"A starost' vot ona, rjadom" : Reprezentacii starosti i starenijav dnevnikah sovetskogo vremeni / “And old age is here, nearby” : Representations of old age and aging in diaries of the Soviet era

188 Шаги / Steps. Т. 5. № 2. 2019 Статьи И. Л. Савкина ORCID: 0000-0003-1860-0963 ✉ [email protected] Тамперский университет (Финляндия, Тампере) «а старОсть вОт Она, рядОм»: репрезентации старОсти и старения в дневниках сОветскОгО времени Аннотация. В статье на материале трех дневников (Н. С. Лашиной, Л. В. Шапориной и В. Я. Проппа) анализируется изображение старости и процесса старения в дневниковом нарративе советского времени. Автор исходит из представления о том, что старость и гендер являются социокультурными конструкциями, и потому следует говорить о различных старостях, определяемых историческим контекстом, индивидуальными особенностями личности и повествовательными стратегиями пишущего. В статье анализируются как различия моделей старения и нарративных стратегий описания собственной старости, так и общие черты советской женской старости, которые можно увидеть в двух женских дневниках. Старение в них описывается как процесс трансформации из матери в бабушку и (травматической) адаптации к вмененной обществом роли старой женщины/бабушки. Представление о мужской старости, как видно из анализа «Дневника старости» В. Я. Проппа, гораздо более вариативно и дает бо´льшую свободу выбора подходящей модели старости. Ключевые слова: старость /старение, дневник, дневниковый нарратив, дневник советского времени, гендер, женский /мужской дневник Текст является дополненным и переработанным вариантом статьи [Savkina 2017]. Для цитирования: Савкина И. Л. «А старость вот она, рядом»: репрезентации старости и старения в дневниках советского времени // Шаги / Steps. Т. 5. № 2. 2019. С. 188–210. DOI: 10.22394/2412-9410-2019-5-2-188-210. Статья поступила в редакцию 3 октября 2018 г. Принято к печати 28 октября 2018 г. © И. Л. САВКИНА 189 Shagi / Steps. Vol. 5. No. 2. 2019 Articles Irina L. Savkina ORCID: 0000-0003-1860-0963 ✉ [email protected] University of Tampere (Finland, Tamperе) “and old age is here, nearby”: representations oF old age and aging in diaries oF the soviet era Abstract. In this article, the author considers the question of how old age and the process of aging are portrayed in three diary texts from the Soviet era: the diaries of Nina Lashina, Lyubov Shaporina and Vladimir Propp. The author of the article shares the view that both old age and gender are sociocultural constructs, and therefore one should speak of different old ages determined by the historical context, by the individual features of personality, and by the diarist’s narrative strategies. The article analyzes both different models of aging and different narrative strategies for describing one’s own old age ‘day by day’, as well as the common features of Soviet female old age, which can be seen in the two women’s diaries. Aging in them is described as a process of transformation from mother to grandmother, and as that of (traumatic) adaptation to the role of old woman/grandmother imposed by society. The idea of male old age, as can be seen from an analysis of Vladimir Propp’s Diary of Old Age, is much more variable and gives more freedom to choose a suitable model of old age. Keywords: old age / aging, diary, diary narrative, Soviet era diary, gender, female/male diary This is a revised and enlarged variant of the article [Savkina 2017]. To cite this article: Savkina, I. L. (2019). “And old age is here, nearby”: Representations of old age and aging in diaries of the Soviet era. Shagi / Steps, 5(2), 188–210. (In Russian). DOI: 10.22394/2412-9410-2019-5-2-188-210. Received October 3, 2018 Accepted October 28, 2018 © I. L. SAVKINA 190 Шаги / Steps. Т. 5. № 2. 2019 Я думала, старость — румяные внуки, Семейная лампа, веселый уют. А старость — чужие холодные руки Небрежный кусок свысока подают Я думала, старость — пора урожая, Итоги работы, трофеи борьбы. А старость бездомна, как кошка чужая, Бесплодна, как грудь истощенной рабы. Эти стихи поэта Елены Тагер, проведшей 16 лет в сталинских лагерях и ссылке, содержат два контрастных представления о старости: оптимистическое, связанное с семейным уютом, и трагическое, связанное с одиночеством и отчуждением. Стихи цитирует 73-летняя Любовь Шапорина в своем дневнике, который будет объектом анализа в этой статье наряду с другим женским дневником советского времени — Нины Лашиной и с «Дневником старости» известного ученого Владимира Проппа. Предметом моего интереса будет вопрос о том, как в этих дневниковых текстах изображаются старость и процесс старения. Я разделяю концепцию, утверждающую, что и старость, и гендер являются контекстуально обусловленными социокультурными конструкциями и что представления о старости вообще и о женской /мужской старости заметно варьируются в зависимости от времени, места и общества [Gramshammer-Hohl 2014: 32–36; Левинсон 2005]. Повествование о старости и старении, в частности в дневниковом дискурсе, также безусловно испытывает влияние исторического контекста, который навязывает пишущему определенные легитимирующие метанарративы, культурные коды и табу. При этом практики самоописания старости не так часты: старый человек редко выступает как субъект; о нем и о старости говорят другие, ее еще не испытавшие (см.: [Gramshammer-Hohl 2014: 49]). Нарратив старения: воспоминания vs. дневники На первый взгляд кажется, что для анализа репрезентации старости в автодокументальном контексте было бы естественнее обратиться к жанру автобиографии, воспоминаний о собственной жизни. Автобиография связана с темами памяти, итога, с трансляцией приобретенного опыта другим, младшим поколениям. «Как ни грустно, наступает пора итогов, пусть не самых последних, но все же...» [Кетлинская 1974: 7] — это очень типичный для мемуаров исходный тезис. Парадоксальным образом в автобиографическом дискурсе собственно старость редко становится предметом рефлексии и изображения; старость для автобиографии — это данность, исходная точка и легитимация рассказа. Ощущая себя на вершине жизненного пути, автор воспоминаний смотрит не в направлении будущего, склона лет, а вглядывается в прошлое, в детство и молодые годы, восстанавливая мысленно маршрут «подъема». Автобиографический роман упомянутой советской писательницы Веры Кетлинской называется «Здравствуй, молодость!». Ее современница Мариэтта Шагинян предваряет свои мемуары «Человек и время» цитатой из Пушкина: «Невидимо склоняясь и хладея, мы движемся к началу своему». Конеч- 191 но, старость присутствует в такого рода текстах: являясь исходным пунктом и организующим началом автобиографического повествования, она связана с понятием итога, опыта в том смысле, который содержится в немецком слове Erfahrung, т. е. опыта как целостности, совокупности накопленных за жизнь знаний и умений. Задача воспоминаний, по словам М. С. Шагинян, поделиться «теми уроками жизненного опыта, какие накапливает каждый старый человек в конце своей жизни» [Шагинян 1980: 664], мемуарист «интегрирует весь опыт прожитой жизни» [Там же: 371]. Автобиография дает ответ на вопрос: почему моя старость такова, какова она есть, так как автонарратив силится представить жизнь как судьбу [Gusdorf 1980]. «Мне ясно сейчас, что жизнь человека — это ступенчатая, длительная психологическая подготовка к тому, что впоследствии с последней, предсмертной точки огляда предстает перед нами как его судьба» [Шагинян 1980: 206]. И хотя в книге Шагинян, как и в большинстве модерных автобиографий, наряду с нарративом о судьбе автогероини значительное место занимает своего рода метанарратив — история пишущей воспоминания повествовательницы, предметом изображения и рефлексии здесь становятся в основном события, прямо или косвенно связанные с работой над мемуарами. История старения, в отличие от истории взросления, оказывается гораздо менее артикулированной. Другим возможным материалом для анализа темы женского/мужского старения в автодокументальных текстах могли бы стать воспоминания о старых женщинах/мужчинах, о бабушках/дедушках, см., например, публикации материалов из собрания Е. В. Лаврентьевой «Бабушка, Grand-mére, Grandmother…» и «Дедушка, Grand-pére, Grandfather…» [Лаврентьева 2008; 2011]. Однако взгляд на старость извне, с точки зрения стороннего, но заинтересованного наблюдателя (внука/внучки) тоже результативен, даже статичен. Для внуков дедушка, а еще в большей степени бабушка — воплощенная старость, которая не имеет развития. С удивительной последовательностью в воспоминаниях разных людей разного времени, собранных в книге о бабушках, повторяется одна и та же формула описания: «На моей памяти бабушка в с е гд а (здесь и далее разрядка моя. —И.С.) носила темные крепдешиновые платья [Лаврентьева 2008: 65]; «В кругу домашних в с е гд а одетая в черный сарафан» [Там же: 101]; «Она не переменяла никогда покроя своей одежды» [Там же: 256]; «Я ее помню в с е в т о м ж е темном шелковом капоте» [Там же: 281]; «За в с е г о д ы, пока я ее знала, а она умерла, когда мне было уже двадцать восемь лет, она почти не изменилась» [Там же: 330] и т. п. Как видно из цитат, бабушка в рассказах внуков не имеет собственной истории, в том числе и истории собственного старения, — она практически неизменна и выглядит, как на фотографии из семейного альбома. У многих повзрослевших внуков вырывается признание в том, что они своих бабушек, в сущности, не знали и не понимали, и чтобы восполнить этот дефицит, авторы воспоминаний зачастую становятся биографами своих бабушек, восстанавливая историю их жизни, прежде всего детства и молодости, обращаются к их девичьим дневникам и т. п. Персонализация статуарного персонажа происходит за счет того, что бабушки перестают быть бабушками и только тогда обретают «личную жизнь». «Вообще о личной жизни моих бабушек я узнала потом, из писем и дневников. Почему-то при их жизни на все это было наИ. Л. Савкина. «А старость вот она, рядом»: репрезентации старости и старения в дневниках советского времени 192 Шаги / Steps. Т. 5. № 2. 2019 ложено табу» [Там же: 94]. Дело не только в табу, связанном с традицией, но и в том, что опыт бабушек /дедушек не как Erfahrung — предание и уроки жизни, которыми они делятся в своих рассказах, а как Erlebnis — актуальные субъективные ощущения и чувства, в том числе и переживание старости и старения, — этот опыт недоступен и неинтересен внукам и практически остается неизображенным в их воспоминаниях. Симона де Бовуар в своей книге «Старость» пишет: «Любая ситуация в жизни человека может быть рассмотрена снаружи, с позиции постороннего, и изнутри — в той мере, в какой субъект способен представить себя и в контексте ситуации, и за ее пределами. Для постороннего пожилой человек является объектом определенного знания: сам пожилой человек испытывает свое состояние из первых рук — у него есть непосредственное, живое понимание этого»1 [Beauvoir 1972: 10]. Посмотреть изнутри на «ситуацию старения» нам позволяют дневники. Правда, таких дневников (по крайней мере на русском языке) не так уж много. Если «дневник молодого человека / молодой девушки» — отдельный и крайне продуктивный жанр (см., например: [Lejeune 1993]), то «дневник старика / старой женщины» — редкость. Чаще всего даже люди, долго, в течение всей жизни ведущие дневник, к старости пишут все реже и короче, а нередко и вовсе перестают писать. Например, Софья Островская (1902–1983), дневник которой был начат в 1913 г., после 1947 г. практически прекращает вести его, делая несколько записей в 1950 г. и одну в 1953 г. [Островская 2013: 597–602]. Это объясняется, вероятно, и начавшимися проблемами со зрением, приведшими в конце концов к слепоте, и ощущением исчерпанности сюжета, внутри которого дайаристка пытается репрезентировать себя в дневнике. Иногда старческие записи цензурируют наследники или редакторы. Александра Наумченко, внучка-публикатор дневника Нины Лашиной, о котором пойдет речь ниже, на мой вопрос, писала ли ее бабушка дневники после 1967 г., ответила в электронном письме от 4 апреля 2015 г.: «Более поздние дневники есть, но они очень отрывочны и постепенно сходят на нет ‹...› При издании мы оборвали повествование на том месте, где в нем еще есть какая-то связность». Не во всех дневниках стареющих людей тема собственного старения осознается и становится предметом рефлексии. Так, в знаменитом дневнике 1910 г. 66-летней Софьи Толстой очень сильно акцентирована тема ч у ж о й старости, в частности старости мужа, Льва Толстого. О себе она пишет как о моложавой и молодой, полной сил и энергии женщине: «Да, Лев Николаевич наполовину ушел от нас, мирских, низменных людей, и надо это помнить ежеминутно. Как я желала бы приблизиться к нему, постареть, угомонить мою страстную, мятущуюся душу и вместе с ним понять тщету всего земного» [Толстая 2013: 60]. Конфликт между ею и Толстым в некотором смысле интерпретируется в дневнике как конфликт молодости и старости, страсти и бесстрастной мудрости, свойственной старым людям. «Мудрая и беспристрастная старушка А. А. Шмидт помогла мне своим разговором со мной» [Там же: 56], — пишет Софья Толстая о своей, кстати, ровеснице (они обе 1844 года рождения). 1 Пер. с англ. мой. 193 Процитированные выше строки еще раз обращают нас к сложности проблемы определения и восприятия старости и ее границ. И, вероятно, точнее было бы употреблять здесь не единственное, а множественное число — говорить о различных определяемых социокультурным контекстом жизни, индивидуальными особенностями личности, повествовательными стратегиями пишущего — старостях. Женская старость отличается от м у ж с ко й. С о в е т с к а я женская/мужская старость имеет свои особенности. Модели самоидентификации, в том числе нарративной [Bruner 2004; Chamberlain, Thompson 1998], существенно влияют на «рассказывание старости». Я хотела бы на материале анализа трех дневников советского времени — дневников Нины Лашиной, Любови Шапориной и Владимира Проппа — попытаться выявить некоторые особенности нарратива о старости и старении, посмотреть, какие социальные, гендерные, жанровые, индивидуально-личностные факторы оказываются особенно важными и влиятельными для «рассказывания старости» и осознания ее как части (авто)биографии. Надо отметить, что проблемы женского дневника для меня являются основными, и в этом смысле в высшей степени интересный дневник В. Я. Проппа в этой статье является в некотором роде сравнительным материалом. Смириться со старостью: дневник Нины Лашиной Записи дневника Нины Сергеевны Лашиной (1906–1990) охватывают период с 1929 по 1967 г. Юрист по образованию, Лашина служила в разных советских учреждениях, пыталась заниматься литературным трудом, в 1950-е годы работала в журнале «Крокодил». Хотя автор дневника — образованный человек, дворянка по происхождению, на протяжении всего дневникового текста она довольно последовательно и осознанно позиционирует себя как обыкновенного, рядового, частного человека, и бόльшая часть записей посвящена повседневной жизни и перипетиям личной судьбы. Тема старости в дневнике начинается как проблема чужой, материнской старости, которая вызывает жалость, раздражение и страх. Я смотрю на ее жалкую до слез фигурку в засаленном платье, на ее старое, усталое лицо. ‹...› Была молодая, интересная женщина, ласковый, чудесный человек [Лашина 2011 (1): 344]. Дайаристке в момент этих записей 39 лет, ее матери — 60, но последняя уже воспринимается как старуха, которая не имеет собственной жизни, занимается внуками, отдает в семью все, что зарабатывает [Лашина, 2011 (2): 132]2, и описывается с использованием глагола была. Тема собственной старости появляется в дневнике 48-летней Лашиной в тот момент, когда наступает разрыв со вторым мужем и появляется страх одиночества: «А старость вот она, рядом» [206]; «Я еще раз иду на примирение ‹...› ради такой близкой нашей старости» [233]. Отношения с новым мужчи2 При дальнейшем цитировании в этом разделе второго тома дневника Лашиной указываются только номера страниц. И. Л. Савкина. «А старость вот она, рядом»: репрезентации старости и старения в дневниках советского времени 194 Шаги / Steps. Т. 5. № 2. 2019 ной, который чуть позже появляется в ее жизни, описываются не как страсть, а как партнерство по старости («мы решили заканчивать нашу жизнь вместе» [269]), что, впрочем, не является спасением от одиночества. Последнее — это главная черта, примета старения, потому что границей начала старости для Лашиной является взросление ее детей, ведущее к неизбежному реальному или ментальному их уходу от матери. Я теряю дочку. ‹...› Все пройдет. Не пройдет только чувство одиночества, чувство старости и ненужности. Я же понимаю, что я действительно старая. Мне уже 48 лет. ‹...› Что же, буду жить дальше и писать свой дневник, стареющий вместе со мною [292–293]. Роль жертвующей собой жены и матери является для Лашиной доминирующей на протяжении всего дневника, и старение — это трагическое расставание с нелегкой, но бесконечно ценной материнской ролью и безуспешные попытки найти ей паллиативную замену. [15.04.1956] Наши дети! Это наша жизнь, но это и наша жертва! ‹...› Бесконечный отказ себе во всем ‹...› труд и тревога ‹...› И вот пришла старость. Передо мной несколько взрослых людей. Это мои дети. Многое в них чуждо мне [323]. Отчуждение от детей, от своей материнской роли составляет для нее суть процесса старения, потому что означает отчуждение от себя самой, ощущение себя иной. Это отчуждение, «обыначивание» Лашина фиксирует и отраженно, через всматривание, как в зеркало, в своих ровесниц. После своего 50-летия она совершает две поездки в места своей молодости — в Магнитогорск и Ташкент. Встречи с подругами юности она описывает как метаморфозу: сохраненные в памяти девичьи лики оборачиваются лицами старух. И тот же эффект она чувствует, смотря на себя их глазами: Она (подруга молодости Тамара. — И.С.) напрягает память, и ничто в сидящей перед ней старой женщине не напоминает ей Нину в молодости [333]. Описывая встречи во время этих мемориальных поездок, Лашина настойчиво фиксирует ситуации, общие с ее собственной историей, где переход границы, за которой начинается старость, маркируется ситуацией разрыва с детьми. 90-летняя бывшая свекровь говорит: «Вот так-то, Нина. И с тобой то же будет. Каждый из детей поднесет тебе горькую чашу с ядом, и ты выпъешь ее до дна» [338], а в Магнитогорске ее встречает «Лидия Павловна, ‹...› теперь белая, как снег, старуха, поющая жалобную песню о несправедливости к ней детей» [355]. Кроме одиночества и оставленности, старение в дневнике связано с мотивами усталости, болезни, смерти. Я стала уставать так, как даже не могла себе и представить. Иной раз меня тянет лечь, потому что я не могу сидеть [372]. 195 Оказавшись в больнице, она сравнивает свою судьбу с жизнью других изработавшихся советских женщин: Заезженные лошади, везущие на себе нестерпимо тяжелый груз жизни, заботы, мелочной нужды в копейке, часто неуважение своих домашних [395]. Начинающееся после 50 лет подведение итогов жизни вызывает разочарование: …над всей моей жизнью, над всем прошлым возник огромный, непоколебимый и темный, как смерть, знак вопроса, знак укора и упрека себе и всей жизни, прожитой неверно [397]. Тема старости, именование себя старухой, как можно видеть, начинается в дневнике Лашиной очень рано, когда ей нет еще 50 лет. Выход на пенсию «по старости» в 55 лет, с одной стороны, приносит в эту тему новые мотивы потенциальной свободы, возможности жить для себя: Уйду на пенсию. Начнется другая жизнь. Может, будет мне и хуже. Но одного хочу — свободы в своей жизни, свободы собой распоряжаться [409]. Однако, с другой стороны, эта пенсионная свобода страшит, ее синонимами то и дело становятся «пустота» и обессмысливание жизни. Завтра я ухожу на пенсию. И так в эти дни мне грустно ‹...› круг моей жизни замкнется интересами семьи. Я этого хотела, потому что устала, утратила силы, энергию, почти все время болею. Но когда день пришел, мне стало грустно и страшно [417]. Меняются и стратегии самоописания; дневниковый текст редуцируется, подневные записи больше не нужны, так как старение связывается с рутинизацией жизни. «20.3.1962. Прошло полгода» [421]; «Жизнь идет настолько однообразно, что достаточно изобразить один день, чтобы тем самым изобразить годы» [434] и т. п. Лашиной еще нет шестидесяти, но один из лейтмотивов дневниковых записей — чувство исчерпанности жизни и примирение с собственной старостью, которая оценивается как «отступление в тень», постепенный и неназойливый уход: Надо смириться со старостью. Вячеслав все хочет быть рядом с молодежью. Мне очень жаль его. Не понимает он, не хочет понять, что шквал юности, молодости уже пришедших нам на смену детей наших, выросших и окрепших, лавиной заполняет жизнь, властвует, и захватывает все позиции, в то время как мы, родители, подходящие к 60-летнему возрасту, отступаем все дальше в тень, пока тень вечная не скроет наших лиц и саму память о нас [406]. И. Л. Савкина. «А старость вот она, рядом»: репрезентации старости и старения в дневниках советского времени 196 Шаги / Steps. Т. 5. № 2. 2019 У каждого из моих детей своя жизнь. Я только прошлое. Так все и должно быть. А старики должны быть скромны, ненавязчивы, неназойливы, ничего не требовать от детей и тихо доживать в сторонке. Скоро мы с Вячеславом останемся одни, и это будет правильно и честно. Теперь и он уже на пенсии. Стареет, бедняга, и приход своей старости переживает, как величайшую трагедию [429]. Мужская индивидуалистическая позиция мужа, который пытается не признавать старости, оценивается как смешной инфантилизм. Рассказ о себе, о собственных чувствах, желаниях, мыслях редуцируется; живые истории, описанные в дневнике, — это истории детей и внуков, иногда воспоминания о молодости. В актуальном настоящем с невыговоренным вслух ужасом констатируется смерть желаний и погружение в нерадующий покой: …мы как два старика в богодельне. ‹...› Все так убого и жалко. Так или не так мы прожили жизнь, размотали мы ее попусту или сделали что-то полезное, все равно ничего уже не исправишь. А читать, писать? Собирать вновь какие-то ценности души и ума — к чему? Кому это нужно? И меньше всего нам самим. И от сознания этого такая тоска! [447]. Светлое, позитивное чувство возникает, когда она пишет о дачной жизни и внучке Сашеньке. Но счастье бабушки описывается как непрочное, это своего рода «краденое» материнство, потому что право на ребенка принадлежит родителям, которые непременно увезут девочку, и тогда «на нашу жизнь с Вячеславом опустится тишина и безмолвие ‹…› Будет тихо, спокойно, чисто. Каждая вещь будет неподвижно стоять на месте месяц за месяцем, год за годом» [448]. Такие настроения стоического смирения с бессмысленным покоем старости преобладают в записях 1956–1965 гг. Хотя иногда связанные со старением темы подведения итогов звучат и в позитивном ключе, как в записи от 3.06.1965: Теперь начнется моя спокойная старость. ‹...› Конец моим тревогам и волнениям. Да уже и пора! ‹...› Летом отдохну, а осенью примусь за свои рукописи и дневники. ‹...› Надо разобрать, выбросить все лишнее, напечатать [460–462]. Однако через пять дней после процитированного текста следует запись о гибели любимого сына Кости, и возникает ситуация, когда Лашиной приходится вернуться к роли самоотверженной и жертвенной матери и удочерить больную, нервную, плохо воспитанную пятилетнюю дочку покойного сына. Публикаторы обрывают текст дневника на записи о получении Ниной Сергеевной нового свидетельства о рождении девочки. В новой метрике было написано: «Мать — Лашина Нина Сергеевна, отец — Покровский Константин Константинович (имя покойного сына Лашиной. — И.С.)» [486]. 203 Я вижу все не так, как видел раньше. Нет малых и великих событий: Есть события только великие [Пропп 2002: 289]5. Понимая старость как особый, метафизический возраст, В. Я. Пропп пытается уловить в своем эгонарративе эту метафизику старости. В «Дневнике старости» соседствуют и противоборствуют две линии. Первая связана с идей самоконтроля, самоотчета, труда над собой, самоорганизации, продуктивности (любимое Проппом слово, которое часто повторяется в дневнике). В этом смысле «Дневник старости» можно отнести к традиции дневника самовоспитания, или автодидактического дневника, который характерен, в частности, для протестантской религиозно-моралистической традиции [Гинзбург 1971: 38–40]. Для Проппа старость не оправдывает праздности: и пожилой человек обязан создавать себе распорядок, строить планы, составлять список необходимых дел, трудиться интеллектуально и душевно. 7 марта 1965 г. он описывает охватившее его чувство переполненности жизнью, томления «неизъяснимым счастьем жизни» [308]. Но тут же добавляет: Но в этом оправдания нет. Мое оправдание только в работе. Много не могу. Начинает болеть голова. Но должен столько, сколько могу. Вот план: [далее приводится подневный план] [308]. Ведение дневника воспринимается в этом смысле как инструмент самодисциплины и самоорганизации. [31.01.1965] Я уже привык писать по утрам дневник. Это меня подтягивает внутренне и внешне на весь день [300]. В процессе старения, который фиксирует дневник, прежние формы продуктивности исчерпывают себя или истончаются, но само понятие продуктивности остается актуальным до последних записей. Пропп продолжает требовать от себя интеллектуальных усилий, пытаясь придумать и обосновать новые, доступные формы продуктивности (аналитическое чтение, работа над осмыслением русской иконописи, музыкальные экзерсисы и пр.). Старость в этом дневниковом Entwicklungsroman воспринимается и конструируется не как «возраст дожития», а как этап пути, и подготовка к смерти оказывается не меньшим трудом души, чем подготовка к (взрослой) жизни. Но понятие продуктивности постепенно наполняется и иным смыслом, который отсылает нас к другой линии осмысления и представления старости. В одной из последних записей дневника Проппа (3 февраля 1969 г.) читаем: Один день из моей жизни. Мне без малого 74. Моя жизнь уже не может быть продуктивной в том смысле, в каком она была продуктивна когда-то. Я не произвожу ничего нового. Но продуктивность может быть иной. 5 При дальнейшем цитировании в этом разделе дневника Проппа указываются только номера страниц. И. Л. Савкина. «А старость вот она, рядом»: репрезентации старости и старения в дневниках советского времени 204 Шаги / Steps. Т. 5. № 2. 2019 Самый процесс жизни может быть продуктивным. Так живут, отдаваясь течению жизни, миллиарды людей. Так создается жизнь [327–328]. Старость понимается не только как долг работы над собой до последней минуты, но и как пространство метафизической свободы. Оковы обязательной и принудительной работы в старости ослабевают, и человек получает свободу развивать заветное в себе, получает досуг для истинного самосовершенствования, избавляясь от необходимости «интенсивно делать ненужную и бесплодную работу» [297]. Об этом ощущении принадлежности себе, похожем на чувство, пережитое в молодости, Пропп начинает писать с первых же страниц своего «Дневника старости»: [12.08.1962] Я веду непродуктивную жизнь, но она наполнена. ‹…› В старости у меня делается обостренное восприятие и усиливается впечатлительность. Рецепция есть вид продуктивности. Если так, моя жизнь продуктивна, ибо я живу в сфере высокого [290–291]. [15.08.1962] Я вступаю в полосу деятельной жизни. Созерцательность придает жизни и всему человеческому существу глубину. Она излучается наружу [291]. [14.01.1965] Круг моей жизни замыкается. Я вновь возвращаюсь к тому воздуху, которым я дышал в юности [294]. Пропп описывает свои занятия музыкой, чтением, походы в музей с целью рассматривания и неторопливого, вдумчивого осмысления живописи и особенно иконописи не только как опыты самосовершенствования, но и как возможность самоосуществления, самовыражения. Если дневник молодого человека — это автонарратив о пути к себе, внутренние этапы которого вырываются наружу цепью внешних событий, то путь старого человека незаметен внешне, неинтересен другим, внешним наблюдателям, с точки зрения которых со старым человеком ничего не происходит, кроме болезней и дряхления. Путь старости, зафиксированный пропповским нарративом, — это путь, по которому дόлжно идти в тишине и глубоком одиночестве, и смысл ведения дневника не в фиксации внешних событий, а в сосредоточенности на самом глубинном, невысказанном и даже невыразимом. Дневник старости у Проппа — это в какой-то степени опыт «молчания вслух». [16.01.1965] Я долженнасквозь понять, что совершенно, полностью одинок ‹…› и никогда не надо пробовать делиться [296]. [27.01.1965] Этот дневник неинтересен. Он интересен только как зрелище того душевного пожара, которым горит старый человек. Пожар продолжается, он охватывает все мое существо. Под старость чувства не притупляются, a, наоборот, все обостряется; я стал еще более впечатлителен [299]. 205 28 января 1965 г. Пропп делает в дневнике запись по-немецки: Das Geheiligte liegt tief verborgen in mir. Es gibt Augenblicke — auf der Straße, im Autobus, in der Arbeit, im Bett, wo nichts ist, alles in sich zusammenfall, außer dem einen, das mich berwaltigt (Святое глубоко скрыто во мне. Бывают мгновения — на улице, в автобусе, на работе, в постели, когда все ничтожно, всe рушится, кроме того единственного, что овладевает мною)6 [299]. В описании такого глубоко скрытого чувства совпадения с самим собой, гармонии с миром, невыносимого счастья, даже блаженства бытия Пропп часто переходит на немецкий — язык своего детства, романтической традиции и в определенном смысле «тайный язык». С идеей самовыражения и самоуглубления связаны такие концепты, как «вслушиваться в себя», «умереть примиренным» [298], «безраздельно отдаться во власть» [306] любому истинному чувству: счастья, радости, тоски, одиночества, отчаяния. Две названные линии проживания и описания старости (самовоспитание и самоуглубление) в дневнике Проппа существуют не параллельно, а в противоречивом взаимодействии и взаимопроникновении, как, например, в записи от 4 мая 1965 г. (в оригинале по-немецки): Жизнь только тогда и имеет смысл и содержание, когда является радостью. Я достаточно претерпел от судьбы, чтобы знать это и все, что она мне предлагает, превратить в радость и принимать с благодарностью. Я снова сверхбогат и сверходушевлен. Я снова должен начать работать систематически, насколько хватит сил [311]. В дневнике В. Я. Проппа мы видим приятие старости и попытку «сделать старость» метафизическим возрастом самопознания, организовать свою старость как период новой для себя продуктивности. женский дневник vs. мужской дневник Материал, состоящий из двух женских и одного мужского дневника, конечно, не дает оснований для фундаментальных выводов. Различия интерпретации темы старости и старения в трех дневниках во многом объясняются разницей персонального опыта, социального статуса, культурного бэкграунда, влиятельной для автора жанровой традиции (в случае Проппа — традицией автодидактического дневника), однако, как нам кажется, в определенной степени эти различия можно объяснить и ситуацией гендерного неравноправия. В дневнике Проппа гендерный и социальный аспекты старости, так значимые в женских дневниках, затушеваны. Описание бытовых проблем занимает крайне мало места. Дети и внуки упоминаются в дневнике, но не как объект неустанной и энергоемкой заботы, а как источник любви и поддержки. Сексуальность и телесность не являются табуированными темами: Пропп много 6 Пер. с нем. издателей дневника. И. Л. Савкина. «А старость вот она, рядом»: репрезентации старости и старения в дневниках советского времени 206 Шаги / Steps. Т. 5. № 2. 2019 размышляет о трансформации в старости сексуального желания в истинную, с его точки зрения, «святую» мужскую любовь, объектом которой может быть не только женщина, но и дочь, и друг-мужчина. Тема эротического и его границ становится предметом обсуждения в мужском дневнике. Но самые важные, на наш взгляд, отличия связаны с проблемой идентичности и конкретно — проблемой приятия и одобрения трансформаций self в старости, одобрения себя как старика/старухи. О том, насколько существенным образом представление о себе старом/ старой, узнавание новых аспектов собственной идентичности в пожилом возрасте зависит от представлений других о тебе или той группе, к которой другие тебя относят, пишет Дагмар Граммсхаммер-Хол, ссылаясь на труды Поля Рикёра, прежде всего на его книгу «Путь признания» [Gramshammer-Hohl 2016: 26–27; Рикер 210: 128–145]. «Старые люди» при этом — не гомогенная группа принадлежности; быть стариком и быть старухой в глазах других — не совсем одно и то же. Надо отметить также, что зависимость от внешних представлений о группе принадлежности для женщины (не только пожилой) в патриархатном социуме бόльшая, чем для мужчины. Как показали феминистские критики, женщине-автору постоянно (сознательно или неосознанно) приходится иметь в виду мифы, стереотипы и представления о женственности, существующие в культуре. Как пишет Сюзанна Фридман, женщинам свойственна «разделенная» групповая идентичность, т. е. в женском эготексте Я не может конструироваться с игнорированием категории «женщина»; женщина-автор все время принуждена на эту категорию «оглядываться» [Friedmann 1988: 39–40]. Переосмысляя собственное Я в процессе дневникового письма7 в старости / о старости, наши героини сталкиваются с тем, что принятие себя старухой в рамках существующей культурной традиции означает отказ от таких расхожих маркеров женственности, как красота, сексуальность, репродуктивность. А те возможные каналы для переосмысления своей гендерной идентичности в позитивном ключе (авторитет, обладание собственностью, мистическая мудрость, возвратная чистота), которые существовали в дворянской и народной культуре, оказываются «перекрытыми» в советском контексте. Остается только квазиматеринство: быть старой женщиной — значит прежде всего быть бабушкой. Как мы уже писали, и Лашина, и — в большей степени — Шапорина пытаются сопротивляться этому, в том числе и самим актом дневникового письма, но все же их нарративная идентичность, представление о себе как старухе в большой степени сформировано «другими», влиятельной и подавляющей культурной традицией и социальным контекстом. Конечно, представления о мужской старости тоже обусловлены во многом концептом дефицита важных компонентов мужественности, связанных с силой и сексуальностью, но мужественность стариков в том социокультурном контексте, о котором мы ведем речь в этой статье, не утрачивается, а пере7 Здесь мы говорим о нарративной идентичности в терминах Рикёра [2010: 97–105], который видит в процессе рассказывания себя и процесс самоотождествления — «диалектику отношения между двумя видами идентичности: неподвижной идентичностью idem, самотождественного “я” и подвижной идентичностью ipse, “я”, рассматриваемой в ее исторической обусловленности» [Там же: 99]. 207 определяется в категориях власти, авторитета, мудрости (ср. возраст советских вождей). Одобрить себя в качестве старика легче с точки зрения сохранения самости, внешнее представление о том, что значит быть стариком, гораздо более вариативно. На основе анализа избранных нами текстов можно сделать вывод, что женщина советского времени сильно зависит от навязанных ей обществом идентификационных моделей, в то время как в мужском дневнике контекст гендерного принуждения, так значимый в женских дневниках, практически отсутствует, мужчина более свободен в выборе своей старости. Литература Белова 2010 ― БеловаА.В. Четыре возраста женщины: Повседневная жизнь русской провинциальной дворянки XVIII — начала XIX в. СПб.: Алетейя, 2010. Гинзбург 1971 ― ГинзбургЛ.Я.О психологической прозе. М.: Сов. писатель, 1971. Кабакова 2001 ― КабаковаГ.И. Антропология женского тела в славянской традиции. М.: Ладомир, 2001. Кетлинская 1974 ― КетлинскаяВ.К. Вечер. Окна. Люди. М.: Молодая гвардия, 1974. Козлова 2005 ― КозловаН.Н. Советские люди. Сцены из истории. М.: Европа, 2005. Краснова 2000 ― КрасноваО.В. Бабушки в семье // Социологические исследования. 2000. № 11. С. 12–55. Лаврентьева 2008 ― ЛаврентьеваЕ.В. Бабушка,Grand-mére, Grandmother… Воспоминания внуков и внучек о бабушках, знаменитых и не очень, с винтажными фотографиями XIX–XX веков. М.: Этерна, 2008. Лаврентьева 2011 ― ЛаврентьеваЕ.В. Дедушка, Grand-pére, Grandfather… Воспоминания внуков и внучек о дедушках, знаменитых и не очень, с винтажными фотографиями XIX–XX веков. М.: Этерна, 2011. Лашина 2011 ― ЛашинаН.С. Дневник русской женщины: В 2 т. М.: МОО «Культурнопросветительский центр “Преображение”», 2011. Левинсон 2005 ― ЛевинсонА. Старость как институт // Отечественные записки. 2005. № 3. С. 8–26. Островская 2013 ― ОстровскаяС.К. Дневник. М.: Нов. лит. обозрение, 2013. Прокопьева 2005 ― ПрокопьеваН. Старуха // Мужики и бабы. Мужское и женское в русской традиционной культуре: Иллюстрированная энциклопедия / [Вступ. ст. Т. Б. Щепанской, И. Н. Шангиной; Науч. ред. И. Н. Шангина]. СПб.: Искусство–СПБ, 2005. С. 635–639. Пропп 2002 ― ПроппВ.Я. Дневник старости // Неизвестный В. Я. Пропп / Предисл., сост. А. Н. Мартыновой; Подгот. текста, коммент. А. Н. Мартыновой, Н. А. Прозоровой. СПб.: Алетейя, 2002. С. 289–334. Рикёр 2010 ― РикёрП. Путь признания. Три очерка / Пер. с фр. И. И. Блауберг, И. С. Вдовиной. М.: Рос. полит. энциклопедия (РОСПЭН), 2010. Савкина 2011 ― СавкинаИ.Л. У нас никогда уже не будет этих бабушек? // Вопросы литературы. 2011. № 2. С. 109–135. Семенова 1996 ― СеменоваВ.В.Бабушки: семейные и социальные функции прародительского поколения // Судьбы людей: Россия ХХ век: Биографии семей как объект социологического исследования. Сб. ст. / Отв. ред. В. Семенова, Е. Фотеева. М.: Ин-т социологии РАН. 1996. С. 326–354. И. Л. Савкина. «А старость вот она, рядом»: репрезентации старости и старения в дневниках советского времени 208 Шаги / Steps. Т. 5. № 2. 2019 Толстая 2013 ― ТолстаяС.А. Любовь и бунт. Дневник 1910 года. М.: КоЛибри; АзбукаАттикус, 2013. Шапорина 2012 ― ШапоринаЛ.В. Дневник. Т. 2. М.: Нов. лит. обозрение, 2012. Шагинян 1980 ― ШагинянМ.С. Человек и время. М.: Худ. лит., 1980. Beauvoir 1972 ― BeauvoirS,de. Old age. London: A. Deutsch and Weidenfeld and Nicolson, 1972. Bruner 2004 ― BrunerJ. Life as narrative // Social Research. Vol. 71. No. 3. 2004. P. 691–710. Chamberlain, Thompson 1998 ― ChamberlainM.,ThompsonP. Introduction: Genre and narrative in life stories // Narrative and genre / Ed. by M. Chamberlain, P. Thompson. London, New York: Routledge, 1998. P. 1–22. Friedman 1988 ― FriedmanS.S. Women’s autobiographical selves: Theory and practice // The private self: Theory and practice of women’s autobiographical writings / Ed. by Sh. Benstock. London: Routledge, 1988. P. 34–62. Gramshammer-Hohl 2014 ― Gramshammer-HohlD. Reprsentationen weiblichen Alterns in der russischen Literatur. Alt sein, Frau sein, eine alte Frau sein. Hamburg: Kovač, 2014. (Grazer Studien zur Slawistik; Bd. 5). Gramshammer-Hohl 2016 ― Gramshammer-HohlD. The sameness of the ageing self: Memory and testimony in 20th-century Russian narratives of ageing // Russian Literature. Vol. 85. 2016. P. 23–41. Gusdorf 1980 ― GusdorfG. Conditions and limits of autobiography // Autobiography: Essays theoretical and critical / Ed. by J. Olney. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press, 1980. P. 28–48. Lejeune 1993 ― LejeuneP. Le Moi des demoiselles: enquête sur le journal de jeune fille. Paris: Seuil, 1993. Lovell 2007 ― LovellS. Soviet Russia’s older generations // Generations in Twentieth-Century Europe / Ed. by S. Lovell. Houndmills; Basingstoke: Palgrave MacMillan, 2007. P. 205–226. Savkina 2017 — SavkinaI. My diary that grows old with me // Aging in Slavic literatures: Essays in literary gerontology / Ed. by D. Gramshammer-Hohl. Bielefeld: Transcript, 2017. P. 105–129. References Beauvoir de, S. (1972). Oldage[Trans. from Beauvoir de, S. (1970). Lavieillesse. Paris: Gallimard]. London: A. Deutsch and Weidenfeld and Nicolson. Belova, A.V. (2010). Chetyrevozrastazhenshchiny:Povsednevnaiazhizn’russkoi provintsial’noidvoriankiXVIII—nachalaXIXv. [Four ages of women: The everyday life of the Russian provincial noblewoman in the 18th — early 19th century]. St. Petersburg: Aleteiia. (In Russian). Bruner, J. (2004). Life as narrative.SocialResearch,71(3), 691–710. Chamberlain, M., Thompson, P. (1998). Introduction: Genre and narrative in life stories. In M. Chamberlain, P. Thompson (Eds.). Narrativeandgenre, 1–22. London; New York: Routledge. Friedman, S. S. (1988). Women’s autobiographical selves: Theory and practice. In Sh. Benstock (Ed.). Theprivateself:Theoryandpracticeofwomen’sautobiographicalwritings, 34–62. London: Routledge. Ginzburg, L. Ia. (1971). Opsikhologicheskoiproze [On psychological prose]. Moscow: Sovetskii pisatel’. (In Russian). 209 Gramshammer-Hohl, D. (2014). RepräsentationenweiblichenAlternsinderrussischenLiteratur.Altsein,Frausein,einealteFrausein. Hamburg: Kovač. (Grazer Studien zur Slawistik; Vol. 5). (In German). Gramshammer-Hohl, D. (2016). The sameness of the ageing self: Memory and testimony in 20th-century Russian narratives of ageing. RussianLiterature,85, 23–41. Gusdorf, G. (1980). Conditions and limits of autobiography [Trans. from Conditions et limites de l’autobiographie (1956). In G. Reichenkron, E. Haase (Eds.). FormenderSelbstdarstellung:AnalektenzureinerGeschichtedesliterarischenSelbstportraits]. In J. Olney (Ed.). Autobiography:Essaystheoreticalandcritical, 8–48. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press. Kabakova, G. I. (2001). Antropologiiazhenskogotelavslavianskoitraditsii [Anthropology of the female body in the Slavic tradition]. Moscow:Ladomir. (In Russian). Ketlinskaia, V. K. (1974). Vecher.Okna,Liudi [Evening. Windows. People]. Moscow: Molodaia gvardiia. (In Russian). Kozlova, N. N. (2005). Sovetskieliudi.Stsenyizistorii.[Soviet people: Scenes from history]. Moscow: Evropa. (In Russian). Krasnova, O. V. (2000). Babushki v sem’e [Grandmothers in the family]. Sotsiologicheskie issledovaniia[Sociological Studies],2000(11), 12–55. (In Russian). Lashina, N. S. (2011). Dnevnikrusskoizhenshchiny [Diary of a Russian woman] (2 Vols.). Moscow: MOO “Kul’turno-prosvetitel’skii tsentr «Preobrazhenie»”. (In Russian). Lavrent’eva, E. V. (2008). Babushka,Grand-mére,Grandmother…Vospominaniiavnukovi vnuchekobabushkakh,znamenitykhineochen’svintazhnymifotografiiamiXIX–XXvekov [Babushka, Grand-mére, Grandmother… Grandchildren’s memories of famous and not so famous grandmothers, with vintage photos of the 19th and 20th centuries]. Moscow: Eterna. (In Russian). Lavrent’eva, E. V. (2011). Dedushka,Grand-pére,Grandfather…Vospominaniiavnukovi vnuchekodedushkakh,znamenitykhineochen’svintazhnymifotografiiamiXIX–XXvekov [Dedushka, Grand-pére, Grandfather… Grandchildren’s memories of famous and not so famous grandfathers, with vintage photos of the 19th and 20th centuries]. Moscow: Eterna. (In Russian). Lejeune, P. (1993). LeMoidesdemoiselles:enquêtesurlejournaldejeunefille. Paris: Seuil. (In French). Levinson, A. (2005). Starost’ kak institute [Old age as an institute]. Otechestvennyezapiski [Notes of the Fatherland],2005(3), 8–26. (In Russian). Lovell, S. (2007). Soviet Russia’s older generations. In S. Lovell (Ed.). Generationsin Twentieth-centuryEurope, 205–226. Houndmills; Basingstoke: Palgrave Macmillan. Ostrovskaia, S. K. (2013). Dnevnik [Diary]. Moscow: Novoe literaturnoe obozrenie. (In Russian). Prokop’eva, N. (2005). Starukha [ Old woman]. In T. B. Shchepanskaia, I. N. Shangina (Intro.), I. N. Shangina (Ed.). Muzhikiibaby.Muzhskoeizhenskoevrusskoitraditsionnoikul’ture: Illiustrirovannaiaentsiklopediia [Men and women. Male and female in Russian traditional culture: Illustrated encyclopedia], 635–639. St. Petersburg: Iskusstvo–SPB. (In Russian). Propp, V. Ia. (2002). Dnevnik starosti [Diary of old age]. In A. N. Martynova (Intro., Compl., Ed., Comment.), N. A. Prozorova (Ed., Comment.). NeizvestnyiV.Ia.Propp[Unknown V. Ia. Propp], 287–334. St. Petersburg: Aleteiia. (In Russian). Riker, P. (2010). Put’priznaniia.Triocherka [Trans. from Ricœur, P. (2005). Parcoursdelareconnaissance.Troisétudes. Paris: Gallimard]. Moscow: Rossiiskaia politicheskaia entsiklopediia (ROSPEN). (In Russian). Savkina, I. L. (2011). U nas nikogda uzhe ne buet etikh babushek? [Won’t we never ever have these grandmothers?]. Voprosyliteratury [Problems of Literature],2011(2), 109–135. (In Russian). И. Л. Савкина. «А старость вот она, рядом»: репрезентации старости и старения в дневниках советского времени 210 Шаги / Steps. Т. 5. № 2. 2019 Savkina, I. (2017). My diary that grows old with me. In D. Gramshammer-Hohl (Ed.). Agingin Slavicliteratures:Essaysinliterarygerontology, 105–129. Bielefeld: Transcript. Semenova, V.V. (1996). Babushki: semeinye i sotsial’nye funktsii praroditel’skogo pokoleniia. [Grandmothers: Family and social functions of the ancestral generation]. In V. Semenova, E. Foteeva (Eds.). Sud’byliudei:RossiiaXXvek:Biografiisemeikakob”ekt sotsiologicheskogoissledovaniia. [Fates of people: Russia, 20th century: Biographies of families as an object of sociological research], 326–354. Moscow: Institut sotsiologii RAN. (In Russian). Shaginian, M. S. (1980). Chelovekivremia [Man and time]. Moscow: Khudozhestvennaia literaturа. (In Russian). Shaporina, L. V. (2012). Dnevnik [Diary] (Vol. 2). Moscow: Novoe literaturnoe obozrenie. (In Russian). Tolstaia, S. A. (2013). Liubov’ibunt.Dnevnik1910goda[ Love and rebellion. The diary of 1910]. Moscow: Ko Libri; Azbuka-Attikus. (In Russian). * * * Информация об а в то р е ирина Леонардовна Савкина PhD университетскийлектор (yliopistonlehtori), Отделениерусскогоязыка, культурыиперевода, Тамперскийуниверситет 33014Tampereenyliopisto Kieli,käännösjakirjallisuustieden yksikkö,Kalevantie4 Tampere,Finland Тел.:+358-503181250 ✉ [email protected] Information about the author Irina L. savkina PhD UniversityLecturer, SchoolofLanguage,Translation andLiteraryStudies, TampereUniversity 33014Tampereenyliopisto Kieli,käännösjakirjallisuustiedenyksikkö, Kalevantie4 Tampere,Finland Тел.:+358-503181250 ✉[email protected]