SOCIALINĖS LINGVISTIKOS PROBLEMOS

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XIX (1979)

Juozas KARACIEJUS

ИЗ ИСТОРИИ ИЗУЧЕНИЯ

СОЦИАЛЬНЫХ ТЕРМИНОВ ДРЕВНЕЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА

История социальных терминов древнелитовского языка, по-видимому, отдельно нигде не изучалась. Разумеется, это не означает, что названия социальных институтов литовского языка вовсе обходили вниманием в лингвистической литературе. Некоторые из них появлялись в лингвистических трудах тогда, когда историко-сравнительный метод накопил больше данных и возник интерес к индоевропейским ареалам, то есть когда, привлекая известные в то время факты древней истории, археологии и других вспомогательных дисциплин, пытались локализовать прародину индоевропейцев и их цивилизацию. Часть социальных терминов древнелитовского языка рассматривается представителями так называемой лингвистической палеонтологии [Pictet A., 1859—1863; Шрадеръ О., 1886, 25], которые первыми, пытаясь реконструировать цивилизацию индоевропейцев (в том числе литовцев), их социальную структуру, а также происхождение и эволюцию социальных институтов, стремились анализировать их названия как термины, а не как отдельные слова, иллюстрирующие действие фонетических законов. Наибольший вклад в этой области в конце XIX — начале XX века внес О. Шрадер, который, помимо многих историко-лингвистических трудов, в 1901 году издал словарь индоевропейских реалий [Schrader O., 1901]. Одним словом, труды О. Шрадера, Х. Хирта [Hirt H., 1905—1907] и особенно представителей французской социологической школы во главе с А. Мейе заложили сравнительно прочную основу для дальнейшего изучения индоевропейских социальных терминов. Кроме того, доисторическая археология, этнография и другие вспомогательные дисциплины собрали для лингвистов много дополнительных материалов. Не следует также забывать, что в начале XX века в лингвистические исследования были включены факты тохарского и хеттского языков, также давшие исследователям этой области немало новых данных.

Правда, после окончательного формирования структурной лингвистики в третьем десятилетии XX века вопросами происхождения индоевропейцев и их цивилизации некоторое время интересовались несколько меньше, чем в конце XIX — самом начале XX века, поскольку большинство лингвистов стали исследовать язык как систему в целом структурными методами. Конечно, не следует думать, будто индоевропейскими реалиями совсем не интересовались. Все упомянутые причины внесли новые коррективы в ранее сделанные выводы, подтвердили или опровергли часть выдвинутых прежде гипотез. Кроме того, много новых идей дали данные индоиранских языков, поскольку в древних письменных памятниках этих народов немало говорится об индоиранской социальной структуре, о разделении их общества на три группы [Dumézil G., 1930; Benveniste E., 1932; 1938]; несомненно, это очень древнее явление (ср. также Dumézil G., 1958; Benveniste E., 1969, I, 279—292). Обобщением новейших исследований в этой области, вероятно, можно считать очень интересный труд известного французского лингвиста Э. Бенвениста «Словарь индоевропейских социальных терминов», вышедший в Париже в 1969 году [Benveniste E., 1969], в котором автор весьма оригинально объясняет историю названий древних индоевропейских социальных институтов (в том числе значительной части литовских). Кстати, следует вспомнить, что помимо уже упомянутых специальных трудов, посвященных прародине индоевропейцев, их цивилизации и социальной структуре, происхождение многих социальных терминов древнелитовского языка объясняется в различных этимологических словарях и работах меньшего объёма; перечислить их все здесь невозможно — для этого потребовалось бы гораздо больше места. Кроме того, здесь не ставится цель дать исчерпывающую историю изучения социальных терминов древнелитовского языка

125

— лишь на нескольких примерах хотелось бы показать, что происхождение не всех изучавшихся социальных терминов древнелитовского языка, история их возникновения и бытования ясны, хотя со времени первого издания большого труда А. Пикте до выхода словаря Э. Бенвениста прошёл целый век. Разумеется, не последнюю роль в истории литовских социальных терминов играет и тот факт, что письменные памятники литовского языка, почти все являющиеся переводами с других языков, относятся лишь к XVI веку. Эта причина, а также их церковное содержание мало помогают изучению истории социальных терминов древнелитовского языка; различные же государственные документы, в которых мы могли бы найти больше всего материала по этому вопросу, написаны не на литовском языке, и в них встречаются более поздние социальные термины — только те, которым не было точных соответствий в языке документа или которые не были известны писавшему документ писарю (ср. Lingis J., 1970, 292; Jablonskis K., 1941). Но вернёмся к истории изучения социальных терминов древнелитовского языка и посмотрим, как в лингвистической литературе исследовались названия социальных групп.

1. Народ

Наряду с формой liaúdis «люди, толпа, группа» в литовских диалектах существует liaudžią «большая семья (как свои, так и чужие), толпа, группа». Первая форма в значении «люди, народ» встречается в старых письменных памятниках; например, в «Постилле» М. Даукши читаем: Šitai apsakau jumus džiaugsmą…, kursai bus visai liaudi (liaudžiai) (LKŽ VII 391). Ближайшие родственники liaúdis; liaudžią — латышское làudis «Lente, Volk, Gesinde», древнепрусское ludis «Wirt», ludini «Wirtin», ludysz «Mensch» [Fraenkel E., 1962, 360—361] и древнеславянское lǫdъ «народ», ljudije «люди», древневерхненемецкое liut; древнеанглийское leod, немецкое Leute «люди» [Фасмер М., 1967, 545; Fraenkel E., 1962, 360—361; Pokorny J., 1959, 684—685; Schrader O., 1901, 807—808; Benveniste E., 1969, I 323; также Бенвенист Э., 1974, 355]. Далее все эти слова связываются с греческим ἐλεύθερος «свободный», латинским līber «свободный», liberi «дети», готским liudan «расти», древнеиндийским rōdhati «растёт, поднимается», албанским l’ind «рождаю», pol’em «народ, нация» [Fraenkel E., 1962, 360—361; Pokorny J., 1959, 684—685; Фасмер М., 1967, 545; Schrader O., 1901, 807—808; Трубачев О. Н., 1959, 169] и т. д.; все они возводятся к праиндоевропейскому корню *leudh- [Pokorny J., 1959, 684—685]. Однако до сих пор происхождение литовского (resp. балтийского) слова liaudis и его ближайших родственников в славянских и германских языках не вполне ясно [Ernout A., Meillet A., 1951, 632; Chantraine P., 1970, 337; Трубачев О. Н., 1959, 168]. По-видимому, это объясняется двумя причинами: во-первых, греческое ἐλεύθερος «свободный» и латинские līber «свободный», liberi «дети» на первый взгляд, с семантической точки зрения, по-видимому, не имеют ничего общего с социальным термином балтийских, славянских и германских языков, обозначающим народ; во-вторых, слова греческого и латинского языков, употреблявшиеся также как социальные термины, являются производными с реконструируемой формой *(e)leutheros. По мнению Э. Бенвениста, эта форма прилагательного происходит от существительного *leudho- или *leudhes- [Бенвенист Э., 1974, 356]. Несмотря на то, что Э. Бенвенист в «Словаре индоевропейских социальных терминов», опираясь на семантическую реконструкцию, по-видимому, убедительно доказал связь упомянутых социальных терминов греческого и латинского языков с праиндоевропейским корнем *leudh-, а следовательно, и с названиями народа в славянских и германских языках, автор новейшего этимологического словаря греческого языка П. Шантрен, который, надо полагать, был знаком с выводами Э. Бенвениста, пишет, что сопоставление латинского līber и греческого ἐλεύθερος с терминами, употребляемыми в германских, балтийских и славянских языках для обозначения народа, возможно, но трудно доказуемо (Un rapprochement de lat. līber et de grec ἐλεύθερος avec des termes désignant le peuple en germanique et en balto-slave peut séduire, mais ne se laisse pas démonter — Chantraine P., 1970, 337). Следовательно, и сейчас в истории этого, как и многих других, социальных терминов литовского языка остаётся немало тёмных пятен. Поэтому неудивительно, что некоторое время даже ставили под сомнение литовское происхождение слова liaudis, поскольку ни лит-

126

tuvių, išskyrus turbūt asmenvardžius, pvz.: Vėlyaudą, Liaudginą [Būga K., 1958, 256], nei latvių kalbose nerandame daugiau senesnių šios šaknies darinių. Prieš tokią nuomonę ne kartą pasisakė K. Būga, nurodęs, jog „liaudis yra vienas seniausių mūsų kalbos žodžių“, kurio „senumu džiaugiasi viso pasaulio kalbininkai“ [Būga K., 1959, 56]. Bet K. Būga lietuvių kalbos liaudies pavadinimą lygino tik su latvių ļaudis, slavu ļudь, lietuvių bei senovės vokiečių aukštaičių liut ir tolimesnių jo giminių nurodė [Būga K., 1958, 382]. Tiesa, K. Būga nenagrinėjo liaudies kaip socialinio termino, nesidomėjo šiuo terminu pavadinto socialinio instituto kilme. Jis tik stengėsi apginti nuo puristų liaudies teises lietuvių kalboje.

Такова краткая история изучения социального термина литовского языка liaudis, которая дает нам сравнительно мало сведений о происхождении этого социального института. Вероятно, это объясняется тем, что литовское (resp. балтское) liaudis как социальный термин рассматривалось на фоне других индоевропейских языков, чаще всего опираясь лишь на законы звуковых соответствий, без специального интереса к истории формирования социального института в балтских языках и, кроме того, нередко упуская из виду семантику, занимающую важное место в истории терминов. Семантика может дать немало дополнительных материалов для выяснения истории образования и этимологии древних социальных терминов. Например, недавно высказанная С. Каралюнасом (1976, 89) мысль о семантической и этимологической связи лексем liūsti, liūdėti, которые обычно возводят к индоевропейскому корню *leud- [Pokorny J., 1959, 684], и liaudis, liaudžia, по-видимому, является первой такой попыткой.

2. Šeima

Сразу следует сказать, что история и происхождение семьи также не вполне ясны, хотя этот древний социальный термин литовского языка с точки зрения словообразования не столь изолирован, как только что рассмотренное liaudis. Наряду с исходной формой šeima в литовском языке сравнительно широко распространено древнее производное šeimyna (ср. kaimynas, -ė, avynas), которое теперь в некоторых диалектах употребляется в том же значении, что и šeima. Раньше их употребление, несомненно, было гораздо строже дифференцировано, ср. šeimynaũti (: šeimyną): «искать прислугу» [Skardžius P., 1943, 499]. Помимо šeimos, šeimynos, в литовском языке употребляются šeimininkas, -ė, šeimyninis, šeimininkauti и другие слова с тем же корнем, возникшие раньше или позже. Аналогично и в латышском языке: наряду с исходным словом sàime «Hausgesinde, Familie in weiteren Sinne» употребляется sàimnieks «Wirt, Hausherr», sàimniecība «Wirtschaft, Haushaltung, Hausvorstand», sàimnie:k(u)ot «wirtschaften, Wirtschaft führen» [Fraenkel E., 1965, 970]. В памятниках прусского языка встречается seimins «Gesinde», представляющее собой суффиксальное производное от, по-видимому, не засвидетельствованной в источниках формы *seime.

О. Шрадер в своем «Reallexikone», говоря о названии семьи в индоевропейских языках, вовсе не упоминает исходные слова литовского и латышского языков šeimà ir sàime и, опираясь на славянские semija, semьjo, а также литовское šeimyna и прусское seimins, реконструирует общую балто-славянскую (lituoslavische) форму *sei-mi- [Schrader O., 1901, 223]. О. Шрадер, по-видимому, сознательно не упоминает почти идентичные соответствия в германских языках (ср. гот. haims «селение», древневерхненем. heim «родина») и отчасти в греческом языке (ср. χώμη «деревня») (ср. Schrader O., 1901, 143), как это делают большинство авторов этимологических словарей, которые, присоединив к ним также литовские kiėmas, káimas, латышское cièms и прусское caymis, возводят все эти слова к индоевропейскому корню *k’ei- «лежать». Здесь мы вновь сталкиваемся с до сих пор нерешенным вопросом о том, каково соотношение между литовскими šeimà и kiėmas, káimas. О. Шрадер сопоставлял литовские kiėmas, káimas с греческим χώμη «деревня», готским haims «селение» и старославянским pokojь, отмечая, что литовское kiemas «деревня», готское haims и греческое χώμη, вероятно, когда-то означали покой после долгих скитаний (ср. Шрадер О., 1913, 61).

127

Возможность связывать литовские семью, деревню, двор с греческим χώρη и словами германских языков, обозначающими поселение, вызывала сомнения у Э. Буазака в «Этимологическом словаре греческого языка» [Boisacq E., 1916, 426; 544]. Несколько позднее, чем О. Шрадер и Э. Буазак, К. Буга писал: «Вероятнее всего, литовское слово (kiemas) совсем не связано с χώρη. Гораздо правдоподобнее, что двор, деревня не отделены от этих слов: слав. po-čiti „отдыхать“, pokojь, лат. quietus, литовское kiaulų kiunis“ [Būga K., 1959, 254 и прим. 1; иначе Фасмер М., 1971, 347–348]. Не так давно эту этимологию К. Буги поддержал В. Мажюлис, считая её наиболее надёжной [Mažiulis V., 1960, 208]. Итак, история возникновения литовских семьи и двора, деревни как социальных институтов и по-прежнему остаётся не вполне ясной, тем более что новейшие исследования показали: столь близкое литовское семья: семейство, славянское семьја относится к терминам, обозначающим территориальное единство [Трубачев О. Н., 1959, 164–165]. Кроме того, как уже упоминалось, не вполне ясны отношения не только между литовскими семьёй и двором, но и между семьёй и семейством. Высказанное П. Скарждюсом мнение о том, что šeimyna (ср. kaimynas, -a) — субстантивированное прилагательное со значением «семейный, принадлежащий семье», очень мало говорит о нём как о социальном термине [Skardžius P., 1943, 269]. Ясно лишь, что šeimyna — очень древнее образование (ср. лат. vicīnus «находящийся поблизости, по соседству» от vicus, литовское сосед: деревня [Skardžius P., 1943, 269]. К ним также относится термин ke-ke-me-na ko-to-na, употребляемый в греческих текстах (микенских), написанных линейным письмом Б, и означающий общую землю [Иванов В. В., 1957, 43–44; Chantraine P., 1970, 606]. Следовательно, в истории этих литовских (соответственно балтийских) социальных терминов (семья, семейство; двор, деревня) ещё немало неразгаданных загадок, которые необходимо разрешить, привлекая факты социальной истории и выводы новейших лингвистических исследований, поскольку формальное возведение их к ие. корню *k’ei-, по-видимому, трудно объяснить фактами балтийских языков.

3. Tauta

Помимо литовцев, термин tautà известен латышам и пруссам, ср. латыш. tauta «Art, Geschlecht, Gattung; das Volk, die Nation», прус. tauto «Land» [Fraenkel E., 1965, 1069]. Сходство его образования и явлений с соответствующими словами других индоевропейских языков (германских, кельтских, италийских, иллирийских) давно привлекло внимание лингвистов, изучавших социальную структуру индоевропейцев. Уже А. Пикте сопоставлял литовское tautą и латышское tauta с родственными словами других индоевропейских языков: оскским touto, готским tiuda и др. [Pictet A., 1877, III, 89]. Правда, литовскому tautą А. Пикте приписывает значение «Германия». Это значение он взял из словарей прусских авторов, поскольку, по словам К. Буги, «слово tautà известно лингвистам... только в значении „Oberland, Deutschland“, то есть в таком, которое неизвестно ни старым, ни новым литовским писателям, за исключением словарей Ругио, Милькуса и Несельмано» [K. Būga, 1958, 381]. Указав в примечании, что писатели употребляют слово tautà в значениях «племя, нация»; «gens, natio» и приведя ряд примеров из сочинений М. Даукши, С. Даукантаса и Ю. Юшки, К. Буга не стал подробнее рассматривать этот древний социальный термин литовского языка. Однако его замечание, по-видимому, во многом способствовало тому, что социальный термин tautà закрепился в лингвистической литературе наряду со значением «Oberland, Deutschland» и в том значении, в котором он употреблялся с давних пор (ср. Trautmann R., 1923, 315; Walde A., Pokorny J., 1930, 714; Feist S., 1939, 496).

Поскольку, по словам Э. Бенвениста, обстоятельства возникновения социального термина *teuta в других индоевропейских языках ясны [Benveniste E., 1969, I, 366], подробно говорить о ближайших родственниках литовского термина tautos в других индоевропейских языках, по-видимому, нет необходимости: пока они не помогают нам выяснить историю формирования tautos как социального института в литовском и вообще в балтских языках. Кроме того, это отдельный и сложный вопрос, требующий специальных исследований. Его история, по-видимому, стала бы гораздо яснее, если бы мы выяснили, как tautà соотносится с уже упомянутым другим древним социальным термином литовского языка liaudis, также употребляемым для обозначения социальной груп-

128

для обозначения. Возможно, здесь мы имеем дело с очень древним явлением социальной истории, унаследованным из глубокой древности, ведь старое различие в употреблении обоих этих терминов неясно, тем более что оба они (tautą, по-видимому, чаще) входят в состав древних двухосновных литовских личных имён и оба не имеют ясных более древних производных с тем же корнем, которые очень помогли бы объяснить историю этих социальных терминов.

После этих кратких замечаний, по-видимому, ясно, что история древних литовских социальных терминов, рассматриваемых на фоне других индоевропейских языков, далеко не ясна. Она требует ещё многих дополнительных исследований, чтобы ответить на постоянно возникающие вопросы. Возможно, это объясняется также тем, что на слово, на термин часто смотрели как на элемент некой существующей в абстракции строгой системы и порой даже «забывали», что наряду с фонетическими законами, которые, кстати, тоже не обходятся без исключений, существуют и семантические законы, объяснить которые труднее. Развитие лексики всегда тесно связано с развитием общества, его культурой и образом мышления, и здесь далеко не всё можно выяснить только с помощью сравнительно строгих фонетических законов. В объяснении происхождения и истории социальных терминов очень помочь может ретроспективная социолингвистика, которая, по мнению Ю. Дешериева, позволила бы преодолеть недостатки историко-сравнительного метода (подробнее: Дешериев Ю. Д., 1977, 358—359), наиболее ярко проявляющиеся при исследовании названий древних социальных институтов, поскольку для изучения их истории одних лингвистических фактов недостаточно. Прежде всего здесь нужно выяснить, как возникло понятие, имеющее социальное значение, то есть, насколько возможно подробно установить причины возникновения, существования или исчезновения самого социального института. Одним словом, сначала необходимо ознакомиться с фактами социальной истории и только после этого приступать к лингвистическому исследованию самого социального термина и его истории, поскольку «сравнительный исторический анализ позволяет установить, что термин, позднее употреблявшийся для обозначения отдельных социальных групп, первоначально такого социального значения не имел» [Иванов В. В., 1957, 51]. По-видимому, это характерно не только для названий социальных групп, но и для всех социальных терминов любого языка, если только они не являются заимствованиями. Кроме того, никогда не следует забывать, что с исчезновением социального института не обязательно должно исчезнуть или перейти в пассивный словарный фонд и слово, обозначавшее это понятие. Утратив прежнее специфическое значение, оно со временем может приобрести новые значения и остаться полноправным членом языка.

Literatūra

Benveniste É. Les classes sociales dans la tradition Avestique. — Journal Asiatique. Paris, 1932, t. 221, Nr. 1.

Benveniste É. Traditions indo-iraniennes sur les classes sociales. — Journal Asiatique. Paris, 1938, t. 230, Nr. 4.

Benveniste É. Le vocabulaire des institutions indo-européennes. T. I. Économie, parenté, société. T. 2. Pouvoir, droit, religion. Paris, 1969.

Boisacq E. Dictionnaire étymologique de la langue grec. Heidelberg—Paris, 1916.

Būga K. Rinktiniai raštai. V., 1958, t. I; 1959, t. II.

Chantraine P. Dictionnaire étymologique de la langue grecque. Paris, 1970, t. 2.

Dumézil G. Le préhistoire indo-iranienne des castes. — Journal Asiatique. Paris, 1930, t. 216, Nr. 1.

Dumézil G. L’idéologie tripartite des indo-européens. Bruxelles, 1958.

Ernout A., Meillet A. Dictionnaire étymologique de la langue latine. Paris, 1951, t. I, 3e éd.

Feist S. Vergleichendes Wörterbuch der gotischen Sprache. Leiden, 1939, 3 Aufl.

Fraenkel E. Litauisches etymologisches Wörterbuch. Heidelberg-Göttingen, 1962, 1965, Bd. I, II.

Hirt H. Die Indogermanen. Strassburg, 1905—1907, Bd. I—II.

Jablonskis K. Lietuviški žodžiai senosios Lietuvos raštinių kalboje. 1941, d. I.

Karaliūnas S. Lie. čiū̄nas „dailus, švarus, tvarkingas…“, taūsti (-čia) „ilgėtis, liūdėti“ ir jų giminaičiai. — Baltistica. V. 1976, t. 12(1).

Lingis J. Išnykę ir pasikeitę socialinės reikšmės žodžiai lietuvių kalboje. — Donum Balticum. Stockholm, 1970.

Locher J. P. Lettisch tauta, plur. tauti usw.: Varianten des Stammeslaut(e)s in ihrer Beziehung zur Wortbedeutung. — In: Donum Balticum. Ed. by Velta Rūķe-Draviņa. Stockholm, 1970.

Locher J. P. Die „Darbay senųjų lietuvių yra žemayčių“ von Daukantas: Zur Genese des Textes — eine Analyse auf der Grundlage der Wortfeldes tauta — giminė. — Baltistica. II priedas. 1977.

9. Užs. Nr. 1554

129

Mažiulis V. Dėl žodžių dvaras, kiemas. — Kalbotyra. V., 1960, t. 2.

Pictet A. Les origines Indo-européennes ou les Aryas primitifs. Essai de paléontologie linguistique. Paris — Genève, 1859—1863, pt. 1—2.

Pictet A. Les origines Indo-européennes ou les Aryas primitifs. Essai de paléontologie linguistique. Paris, 1877, t. I—III, 2e éd.

Pokorny J. Indogermanisches etymologisches Wörterbuch. Bern und München, 1959, Bd. I.

Schrader O. Reallexikon der indogermanisches Altertumskunde. Strassburg, 1901.

Skardžius P. Lietuvių kalbos žodžių daryba. V., 1943.

Trautmann R. Baltisch — slavisches Wörterbuch. Göttingen, 1923.

Walde A., Pokorny J. Vergleichendes Wörterbuch der indogermanischen Sprachen. Berlin und Leipzig, 1930, Bd. I.

Бенвенист Э. Общая лингвистика. — М., 1974.

Дешериев Ю. Д. Социальная лингвистика. — М., 1977.

Иванов В. В. Социальная организация индоевропейских племен по лингвистическим данным. — Вестн. истории мировой культуры. М., 1957, № 1.

Трубачев О. Н. История славянских терминов родства и некоторых древнейших терминов общественного строя. — М., 1959.

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. — М., 1967, 1971, т. 2, 3.

Шрадеръ О. Сравнительное языковедение и первобытная история. — СПб., 1886.

Шрадеръ О. Индоевропейцы. — СПб., 1913.

Lietuvos TSR Mokslų Akademijos Lietuvių kalbos ir literatūros institutas

ИЗ ИСТОРИИ ИЗУЧЕНИЯ СТАРЫХ СОЦИАЛЬНЫХ ТЕРМИНОВ ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА

Резюме

История старых социальных терминов литовского языка отдельно до сих пор нигде не была описана, но в лингвистической литературе о них неоднократно говорили представители так называемой лингвистической палеонтологии в конце XIX — в начале XX вв. В истории старых социальных терминов литовского языка еще много неясных вопросов, хотя речь о них шла не только в крупных работах А. Пикте, О. Шрадера, Г. Хирта, Э. Бенвениста, но и в разных этимологических словарях, в статьях, посвященных вопросам прародины, культуры и цивилизации древних индоевропейцев.

В статье описывается история изучения социальных терминов литовского языка liaudis — „люди, народ, толпа людей“, liaudžia „большая семья, челядь, толпа людей“, šeima „семья“, šeimyna „челядь, семья“, tauta „племя, нация“ и делается попытка доказать, что без помощи ретроспективной социальной лингвистики нельзя точно определить происхождение этих терминов.