. Pa is: Gallima d]. Moscow: Rossiiskaia poli icheskaia en siklo-
pediia (ROSPEN). (In Russian).
Sa kina, I. L. (2011). U nas nikogda uzhe ne bue e ikh babushek? [Won’ we ne e e e ha e
hese g andmo he s?]. Vop osyli e a u y [P oblems o Li e a u e],2011(2), 109–135. (In
Russian).
И. Л. Савкина. «А старость вот она, рядом»: репрезентации старости и старения в дневниках
советского времени
210
Шаги / S eps. Т. 5. № 2. 2019
Sa kina, I. (2017). My dia y ha g ows old wi h me. In D. G amshamme -Hohl (Ed.). Agingin
Sla icli e a u es:Essaysinli e a yge on ology, 105–129. Biele eld: T ansc ip .
Semeno a, V.V. (1996). Babushki: semeinye i so sial’nye unk sii p a odi el’skogo po-
koleniia. [G andmo he s: Family and social unc ions o he ances al gene a ion]. In
V. Semeno a, E. Fo ee a (Eds.). Sud’byliudei:RossiiaXX ek:Biog a iisemeikakob”ek 
so siologicheskogoissledo aniia. [Fa es o people: Russia, 20 h cen u y: Biog aphies o
amilies as an objec o sociological esea ch], 326–354. Moscow: Ins i u so siologii RAN.
(In Russian).
Shaginian, M. S. (1980). Chelo eki emia [Man and ime]. Moscow: Khudozhes ennaia
li e a u а. (In Russian).
Shapo ina, L. V. (2012). Dne nik [Dia y] (Vol. 2). Moscow: No oe li e a u noe oboz enie.
(In Russian).
Tols aia, S. A. (2013). Liubo ’ibun .Dne nik1910goda[ Lo e and ebellion. The dia y o
1910]. Moscow: Ko Lib i; Azbuka-A ikus. (In Russian).
* * *
Информация об а в то р е
ирина Леонардовна Савкина
PhD
университетскийлектор
(yliopis onleh o i),
Отделениерусскогоязыка,
культурыиперевода,
Тамперскийуниверситет
33014Tampe eenyliopis o
Kieli,käännösjaki jallisuus ieden
yksikkö,Kale an ie4
Tampe e,Finland
Тел.:+358-503181250
✉ i ina.sa kina@ uni. i
In o ma ion abou he au ho
I ina L. sa kina
PhD
Uni e si yLec u e ,
Schoolo Language,T ansla ion
andLi e a yS udies,
Tampe eUni e si y
33014Tampe eenyliopis o
Kieli,käännösjaki jallisuus iedenyksikkö,
Kale an ie4
Tampe e,Finland
Тел.:+358-503181250
✉i ina.sa kina@ uni. i