ОЛЬГА ВАДИМОВНА СТУКАЛОВА
Доктор педагогических наук, доцент
(04.12.1966, Москва, Россия –
28.10.2025, Покровское кладбище, Москва, Россия)
Humani y space In e na ional almanac VOL. 14, No 7, 2025: 530-587
530
DOI: 10.24412/2226-0773-2025-14-7-530-587
EDN: TOZSCZ
Два рассказа из серии «Придуманные жизни»:
Амариллис и Многоточие
О.В. Стукалова
Москва, Россия
Moscow, Russia
Ключевые слова: художественная литература, литературоведение,
современная литература, неопубликованные рассказы.
Key wo ds: ic ion, li e a y c i icism, con empo a y li e a u e, unpublished s o ies.
Резюме: В данной работе печатаются ранее неопубликованные два рассказа
«Амариллис» и «Многоточие» доктора педагогических наук, доцента
Ольги Вадимовны Стукаловой (1966-2025). Автор более 200 научных
публикаций по вопросам художественно-эстетического образования,
социокультурных проектов и образования в сфере культуры и искусства,
награждена Почетной грамотой Министерства образования и
науки Российской Федерации.
Abs ac : This olume ea u es wo p e iously unpublished s o ies, “Ama yllis”
and “Ellipsis” by Doc o o Pedagogical Sciences and Associa e P o esso
Olga Vadimo na S ukalo a (1966-2025). She is he au ho o o e 200 scien i ic
publica ions on a is ic and aes he ic educa ion, sociocul u al p ojec s, and educa ion
in cul u e and he a s. She was awa ded he Ce i ica e o Hono o he Minis y o
Educa ion and Science o he Russian Fede a ion.
[S ukalo a O.V. Two s o ies om he “In en ed Li es” se ies: Ama yllis and Ellipsis]
Амариллис
Амариллис... Позабылось...
И цветка листы мечами
от смятения укрыли,
отогнали прочь печали.
Улекса фон Лу
Амариллисы продавались в магазине около метро. Нина,
выходя из метро после работы, нет-нет да и заходила
полюбоваться на их атласные сиреневато-розовые лепестки.
Оглядывалась, чтобы никто не увидел, и гладила их - казалось,
что трогала шелковую ткань. Гордые головки на длинных
стеблях, острые листы. Цветок, похожий на трубу граммофона,
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
531
напоминал ей почему-то туннель. Внутри цветка будто скрыта
пещерка.
Нина стряхивала с себя это завороженное состояние и
еще раз оглядывалась. Всё ей чудилось, что за ней кто-то
наблюдает и посмеивается над ее чудачествами.
Вот...привязалась к амариллисам и ходит к ним на свидания в
цветочный магазинчик. И еще при этом, чтобы никто не
подумал, что зашла зазря, покупала ненужную мелочь -
подарочные сумочки, пакетики с удобрениями, ленточки.
Никто, наверное, и не думал, и не наблюдал, но преодолеть свой
стыд перед кем-то невидимым она не могла и продолжала
оглядываться, и покупать ненужный хлам...
Как была с детства вечно озабоченная, чтобы никто
ничего про нее плохого не подумал, так и в 50 с хвостиком лет
все переживает из-за чужого мнения.
Утром, уходя в школу, она проходила сквозь строй
отряхивающих, одергивающих и поправляющих - у дверей
выстраивалась колонна провожающих: мама, бабушка и тетя.
Все были в сборе, на службу ходили, когда хотели, и, в
основном, работу делали на дому. Мама была редактором в
каком-то большом техническом издательстве. И тетя (тетю
звали Нина, кстати) была редактором в большом техническом
издательстве. Только другом, не мамином. И бабушка (бабушку
тоже звали Нина) была когда-то редактором в большом
издательстве. Но не техническом, а литературном, да еще
издающем книги на иностранных языках. Бабушка прекрасно
знала английский, французский и немецкий, а также польский и
чешский, может, она еще какой-то знала, но не говорила.
Бабушкин брат, светский лев, советский плэйбой, объездивший
как журналист-международник весь мир, шутил: «Все вы Нины,
и дома у вас одна писаНина!».
Бабушкин брат всегда приезжал без предупреждения, как
стало ясно потом - совмещая свои визиты к сестре с
посещениями стоматолога, жившего неподалеку и державшего
дома подпольный кабинет. Бабушка начинала суетиться, что-то
доставать из холодильника, хотя обычно доставать было нечего.
Тетя бежала в магазин «за тортиком», который бабушкин брат
никогда в рот не брал, он, вообще, старался на их кухне ничего
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
532
не брать и ничего не касаться. Его белые свитера крупной вязки
или светлые пиджаки не выдерживали столкновения с
маленькой кухней в унылой хрущобе на задворках конечной
станции метро.
Тортик потом доедала Нина-маленькая, дома ее звали
НИНА, четко выговаривая каждый звук, а тетю, наоборот, звали
Ниночка, Ниночек. Считалось, что тетю надо жалеть, прощать
ей внезапные слезы, резкие обиды, глаза, полные укора, дни, а
то и недели полного молчания. Ниночка имела право хлопнуть
дверью посреди разговора, кинуть трубку, бросить ложку в
недоеденную тарелку и уйти в свою комнату.
Комнат в их квартире было три. В одной жила Ниночка. В
другой Нина Васильевна - то есть бабушка, а в третьей - НИНА
и ее мама, Татьяна.
Так, скользя по пригоркам воспоминаний, Нина
добралась до дому, от метро еще надо было ехать на автобусе, а
потом пешком от остановки. «Зато рядом парк!»- любила
говорить бабушка. Она гордо поднимала голову и твердо
смотрела в глаза собеседнику. Правда, собеседников было
немного. А с каждым годом становилось все меньше. Сначала
перестали ходить аспиранты, которых бабушка готовила к сдаче
кандидатского минимума. Что случилось, Нина не знала, то ли
минимумы эти перестали сдавать, то ли бабушка начала сдавать
и уже не знала новых требований, да и язык подзабыла. Но
постепенно эта категория посетителей их квартиры исчезла.
Потом перестала ходить в гости бабушкина подруга
студенческих лет. Она слегла и уже не передвигалась по
Москве. Почему бабушка никогда ни к кому не ходила в гости
сама - этот вопрос никто никогда не задавал, это было как-то
само собой. Так надо.
В их семье было так всегда. Бабушка что-то решила, и это
никто даже не пытался оспаривать. Так надо.
Однажды Нина с мамой шли от станции к даче маминой
подруги. Поле заросло иван-чаем, день догорал. Было так
хорошо, что всю жизнь потом эта дорога вспоминалась. Нина
решилась и спросила о том, о чем много раз думала: «Мама, а
почему ты назвала меня Ниной?». Мама усмехнулась,
посмотрела на нее внимательно и ответила: «Бабушка так
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
533
решила...». «А как бы ты хотела меня назвать?». Мама молчала,
а потом вдруг сказала тихо: «Не поверишь...Амариллис...».
***
Около подъезда стояла скорая. Нина почувствовала
сильное волнение и побыстрей поднялась в квартиру. Дверь ей
открыла Ниночка. «К нам?» - сердце Нины стучало в горле - и
от страха, и от подъема на пятый этаж. «Да», - скорбно сказала
Ниночка.
У маминой кровати сидела врач, мерила давление, рядом
медсестра набирала лекарство в шприц. Привычная картина.
***
Гости в их доме были редки. Подруг школьных Нина не
водила, да, честно говоря, и не имела. В первом классе она
проболела почти весь год и так потом и не влилась ни в одну из
многочисленных компаний. Девочек в классе было вдвое
больше, чем мальчиков. Они разбились на группки, время от
времени враждовали, объединялись, потом разъединялись,
потом снова объединялись. Все это шло как-то мимо. Нина была
сильно занята: ходила в музыкалку, занималась с бабушкой
английским, немецким и немножечко французским. В восьмом
классе ей наняли репетитора по истории, потому что было
решено, что поступать она будет в МГУ на историю искусств.
Так снова решила бабушка, и никому не пришло в голову
сказать: «Нет». Самой Нине тоже нравилось думать, что она
будет учиться в Университете. Дома несколько лет это была
главная тема - Университет. ***
В тот вечер, на поле, полном розоватого иван-чая, Нина
была счастлива. Она вдруг ощутила, что в ней живет некто другой
- более красивый, странный и непохожий на всех. Амариллис...Она
даже голову стала как-то по-другому держать. И спину. Мама-то
посмеялась тогда - ну что бы вышло с этим именем? Фамилия их -
Быковы. Вот глупость: Амариллис Быкова!
Но Быковой была Нина, а Амариллис была сама по себе -
без фамилии.
Нина начала сочинять роман в письмах. Амариллис
писала о себе своей подруге. Запала хватило на два письма.
Когда через полгода блокнотик с началом романа нашла,
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
534
прочитала его, краснея от стыда за пошлость, за банальность, за
кургузые мечтания. Счастье той девочке виделось в образах
неясных, ходульных, стерильных. ОН, даже имени она ему не
смогла придумать - был слишком похож на бабушкиного брата в
его белом свитере и джинсах, с гордой трубкой в белоснежных
ровных зубах и насмешливым прищуром голубых глаз. Та
девочка была там, в прошлом. Но ведь она тоже была Ниной...И
часть этой девочки застряла в женщине, возможно, она и
диктует эти походы к амариллисам, тайные истории,
рождающиеся от случайных задумчивых взглядов, встреченных
в метро, собственные приметы и знаки судьбы. Вот ветка
рябины наклоняется к ней каждый раз, как будто здоровается.
Знак избранности? Предупреждения? Нина могла всю дорогу до
метро размышлять об этом. А в голове стучали цветаевские
строчки: «Но если куст, особенно рябины...».
Искусствоведом Нина не стала. Поступить в Московский
университет она не смогла. Не потому, что завалила экзамены.
Она серьезно заболела. Летом схватила воспаление легких!
Немыслимо! Это бабушка Нина Васильевна тогда так говорила:
«Немыслимо! Летом и воспаление легких!». Нина очень
переживала, что бабушка была недовольна. Хотя именно
бабушка почти круглосуточно сидела тогда возле нее в
больнице. Выпаивала ее отваром из трав, держала за руку,
вытирала горячий лоб, смотрела на нее требовательно и строго.
Но означало это одно: «Живи! Не смей болеть!». И Нина
выздоровела, хотя несколько дней было совсем плохо. Даже
страшно...Даже страшно...
Мама Нины Татьяна в это время отдыхала в Кисловодске
по профсоюзной путевке. Решили тогда всей семьей: надо ехать!
Не пропадать же путевке!
Нина очень грустила по маме, но и радовалась, что та
отдохнет наконец! Столько лет без отпуска...Почему надо было
соглашаться на путевку в тот год, когда дочь собралась
поступать в университет, никому в голову не приходило.
Бесплатная путевка в санаторий казалась манной небесной,
чудом, причем не совсем даже и заслуженным.
Бабушкина прохладная рука была заслуженным и не
чудом, а необходимостью. Для Нины эта рука означала -
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
535
требование не болеть, перестать себя жалеть, а скорее встать на
ноги и не пропустить год!
Вот еще одно устрашающее, нависающее над Ниной - Не
пропустить год! Надо было поступить во что бы то ни стало!
Почему? Нина не должна была идти в армию. Нина жила в
Москве. В нининой семье три человека работали и прокормить
Нину вполне могли. К тому же Нина и сама могла бы поискать
работу. Пойти в пионервожатые, например! Как сделала внучка
бабушкиной подруги студенческих лет.
Но ...Бабушка решила, что Нина должна поступить сразу
же после школы. Сразу же в университет. Нина не оправдала
бабушкиных ожиданий. И Нина это чувствовала. Бабушка
держала руку на ее пылающем лбу. А Нина сжималась под этой
рукой и думала о том, что иногда, наверное, лучше умереть, чем
так страдать от стыда за свою слабость.
Болезнь была слабостью. Жалеть - стыдно. Жалеть себя -
низко. Опасно. Это путь к пустой мещанской жизни.
Мещанство - слово ругательное. Читать книги - это
хорошо. Красить ресницы - это плохо. Ходить в музеи - это
хорошо. Ходить в магазины и покупать там тряпки (бабушка
иначе одежду не называла, только «тряпки» или даже «тряпье»)
- это низко. Опасно. Это недостойно.
Цветов в их доме не держали. Только один кривой кустик
алоэ торчал в простом глиняном горшке. Алоэ был
лекарственным другом. Его сок капали в нос при насморке, его
листья растирали с лимоном и медом и поднимали иммунитет
по весне. Все остальные цветы, случайно затесавшиеся в их дом,
засыхали, позабытые в своих горшочках или сунутые в банку.
Ваз в доме не имелось. За ненадобностью.
Нина шла под дождем. Он был не холодный, но сильный.
Зонт уже не справлялся со своим важным делом. Спина пальто
промокла. В ботинки залилась вода. Может, дождик ей
подсказывал все эти воспоминания?
Поворачивая к дому, она замерла и даже зажмурилась.
Ура! Скорой не было! ***
Свою маму Нина очень любила. Тайно любовалась ей,
когда она расчесывала свои роскошные черные волосы перед
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
536
сном, когда весело смеялась за праздничным столом, вспоминая
детские проделки и студенческие времена. У мамы было
несколько подруг. Иногда мама брала Нину с собой на их
встречи, они ездили в гости на дачу к одной - самой любимой -
тете Наде.
Тетя Надя была журналисткой. Она говорила хриплым
голосом, беспрестанно курила, прикуривая новую сигарету от
той, которую уже докурила. Тетя Надя могла бесцеремонно
осмотреть Нину и выдать грубоватое: «Что-то ты стала совсем
кобылой, матушка!». А затем пойти в соседнюю комнату и
вернуться оттуда с моднейшим свитером или джинсами,
которые привозила из-за границы. Она работала в газете
«Нувель де Моску» и частенько моталась в разные страны,
казавшиеся Нине такими же далекими и недоступными, как
Луна или Марс. В отличие от бабушкиного брата, тетя Надя
никакого лоску за границей не приобрела, над иностранцами
даже подтрунивала и перед жизнью в парижах и лондонах не
млела, как большинство знакомых.
Отец тети Нади был «красный командир». Это была
правда, или она так его называла в шутку - Нина не знала. Но на
стенах дачи висели фото бравого красавца в папахе, на коне, с
саблей наголо. Совместить этого молодца со старым
морщинистым человечком, который вечно сидел в своей
инвалидной коляске, накрытый клетчатым пледом и не мигая
смотрел перед собой, было трудно. Тетя Надя очень любила
своего «красного командира», разговаривала с ним, хотя он
никогда ей не отвечал.
Однажды Ниночка-мамина сестра на рассказы Нины о
поездке к тете Наде фыркнула и бросила едко: «А что еще
Надежде остается! Ободрали ее как липку новые
родственнички... Меньше надо было с тем австралийцем
крутить... А то из-под носа квартиру на улице Горького увели!
Хотя поделом ей за все, что она тебе сделала...». Таким тоном в
их семье не разговаривали - не принято было обсуждать чужие
дела. Если что-то вдруг возникало подобное, бабушка Нина
Васильевна становилась особенно прямой, губы превращались в
тонкую ниточку, а глаза застывали. Этого обычно было
достаточно, чтобы разговоры исчезали тонкой струйкой легкого
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
543
Но у Нины были репетиторы, репетиторы, репетиторы, и
она не имела времени ни на что, кроме подготовки в
Университет.
Увы... ***
Почему-то воспоминания не приносили ей радости.
Грустно только от них становилось и всё. Грусть сковывала
душу, отвлекала от реальности. Вокруг как будто шел долгий
фильм - панорама. Такое кино показывали в одном из
павильонов в парке «Сокольники». Ты стоял в центре круговой
комнаты, а вокруг шли документальный кадры чужой жизни.
В ту выпускную ночь ничего не случилось. В раздевалку
вбежала Аня Соболева - главная актриса агиттеатра и позвала Аса
петь под гитару. Ребята собрались в радиорубке над актовым
залом. Звали не всех. Только «своих». Нина в их число не входила.
АС улыбнулся Ане и пошел за ней, даже не оглянувшись. А
Нина…Нина села на подоконник и задремала. Так до утра и
просидела. Вышла на улицу под дождь, теплый дождь, июньский
теплый дождь, а вот, подишь ты - промокла и заболела.
А дальше началась суета с поступлением, воспаление
легких, больница. В Университет не поступила. Куда дальше -
бабушка не придумала. Решила, что годик поработает.
Пристроили в мамино технической издательство. Сначала
курьером, потом корректором. Так и прикипела она к этому
месту. Было удобно: мама рядом, Нину все сразу приняли, даже
полюбили. Вместе с коллегами праздновали дни рождения, 8
марта, Новый год. Новый год особенно весело и с изюминкой.
Нина отвечала за это. У нее получалось! Все ее хвалили,
благодарили, и уходить куда-то от таких милых близких людей
никуда не хотелось. ***
В жизни были не только праздники, но и поездки в
разные интересные места - экскурсии по Золотому кольцу,
отдых в Крыму, морские купания в санатории в Адлере.
Как-то собрались и рванули с мамой в Тунис.
Замечательное путешествие получилось! Нина поймала себя на
мысли, что не от всех воспоминаний ей становилось грустно.
Некоторые вызывали улыбку и тепло в душе. Вот Тунис как раз
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
544
и был таким воспоминанием.
«Это будет листочек моего амариллиса», - решила Нина.
С этого момента она начала игру - составляла свой цветок из
лепестков приятных воспоминаний. Дорога домой
становилась короче. ***
Нинино издательство еле выжило в годы перестройки, но
выжило. Его сокращали, перепродавали, перепрофилировали.
Но все же за ним остался кусочек пространства на северо-западе
Москвы, остались и несколько самых стойких и преданных
сотрудников. Нина в том числе. Работа стала частью ее жизни.
Она чувствовала себя в ней как рыба в воде. Документальная
кинопанорама чужой жизни ее не влекла.
***
По дороге от остановки до дома Нина зашла в магазин.
Купила хлеба, кефир, несколько глазированных сырков и
парочку апельсинов. Идти было недалеко, но почему-то весь
день щемило сердце, каждый шаг давался тяжело.
В подъезд Нина вошла вместе с молодой парой, парень
нес горшок с цветком. В лифте Нина разглядела - амариллис!
Решила, что это знак. Хороший. Долго копалась с
ключом. Не хотела никого беспокоить звонком. Вошла.
Поставила ботинки под батарею. Есть не хотелось. Она села на
стул на кухне, не включая свет. Мама дремала у себя, а Ниночка
смотрела очередное шоу по телевизору, она к ним
пристрастилась после смерти бабушки. Та бы такое мещанство
не допустила.
Перед глазами снова возник изящный граммофончик
амариллиса. Какой лепесток еще могу в него вставить? Нине
вдруг стало тяжело дышать. Сердце сильно-сильно сжалось.
Надо бы маму позвать, да будить не хочется. Так тяжело она
засыпает. Боль стала невыносимой. И вдруг…все отпустило.
***
Когда Татьяна Сергеевна прошла на кухню налить
водички, Нины уж полчаса как не было на свете.
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
545
Многоточие
Весь мир - не больше слова...
Белла Ахмадулина
И надо оставлять пробелы
В судьбе, а не среди бумаг,
Места и главы жизни целой
Отчеркивая на полях.
Борис Пастернак
Алексей поставил точку. Откинулся на спинку кресла
(облезлого, но зато насиженного!) и решил, что может
отдохнуть. Правда, в его запакидище это сделать не так легко -
даже до продавленного дивана надо добираться через
сталагмиты старых журналов и книг.
Сколько раз он собирался навести порядок... Но через
10 минут руки опускались: и яблочный огрызок продолжал
сохнуть на полу, чашка прирастала к столу, луковица, сунутая в
стакан, исправно выбрасывала зеленые стрелки, которые
увядали...И так далее - все по списку убогого жилья
стареющего, никому не нужного бывшего инженера.
Соседка по квартире тоже была не лучше. Сердобольная
пьянчужка, она притаскивала с улицы брошенных котят и
щенков, кто-то из них помирал, кто-то сбегал обратно в вольное
житье, но штук восемь разномастных друзей человека всегда
бродило по их и так узкой и тесной квартирке на первом этаже
дома на окраине Подольска.
Кругом шла стройка высоченных домов, разъезжали
огромные машины неизвестных Алексею марок, ходили люди,
разговаривающие сами с собой (он только недавно понял, что
это телефоны такие теперь), а их дом время как будто обходило
стороной. Все в нем было так, как почти тридцать лет назад,
когда Алексей притулился в небольшой комнатенке с геранями
на окнах и с фотографиями в рамочках на стене. Здесь жила тетя
Паша, приютившая вернувшегося из заключения
молодого инженеришку.
Они вместе работали в одном из многочисленных
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
546
московских НИИ (это сокращение когда-то было популярным
предметом шуток, а сейчас молодежь и не поймет, о чем
речь, пожалуй...).
....Алексей все же пробрался к дивану. Диван тоже
остался от тети Паши, как и два стула с гнутой спинкой, и
полированный шкаф. Новым было крутящееся кресло, отданное
Алексею соседом с третьего этажа. Вместе с креслом он
получил и свое главное увлечение - компьютер. Старый,
громоздкий, но действующий. Соседов сынишка научил его
пользоваться Интернетом и даже шепнул пароль своего вай-фая.
Все это завораживало и не давало впасть в
окончательный анабиоз. Казалось, что ты постоянно на связи с
миром, просто мир другой - его нельзя потрогать и понюхать, но
от этого он не хуже. Наоборот, в этом новом мире все время
кипели страсти, возникали знакомства, этот мир был гораздо
шире того, за окном - неустроенного и чужого, живущего по
малопонятным законам.
... Вернувшись в начале так называемых «бурных 90-х» из
заключения, Алексей так и не смог встроиться в эту
стремительно изменившуюся жизнь.
Кто-то из его однокурсников и коллег попытался стать
бизнесменом. Кто-то тянул привычную лямку, пока их НИИ
(научно-исследовательский институт то есть) окончательно не
скис и в конце концов самоуничтожился, вытесняемый из
здания разнообразными конторами, которые чем только не
торговали.
Кто-то уехал искать лучшей доли в «цивилизованных
странах». У Алексея внутри образовалась пустота, вокруг будто
шло странное мутное кино. Жизнь была похожа на
целлулоидную пленку, и люди на ней были целлулоидные, и
небо, и земля...
Алексей как-то пришел к институту, потоптался на углу.
Мимо проходили в основном незнакомые, усталые угрюмые
люди в черных и серых куртках. Кого-то он узнал, но не
решился окликнуть. А сам, видимо, изменился
до неузнаваемости.
Но тетя Паша, случайно увидевшая Алексея, сразу
признала его...
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
547
Ох, тетя Паша, тетя Паша...
Эта приземистая квадратная крикливая уборщица была
таким же неотъемлемым экспонатом их НИИ, как огромная
пыльная пальма в холле, как запах прогорклого масла в
столовой, как неисправные бачки в туалете и нацарапанные чем-
то острым непристойности на стенах курилки. Тетю Пашу знали
все, и ей везде был доступ. Она могла вторгнуться к начальству
посреди совещания и потребовать поднять ноги, могла прервать
дружеский матч по настольному теннису, потому что ей вдруг
приспичило помыть под столами...
Уборка требовалась везде, поэтому тете Паше не нужен
был особый пропуск во всякие тайные кабинеты. Даже в тот, где
стоял копировальный аппарат.
Тетя Паша, копировальный аппарат и Алексей
причудливо соединились однажды. Правда, тетя Паша после
этой истории продолжала драить полы в этом самом НИИ,
копировальный аппарат через несколько лет был списан и исчез
неизвестно где, а вот Алексей оказался сначала в тюрьме, а
потом и в колонии где-то под Нижней Тавдой.
....Полгода назад тетя Паша умерла. Ее сестра, с которой
тетя Паша коротала свой век в деревянном домишке недалеко от
Рязани, передала через своего сына несколько слов: «Пашка
перед смертью все Лешу этого вспоминала, простить себе не
могла, что в тюрьму парня засадила, дочка без отца выросла.
Пусть зла на нее не держит, на могилку приедет, постоит».
Алексей был тронут этими словами. Зла он на тетю Пашу
не держал. Да и какое зло, когда уже много лет занимал ее
комнату - причем на законных основаниях. Тетя Паша, вызнав у
соседей, как все по-правильному оформить, сделала Алексею
такой подарок - жилплощадь (и недалеко от Москвы!), а сама
уехала к сестре своей Надежде, вдовой молчаливой женщине,
занятой огородом и курами. Как уж там они жили, неизвестно.
Только тетя Паша не звонила, не приезжала больше никогда.
Телефона в их квартире не было. Надеждиному сыну пришлось
приехать к Алексею, чтобы эти слова передать. В комнату тот
заходить не стал, брезгливо постоял в коридоре. Мимо шныряли
коты и безымянная собака со страшным ожогом на боку.
Алексей тоже не нашел, что сказать...Промямлил невнятно:
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
548
«Да...Ну...что ж...». Надеждин сын - справный такой, крупный
мужик - посмотрел на него внимательно и презрительно,
развернулся и ушел.
Алексей понял, что даже не спросил, а где, собственно,
кладбище. Ночь промучился, а потом и позабыл обо всем.
Но вот месяц назад в нем появился, как бы это поточнее
сказать ...голос. Да, именно голос. Настойчиво напоминал этот
голос о самых разных вещах. О немытой посуде, о грязи в
комнате, о невыполненных обещаниях, о просроченном
паспорте. О том, что так и не съездил поклониться тете Паше,
кров ему давшей и утешившей в самую трудную минуту.
Алексей попробовал записать, что говорил ему Голос.
Перечитал - понравилось! Постепенно втянулся, и даже один
день не пошел на «работу» - он подвизался на маленьком
рыночке возле станции - в качестве сторожа, продавца,
мусорщика, грузчика. Станция была недалеко, это тоже
устраивало. Не надо было тратить деньги на дорогу.
...Текст получался не очень связным. Что-то за эти годы и
подзабылось, но все равно, благодаря «книге» (Алексей так
теперь называл свое дело: «пишу книгу»), многое как будто
приблизилось и снова стало ярким и ощутимым.
Зазвучал смех, засверкали брызги воды на Москва-реке,
куда ездили студенческой компанией купаться, затрещали
полешки, подброшенные в небольшой костерок.
Прошлая жизнь не казалась целлулоидной, она была
полна чувств и мыслей. Однажды Алексей разрешил себе
записать то, о чем запретил даже думать. Лия...
***
...Нежная кожа, синие глаза, впадинка на шее -
трогательная, такая трогательная, что в горле перехватывало от
умиления и жалости какой-то к этой девочке-женщине.
Хрупкая, маленькая, а волос на четверых - грива! Кудрявые
каштановые волосы рассыпались свободно по плечам, а когда
попадали под солнечные лучи, сияли короной.
Лия была женой лучшего друга. Марк Коган - звезда их
школы на окраине Москвы. Золотой медалист, победитель
Олимпиад, спортсмен, красавец. Марк разрушал все стереотипы
об отличниках. Он прекрасно бегал, плавал. Когда пошла мода
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
549
на каратэ, раздобыл где-то специальную форму для занятий и
ездил на другой конец Москвы в подпольную секцию. Он,
вообще, умел находить всякое необычное, доставать
недоступное и все при этом делал с легкостью, радостно и
улыбчиво. Глаза у него тоже были синие, а зубы белые.
Алексей жил с Мариком в одном доме, в одном подъезде,
на одном этаже. Их матери не то, чтобы дружили, уж больно
Алла Марковна была независимой и «другой»: курила какие-то
иностранные сигареты, могла и матерком пустить, рассказывая
неприличный анекдот, кои обожала. Вела она странную жизнь -
тоже не такую, как все вокруг в их почти подмосковном
захолустье, у кольцевой дороги. На работу не ходила, это к ней
приходили женщины, лица они закрывали, натягивая капюшоны
или опуская головы вниз, потом прошмыгивали в квартиру.
Алла Марковна обычно выходила на площадку и оглядывалась
по сторонам. Это Алексей несколько раз видел...Стыдно сказать:
подглядывал в глазок. Так его все интересовало, что было
связано с Коганами. Эта семья привлекала своей необычностью,
странной вседозволенностью, а прежде всего - свободой. Мать
Алексея помогала Алле Марковне мыть окна по весне. Та ей в
ответ дарила французские духи, отдавала свои старые шмотки.
Старые, но какие красивые! Мать их примеряла, но никогда не
носила. В детском саду, где она работала бухгалтером, просто
не поняли бы темно-зеленого брючного костюма или блузки с
сильно открытой спиной. Отцу эта полудружба страшно не
нравилась. Он хмыкал недовольно, когда в гости приходил
Марик, а уж когда заглядывала «глотнуть кофейку» сама Алла
Марковна, демонстративно уходил с кухни.
Алла Марковна оглядывала его внимательно и
насмешливо, поднимала тоненькую нарисованную бровь и
качала головой. Мать виновато суетилась у плиты,
подхихикивала: «Мужик! Прораб! Медведь! Что с него взять?».
Как-то, когда Алексей уже заканчивал школу, его
отпустили пораньше - надо было собраться на какую-то
очередную комсомольскую «толкотню» (так бабушка называла
различные собрания и походы, куда Алексея, как комсорга
класса постоянно засылали). Лифт сломался, и он тащился с
тяжеленным портфелем на свой 11-й этаж. На площадке 10-го
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
550
услышал, как хлопнула дверь, и голос (низкий, глубокий,
хриплый голос Аллы Марковны) прожурчал: «Ну все! Ну иди,
ну хватит тебе!». Потом смешок. Потом звук поцелуя...Алексей
почему-то замешкался, смутился, а когда поднял голову, увидел,
как его отец зашел в их дверь. Алексей тогда сел на ступеньки и
долго не мог заставить себя войти в дом. Что-то разрушилось в
нем. И больше никогда не восстановилось...На отца он больше
смотреть не мог, да тот особенно и не стремился к общению.
Сына своего, долговязого и нелепого, считал маменькиным
сынком. Масла в огонь подливала бабушка, которая зятя
ненавидела и иначе, как «этот» не называла.
Все в их доме было серо и скучно. Отец молчал. Мать
вечно суетилась. Бабушка жаловалась. Алексей все чаще
засиживался у друзей. Особенно у Марика. Хотя у Марика
можно было не всегда. В эти дни Марик просто говорил:
«Сегодня нельзя. Мать работает».
Чем занималась Алла Марковна, и что за женщины
приходили к ней - все это оставалось тайной, никогда не
обсуждалось, как и отсутствие отца Марика. Просто никогда эти
темы не поднимались и все! Марик умел вот так: не говорить, о чем
не хотел, не отвечать на вопросы, и при этом никого не обижать.
Улыбка у него была такая - веселая, добродушная, открытая.
Марик погиб. Алексей об этом узнал по Интернету.
Американские друзья Марика выложили некролог. Что
случилось, Алексей так до конца и не понял - вроде бы машина
сбила, или он был на машине. Тупая нелепость. Он так рвался в
Америку, в Калифорнию. Рассказывал, как там хорошо и
мечтал, что когда-нибудь созовет всю компанию в свой
собственный дом на берегу океана. Много лет Марика нет. А
Алексей живет в маленькой комнатке с давно немытыми окнами
и пишет книгу. Книгу о Марике, о себе, об Алле Марковне и
теперь вот, когда разрешил себе это - о Лии.
...Марик закончил школу с золотой медалью. Он
одинаково хорошо писал сочинения, решал химические
уравнения, отвечал у доски на уроках географии и истории,
чертил, пел, прыгал в длину, отжимался и подтягивался. Даже
автомат Калашникова на уроках начальной военной подготовки
разбирал быстрее всех. К выпускному он был на особенном
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
551
подъеме. Самая красивая девочка их школы не устояла перед
Мариковой улыбкой, и теперь они всюду ходили за ручку.
Все разговоры были о поступлении. Алексей с Мариком
решили поступать в МИРЭА - этот вуз тогда гремел и казался
самым современным. Электроника! Наука будущего!
Что случилось на экзамене, Алексей так и не понял.
Марика спрашивали очень долго. Так долго, что Алексей успел,
получив свою законную пятерку - физику он ЗНАЛ! - спустился
вниз и прогуливался во дворике перед институтом. На улице
было пасмурно, прошел летний дождик. В лужах купались
воробьи. На душе было очень спокойно и тепло. Впереди,
конечно, было еще несколько экзаменов... Марик-везунчик,
благодаря золотой медали, мог сдавать только один, но
обязательно на пятерку.
Марик вышел из института неузнаваемым. Это был
другой человек. Серое лицо. Узкие глаза. Невидящим взглядом
он проскользнул по Алексею и пошел к метро.
Алексей пошел за ним. Шли молча. Почему-то было ясно,
что говорить нельзя. Нельзя и все...
Так молча доехали до их дома. Поднялись на лифте.
Марик достал ключи и повернулся к Алексею: «Ну что? Хочешь
ведь, чтобы я все рассказал?». Алексей кивнул.
Дома у Марика они пили французский коньяк, а потом
Марик достал кубинские сигары! В общем, шиканули они тогда.
Рассказ Марика был краткий, односложный. Главное было, что
его не приняли. Пятерку поставили, но с условием, что
поступать в этот вуз он не будет.
«Но почему?» - пьяно мычал Алексей. Он алкоголя не
воспринимал, а тут не мог не выпить. Его мутило, в голове все
стучало. Мариково лицо то расплывалось, то исчезало.
На следующий день Алексей вспоминал, как Марик
перетащил его домой, уложил спать. Родители уехали в
Воронеж на юбилей к маминой тетке. Квартира была пустая.
Утром ужасно болела голова. Он напрягался, восстанавливая
слова Марика: «Понимаешь, так и сказал: вы же еврей...Вам
сюда нельзя...». Марик стискивал зубы, кажется, заплакал бы, да
не мог от злости даже заплакать.
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
552
***
...Алексей решил попить чайку. Питался он, что
называется, всухомятку. Иногда варил себе пельмени, или кашу
гречневую. Но в основном перебивался бутербродами и яблоки
грыз. Яблоки доставались бесплатно от Регины, у которой на
рыночке станционном подрабатывал. Гнилые бочки вырезал, и
отличные яблоки получались...
Яблоки грыз и вспоминал, как встретились с Мариком в
конце октября. Летом они виделись мало. Марик уехал к
родственникам в Одессу, от Аллы Марковны Алексей узнал, что
он решил поступать в строительный. Это было странно: про этот
вуз все говорили почти презрительно, называли
«заборостроительный». Алексея закрутила студенческая жизнь,
группа попалась веселая, заводная. Он сразу как-то влился в
актив, в начале сентября сходили в поход на Валдай, потом
частенько собирались в общаге. В группе училась Вера -
красивая, степенная, с густой русой косой. Вера приехала из
Новокузнецка. Таких в Москве и не водилось уже. Голова
Алексея кружилась, он подумывал о свадьбе, только привести
Веру было некуда: они жили с бабушкой в одной комнате, в
другой теснились мать с отцом.
Октябрь был пасмурный, холодный. Алексей мерз на
остановке. Марика он увидел издалека. Тот был в классной
кожаной куртке, он всегда очень модно одевался - в основном, в
заграничные шмотки. Откуда он их брал, было неизвестно и
тоже никогда не обсуждалось.
Марик осунулся, на щеках была щетина - во всем его
облике было что-то другое, чужое. Они дружили с первого
класса. Играли в шашки (особенно в поддавки), слонялись по
району, слушали маг, болели за «Спартак», обсуждали всякие
школьные новости, и вот так легко разошлись, несколько
месяцев не встречались и, получается, что даже не скучали.
Как же так?
Марик протянул ему холодную руку, вяло пожал и снова
засунул ее в карман.
Они перекинулись парой ничего не значащих слов.
Вместе доехали до метро. Но после той встречи как будто снова
заработал маховик дружбы. Марик влился в компанию Алексея,
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
559
В семье тоже больше никто про Веру не спрашивал. Все
оставалось по-прежнему, но на самом деле стало сложнее. Мать
с бабушкой как будто начали тихую войну за Алексея, его
внимание и свободное время. У него появилось много
домашних обязанностей. Раньше отказ ехать копать картошку в
деревню под Талдом, где у бабушки было полдома,
воспринимался нормально. Надо учиться! Понятное дело.
Сейчас начались обиды, со слезами, с валокардином. Если он
все же отвоевывал себе право не ехать, до дома обязательно
осталась или мама, или бабушка. Все это очень утомляло. Легче
оказалось сдаться. С Верой они и так виделись каждый день
на занятиях.
...Алексею стало душно от воспоминаний. Разбередила
его память. Синие глаза Лии глядели всегда доверчиво и просто.
С Верой было хорошо, но с Лией... с ней ничего было больше не
надо. Алексей стихов не любил. Это были «слова» в квадрате,
даже в кубе, а слова значили для него, человека, обожающего
математику, очень мало. От Лии он был готов даже стихи
выслушивать. Он не вдумывался в их смысл, просто следил за
тем, как загорались глаза, как она переводила дыхание, как
замирала, как будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.
Он решил выйти на улицу, подышать, отвлечься от шума
в голове, от стука в сердце. Неужели нельзя забыть человека? И
даже через много лет слышать, как гулко бьется твое сердце,
когда вспоминаешь, как этот человек говорил,
смотрел, улыбался?
На улице начиналась весна. Он терпеть не мог это время.
Двор, и так не очень чистый, становился совсем неопрятным. На
черном снегу разлагались собачьи какашки, деревья чернели, небо
серело. Скамейки были холодные и влажные. Неуют его дома
становился еще более пугающим. Он уходил из грязной, давно
неубранной комнаты в такой же грязный и неубранный город.
А Лия, она любила весну. Однажды, когда он сидел возле
нее на полу в «их» комнате, она гладила его по голове и тихо-
тихо так роняла чьи-то прекрасные слова:
Весной, весной, в ее начале,
я опечалившись жила.
Но там, во мгле моей печали,
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
560
о, как я счастлива была,
когда в моем дому любимом
и меж любимыми людьми
плыл в небеса опасным дымом
избыток боли и любви.
Кем приходились мы друг другу,
никто не знал, и всё равно -
нам, словно замкнутому кругу,
терпеть единство суждено.
Кто был автором этих стихов, он не знал. Спросить
постеснялся, всегда боялся выглядеть серостью в ее глазах. Но
запомнил сразу и навсегда. Вместе со стихами о советском
паспорте, о нашей Тане, которая громко плачет и историей о
том, как «однажды в студеную зимнюю пору», эти стихи
остались в нем и стали частью его души.
***
О том, что Лии больше нет, он узнал ровно через год
после того, как не стало мамы. После поминок он остался у
отца. Поздно ночью раздался звонок. Было плохо слышно.
Алексей не сразу понял, что это был Марик. «Ты где?». «В
Гродно». Алексей не сразу понял, зачем Марик оказался в
Гродно. Это был родной город Лии. Почему-то стало понятно,
что произошло что-то непоправимое. Он захотел повесить
трубку и не услышать про это непоправимое и страшное. Но
Марик его опередил: «Белка отравилась. Насмерть». Странно
это звучало. Для других. Им двоим было понятно, что имел в
виду Марик. Год назад Белку (так звали Лию в компании - по
фамилии Белкина) откачали, когда она наглоталась каких-то
снотворных таблеток.
...Алексей зашел в маленький полуподвальный
магазинчик, где ему иногда отпускали в кредит хлеб и молоко.
Он иногда помогал хозяину магазинчика разгружать газель с
продуктами. Вагиф его ценил за то, что Алексей не пил. Русских
мужиков этот маленький коренастый азербайджанец искренне
презирал. Сам он благополучно содержал две семьи - одну где-
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
561
то на юге Азербайджана, другую тут, в Подольске. Всех своих
четверых детей (тоже поровну - сын и дочь в Азербайджане, сын
и дочь в Подольске) он искренне любил и помогал им «встать на
ноги». Как Алексей живет без семьи, Вагиф не понимал и
постоянно уточнял, так ли это на самом деле. У него самого,
помимо семьи, в Подольске еще была любовница. Жизнелюбие
этого коротышки поражало Алексея. Представить себе, что
рядом будет «чужая» женщина, он не мог. После Лии все
женщины были чужие. Вера была не женщина, сестра, друг.
Привычка к ней была сильной. Но Вера предала. Не выдержала.
А Лия умерла. Не захотела жить. Тоже не выдержала.
...Марик вернулся в Москву через несколько месяцев. Он
был ужасно худой. Джинсы на нем висели мешком. По его версии
Лия отравилась, потому что ей снова отказали в выезде в Израиль,
а жить в «совке», как сказал Марик, она больше не могла.
Он все твердил: «Ее убили, убили. Это Софья Власьевна
(так Марик называл Советскую власть) ее угробила».
Марик много курил. Под глазами темнели мешки.
Алексей тоже выглядел не лучше. Бессонные ночи - недавно на
свет появилась Светланка, которая громко плакала сутки
напролет, жуткая тоска, которая не отпускала его после того
звонка из Гродно, какое-то общее неустройство жизни - все это
читалось на его лице, бледном, уставшем, поникшем. Вот так
они и сидели у Марика дома. Марик подливал себе коньяк
прямо в чашку. Курил. В соседней комнате слышался громкий
голос Аллы Марковны, громко говорящей по телефону. Она
сломала шейку бедра и теперь почти не могла передвигаться.
Марик сетовал, что не может уехать никуда из-за матери. Он
попытался было вызвать из Питера ее двоюродную сестру для
помощи, но они не ужились, и сестра отбыла обратно. Алла
Марковна не теряла оптимизма, целыми днями говорила по
телефону. Продукты ей приносила какая-то ее давняя
приятельница. Другая приятельница еженедельно делала ей
маникюр и наводила чистоту. Неблагополучием в этом доме
никогда не пахло.
Неблагополучие исходило только от Марика.
Институт он бросил. Попробовал разок восстановиться,
но снова бросил. Чем занимался, на что жил - было не очень
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
562
понятно. Где-то числился. Говорил, что в артели реставраторов
фарфора. Может, шутил, а может, и нет. Помимо теток,
приходящих к Алле Марковне, к ним в квартиру стали
заглядывать седые солидные мужики с большими
черными портфелями.
То, что Марик не бедствовал, было ясно по его модным
шмоткам, по такси, которые подвозили его к дому, по поездкам
в Крым и Прибалтику. Несколько раз он звал Алексея в свои
компании. Алексей почти всегда отказывался. Не потому даже,
что не хотел. Просто некогда было. В институте учеба давалась
не так легко, приходилось много чертить, да и денег свободных
у Алексея не было. Одежда его была вполне унылая, купленная
в соседнем универмаге. Он это понимал, но смирился, да и Вера
принимала его таким - в серых мешковатых брюках, грубых
ботинках, шапочке «петушок» и коричневой куртке.
***
Второй раз он увидел Лию... Когда же это было? Алексей
задумался и услышал голос Вагифа: «Друг! У меня сегодня
праздник! Сын родился!». Алексей чуть не спросил: «Где?». Но
вспомнил, что давно не видел продавщицу Оксану, пухлую
кареглазую хохотушку. Вагиф многозначительно смотрел в ее
сторону, когда она заигрывала с посетителями. Странное дело,
все это Алексей наблюдал, но ничто его не трогало, не
забавляло, не поражало, он как будто постоянно смотрел
неинтересное кино, сюжет которого он знал наперед. Кино было
затянутым, однообразным, скучным.
«Поздравляю», - сказал Алексей как можно приветливее.
Вагиф начал зазывать его за стол: праздник по случая рождения
нового Вагифовича разворачивался прямо в подсобке. Искушение
пожевать чего-нибудь вкусненького на халяву было велико, но
сесть за стол, накрытый прямо на ящиках, рядом с мрачноватыми
друзьями Вагифа и двумя продавщицами, натужно пытающимися
казаться веселыми, молодыми и свободными девчонками,
почему-то было невозможно. То, что стучало у него в сердце, то,
что болело в душе, синие глаза Лии, ее голос... Она немного
картавила, «грассировала», как она говорила. Это ей очень шло.
Как и все, что она делала, носила, любила.
Лия и этот стол были невозможны вместе. Алексей
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
563
вежливо отказался. Вагиф попытался обидеться, но потом
сжалился - сунул ему в руку огромный помидор, добавил сверху
огурец, схватил с тарелки бутерброд с сыром. Алексей так и
вышел на свет божий из этого подвальчика с помидором,
огурцом и бутербродом.
Я всегда был нелепый. Лия говорила: «Ты три НЕ: Не-
лепый, Не-уклюжий, Не-настный». Это потому что он вечно
прихварывал, ходил, хлюпая носом и покашливая. Она говорила
так, а он не обижался. Потому что потом...Потом она гладила
его по голове и целовала в глаза. И говорила: «Но есть еще
четвертое НЕ: Не- обыкновенный».
От этого было так сладко, что время останавливалось,
другой жизни не было. Не было Веры, которая что-то поняв,
замкнулась и только смотрела внимательно-внимательно, когда
он, быстро одевшись, убегал после занятий. Не было маминых
ночных ожиданий около подъезда, когда он возвращался поздно
ночью. Она набрасывала плащ прямо на халат и так мерзла до тех
пор, пока не дожидалась его возвращения. Не было Марика, с
которым приходилось видеться - отказаться от встреч в их с Лией
компаниях он уже не мог. Видеть Лию - это был его наркотик.
Второй раз он встретил ее в такой компании. Марик
позвал его в очередной раз. Дело происходило в старинном доме
на улице Грановского. Отец хозяйки квартиры был дипломат.
Мать пела в Большом театре. Алексей страшно стеснялся, но
почему-то пошел. Хм...Не почему-то - Марик пообещал
познакомить его со своей новой девушкой. Сказал, что женился
бы на ней хоть завтра, но не может - боится ее подвести, в его
жизни слишком много риска. От кого-нибудь другого Алексей
это слышать бы не смог. Опять «слова»... Но Марик говорил обо
всем так серьезно и честно, что было понятно - не рисуется.
Правда, много риска. В этом они были очень похожи с Лией.
Она тоже могла посреди разговора начать читать стихи, и
почему-то никто не начинал смеяться или останавливать ее. Все
замолкали и слушали.
Она любила старые пластинки и могла заставить всю
компанию сидеть возле патефона, который случайно застрял на
какой-нибудь даче. Все, что она делала, было естественно и
легко. Ей все шло - и длинное зеленое пальто, похожее на
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
564
шинель, и тяжелые туристические ботинки, и старый бабушкин
платок с красными розами по черному полю.
...Вечеринка была довольно скучной. Они с Мариком
припозднились - у Алексея были дела в институте, а Марик, как
всегда, был занят чем-то, о чем предпочитал не рассказывать.
Огромная квартира, в которую они попали, была заставлена
шкафами с книгами и фарфоровыми статуэтками. В большой
прихожей, Алексею она показалась «огромной» после его
тесного коридорчика, в котором двоим не разойтись, стояло
невероятное красное кресло в виде губ. В нем целовались взасос
две девушки в блестящих платьях. Такого Алексей никогда в
жизни не видел. Ему это не понравилось. Как не понравилась
хозяйка дома с шальными глазами. Марик шепнул: «Уже
укололась!». В большой комнате стоял стол с закусками, вазами
с мандаринами. Это было тоже поразительно, мандарины
Алексей всю жизнь ел только на Новый год. Бутылки
шампанского, водки, коньяка. Громкая музыка. Кто-то танцует,
кто-то курит, сидя прямо на полу. Марик куда-то пропал, так и
не представив Алексея компании. Алексей походил по
коридору, девушки в кресле продолжали целоваться. Он
заглянул в ванную - там тоже кто-то сопел в темноте. Хотелось
уйти, но почему-то было неудобно перед Мариком. Да и с
девушкой он обещал познакомить...
...Огурец шмякнулся прямо в лужу. Надо было его
засунуть в карман, а он нес его так, как Вагиф положил...Он Не-
уклюжий... Не-лепый...
...На кухне еще одна часть компании пела под гитару.
Алексей постоял у дверей, послушал. Пели хорошо...Но все
песни были незнакомые. В них не было ничего походного,
кострового, что обычно поют под гитару.
Никто вокруг не обращал на него внимания.
Наконец он увидел Марика. Тот стоял прямо около
целующихся в кресле девушек и набирал диск телефона. «Где
твоя девушка?» - спросил Алексей. Ему уже все надоело в этой
огромной квартирище, где никто еще не спросил его - кто он и
зачем тут. Марик показал рукой на комнату справа и начал
свой разговор.
Алексей зашел в комнату и увидел девушку в длинном
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
565
зеленом пальто. То есть нет, она была в черном свитере и
джинсах. Но это была та девушка в длинном зеленом пальто с
двумя батонами, которые она прижимала к себе, как маленьких
детей. Она стояла у окна и смотрела вниз на двор.
Глаза у нее были синие-синие. Свет люстры падал на
волосы. Они сияли и были похожи на корону.
...Алексей откусил помидор. Он был такой аппетитный.
Его хотелось укусить. Сок брызнул на куртку. Куртка была
старая. Досталась от соседа. С соседями ему повезло. Они
попивали и дрались иногда, но были не жадные и не вредные.
«Не везет мне в картах, повезет в любви» - эта примета
сработала. Не повезло в жизни, зато повезло с теми, с кем живет
в одном доме...
Алексей понял, что вдруг улыбнулся. Надо же, ведь он
давно не улыбался. Как стал вспоминать о Лие, стал улыбаться...
...Они любили гулять по Коломенскому. Лия жила там
недалеко у своей двоюродной бабушки, или у подруги
двоюродной бабушки. Алексей никогда не мог понять этих
сложных многоярусных связей. Бабушка эта прошла всю войну,
курила «Беломор» по две пачки в день, могла пустить и крепкое
словцо в разговоре. Отличная была старуха. Оглядев Алексея, она
пустила его в коридор. Затем налила крепчайшего кофе,
пододвинула тарелочку с печеньем и спросила: «Вот расскажите
мне, есть ли такие телефоны, чтобы можно было без провода
разговаривать?». Алексей растерянно посмотрел на Лию. Та
захохотала. Оказывается, она рассказывала, что Алексей
занимается электроникой, разрабатывает новые виды связи, хочет
заниматься связью с космосом. Бабушка Фрида продолжала
огорошивать его своими вопросами про инопланетян и летающие
тарелки, про телепортацию и левитацию. Она читала все на свете.
Всем на свете интересовалась. Но главное - она дала Лие ключи
от комнаты своего соседа, который служил где-то на Севере.
Бабушка Фрида поливала у него цветы и иногда смахивала пыль
с мебели.
Эта комната стала называться «наша». Где Лия
встречалась с Мариком, Алексей не спрашивал. Как и Лия не
спрашивала про Веру, о которой все знала от того же Марика.
Он любил иногда вставить что-нибудь: «Ну, Вера-то тебе
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
566
пуговицу не могла что ли пришить? Что-то она плохо за тобой
смотрит...». Лицо Лии становилось в этот момент отчужденным.
Она начинала щуриться, смотреть в сторону. Сердце Алексея
щемило. Но оставить Веру было невозможно. Точнее -
СОВСЕМ оставить. Ведь он практически с ней не виделся.
Только на занятиях...Оставить Веру было невозможно, как и
сказать Марику, что его девушка, та самая, на которой он хоть
завтра бы женился, это ЕГО, Алексея, девушка. И ее синие
глаза, и ее волосы, похожие на корону, и ее впадинка на горле, и
нежные тонкие руки, и голос, грассирующий и неспешный - все
это не Марика, а его, Алексея...
...Все началось странно. Марику нужно было куда-то
бежать после того телефонного разговора в коридоре. Он
пообещал вернуться, но так и не вернулся. Было два часа ночи.
Метро не работало. Денег на такси у Алексея не было. Он как
дурак, просидел возле Лии до двух ночи. Она расспрашивала его
про институт, про друзей, про их дом в деревне. Они говорили
про всякую ерунду. Про то, как в детстве боялись зубного. Про
запах микстуры от кашля. Про страхи и пристрастия. Про то, как
не любят сдавать экзамены.
«Два часа ночи», - сказала Лия. В комнате, в которой они
сидели уже кто-то спал на кресле. На кухне продолжали играть
на гитаре. Только слушающих осталось двое. Хозяйка квартиры
не показывалась. Лия вдруг встала и начала собираться. Они
вышли на улицу. Было начало весны. Лия сказала, что очень
любит это время.
Вот так в начале весны все и началось...
***
...Я Не-лепый, я Не-уклюжий, повторял Алексей,
перешагивая лужи. Я Не-счастный. Он забыл это Не добавить. Я
Не-счастный. У меня нет моей части. Моей частью была Лия.
Рядом с ней я был с-частлив. Я был целый и нужный.
Весь март тогда прошел как один день. Голова от любви
кружилась. Мир съежился и стал размером в одну маленькую
девочку, которую все вокруг звали Белкой. Белка училась в МГУ.
Она изучала литературу. Хорошо знала немецкий. Даже этот
резковатый язык звучал у нее мягко и приятно. Алексей любил,
когда она что-то шептала ему по-немецки. Они валялись на
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
567
полковничьем диване. Потом выяснилось, что сосед был не
полковник, а геолог. Но им нравилось представлять, что этот диван
был военный, служилый, они даже придумали обращаться к нему:
«Товарищ командир». Лия громко командовала: «Ррр-
раздвигайсь!». Диван раскладывался, и начиналась любовь. Время
останавливалось. Было хорошо, хорошо, хорошо, хорошо...
Про Марика они никогда не говорили. В этом они тоже
были схожи. Умели не говорить о том, о чем, не хотели. Алексей
принял это. Однажды он попытался что-то начать - предложить
поговорить с Мариком, объяснить. Лия приложила свой
тоненький бледный пальчик к его губам и сказала: «Т-ссс...». На
этом все и закончилось. Часы свиданий назначала она. Она
оставляла записки в почтовом ящике своей бабушки Фриды.
Алексей ездил к этому ящику каждый день. У него ключик от
ящика жил вместе со связкой ключей от дома. Однажды он
потерялся. Колечко сломалось, и ключик упал. Алексей был готов
заплакать...Таинственным образом ключик нашелся. Он
преспокойно валялся в кармане пиджака. Все бы ничего, ну
оторвался он и застрял в кармане. Но Алексей никогда не клал
ключи в карман! Боялся, что подкладка прорвется. Все эти
странные случаи Лия обожала и часто их перебирала в разговоре.
Им снились общие сны. Они случайно встречались на улице. Они
вместе произносили слова. Они были ОДНО.
...Я НЕ-счастный, не-счастный, не- счастный, повторял и
повторял Алексей, идя к своей Голгофе - к компьютеру.
Бедная тетя Паша, она все думала, что жизнь мне
сломала. Не она сломала, а девочка эта с синими глазами,
которая приложила свой бледный пальчик к моим губам и
велела замолчать.
...В мае Лия уехала к родным в Гродно. Алексей дернулся
к ней. Приехал в Гродно, не зная адреса. Бродил по городу два
дня. Заночевал у какой-то бабульки, с которой на автовокзале
познакомился. Но Лию так и не встретил.
Вернулся домой, потерянный и усталый. Решился и
позвонил Марику. Алла Марковна ответила, что Марик в Риге
вместе со своей девушкой. «С девушкой?» - переспросил
Алексей, во рту стало сухо- сухо. - «Ну не с дедушкой же», -
хохотнула Алла Марковна.
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
568
Ревность тогда чуть не задушила.
Он поехал в деревню и перекопал весь огород. Бабушка
нарадоваться не могла и все в глаза заглядывала: что же такое с
внуком? Откуда такое пристрастие к работе в поле.
Но как вернулся, сразу поехал на Коломенскую. Хотя
клялся себе, что все, что никогда...
В ящичке лежала записка: «завтра в семь на Таганке, на
нашем месте».
И все пошло по-старому...В июле Лия уехала, уже не
сказав, куда и с кем. Марик тоже исчез. А Вера после
последнего экзамена позвала его к себе в комнату в общежитии.
Ее соседки разъехались, она осталась одна.
Алексей подумал, подумал и поехал.
С Верой было хорошо и спокойно. Она никуда не
уезжала, не торопилась. Не исчезала. Не говорила загадками. Не
замолкала посреди разговора. Не смотрела странно, когда он
вдруг рассказывал про всякие комсомольские дела. Они его не
волновали, но это была жизнь и обычная, привычная жизнь.
Никого в его группе эти разговоры не пугали, а Лия почему-то
смотрела испуганно и особенно внимательно ему в глаза. Потом
вздыхала, прижимала его голову к себе и шептала что-то по-
немецки. Если бы в эту минуту она приказала ему украсть,
убить, забыть всех своих родных - он бы, кажется, это сделал...
***
Все лето он провел с Верой. Они даже в Новокузнецк к ее
родителям съездили. Его там приняли как родного. Отец Веры
сводил его на охоту. Мама подкладывала в тарелку самые
вкусные куски. Старший брат научил его париться в бане. Спали
они с Верой в разных комнатах, но днем все уходили на работу,
и большая трехкомнатная квартира оставалась в их полном
распоряжении. На несколько дней они вдвоем сходили в поход.
Поставили палатку на берегу лесного озера, пекли картошку,
собирали грибы. Хорошее было время...
...Вера пришла на то свидание в голубом свитере. Он ей
очень шел. Алексей смотрел на ее лицо. Оно было бледное,
грустное. Говорить было не о чем. Он очень хотел спать. Хотел
есть. Хотел обратно в Жизнь. Было страшно спрашивать, что
будет со Светланкой, что, вообще, будет дальше ...
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
575
увести его от такого выбора. Но главное, главное, что он все -
таки это сделал. Он пошел к камере хранения Ленинградского
вокзала. Набрал названные строгой девушкой цифры. И
вытащил из ящика старый обшарпанный чемодан.
На следующий день он пришел в институт с большой
спортивной сумкой. «Что там?» - строго спросил вахтер.
Больше всего хотелось сказать ему грубо: «Не твое дело,
сволочь», но Алексей услышал от себя другое: «Да вот собрался
вечером в волейбол с друзьями»…
Эта версия была повторена затем Лобову, Сансанычу и
всем желающим узнать, что за сумка.
А потом почти две недели по листочку книжка,
перекочевавшая в нижний ящик стола, была скопирована на
огромной копировальном аппарате, занимавшем почти всю
каморку в подвале здания. Заведовал аппаратом Игорь
Дедюхин, тихо спивающийся пятидесятилетний дядька,
которого все звали просто - Гарик. Алексей так примелькался за
эти две недели, что Гарик даже не заходил, пока он копировал
свой чертеж…Вот куда было девать бесчисленные копии одно и
того же чертежа? Алексей придумал рвать их и выбрасывать
в туалете…
Вообще, все сделанное, вся эта суета, «гениальные»
шпионские ухищрения - все это потом показалось таким
детским, нелепым… Тогда же…Тогда почти две недели жил в
лихорадке. Каждый день в разных местах встречался он то со
строгой девушкой в очках, то с похожей на монашку теткой с
лицом землистого цвета, в платке и длинной черной юбке, то с
мужиком с длинной окладистой бородой…Разные лица,
молчаливые люди - все без имени. Только быстрый взгляд и
номера «Юности», завернутые в газету. А в них те листочки, что
с величайшей предосторожностью доставал из стола в
обеденный перерыв, пока все убегали в буфет, засовывал в
свернутый рулоном чертеж, разрешенный к копированию…
В пятницу вечером все было закончено. Осталась
обложка. Ее, как самую незначительную часть книги, Алексей
оставил на «потом». Но все получилось. И пришло чувство
облегчения. Он поймал себя, что за две недели ни разу не
почувствовал себя усталым, не помнил, что ел, почти не спал и
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
576
не разговаривал с Верой.
...Алексей вспомнил, что когда в тот день он вышел из
института, то вдруг решил купить вина, торт - и устроить
маленький праздник. В большом гастрономе на углу была дикая
очередь в кассу. Алексей плюнул и отправился на вокзал.
***
...Около двери мяукал кот. Соседка постоянно
притаскивала котов и кошек разных мастей. Алексей научился
не замечать их, переступал через спящих тут и там, когда шел в
туалет и на кухню. Коты и кошки были такими же участниками
целлулоидной пленки, которую он много лет смотрел вместо
своей жизни.
Коты и кошки, судя по всему, относились к нему так же.
Но один - страшненький облезлый рыжик - почему-то
настойчиво просился в дружбу, мяукал под дверью, старался
остаться в комнате Алексея подольше, и постепенно Алексей
привязался к этому существу, насколько он мог вообще сейчас к
кому-нибудь привязаться.
Кот пролез в дверь, потерся у коленей Алексея,
запрыгнул на стул, свернулся на валяющемся там свитере
клубочком и задремал. От этой картины веяло таким забытым
уютом и покоем, что в душе опять все сжалось, на мгновение
сквозь целлулоидную пленку пробралась в эту душную грязную
комнату теплая настоящая жизнь...
...Любовь с Лией каждый раз начиналась по-разному.
Уже вынимая записку из почтового ящика, Алексей начинал
предвкушать приключение. Никогда ничего не повторялось.
Хотя чаще всего любовь была в «их» комнате, на «их»
диване...Посередине комнаты стоял круглый стол. Сейчас таких
не делают. Такие столы были популярны в годах 50-х. Над ними
вешали абажуры с бахромой. Семья вместе обедала и ужинала,
играла в лото и читала вслух книги. Однажды Лия притащила
странную книгу на немецком языке. Сказала, что на самом деле
она написана на французском. После любви, в которой было
очень много нежности и ласки, она совершенно голая сидела на
полу, потягивая вино «Изабелла» - она любила это вино за
привкус виноградной кожицы. Сидела и вслух читала эту книгу.
Алексей слушал немецкую речь, ничего не понимал, но все
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
577
равно было хорошо. Вдруг Лия начала переводить...
«Ласковые пальцы наставницы начали щекотать мои
соски, а ее язычок проник мне в рот». ...» Ласкайте меня,
ласкайте скорее! Я буду лежать в твоих объятиях, Жюльетта, и
целовать тебя, наши губы сольются, наши языки сплетутся. Мы
высосем друг друга до самого дна».
Все это было так странно и так подействовало на Алексея,
что он вдруг сполз с дивана и начал целовать Лию в шею, в грудь,
в живот. Она уворачивалась и продолжала читать вслух все эти
изысканные непристойности то на немецком, то переводила на
русский. Алексей уже в каком-то полубреду распял это тело,
такое нежное и податливое, такое ЕГО - и долго входил в него,
измучившись вконец, рухнул прямо на Лию и услышал ее
торжественный голос: «...несчастные угнетенные евреи
вспомнили химеры отцов только тогда, когда вновь обрели
свободу. После этого новые вожди начинают петь старые песни,
но, к сожалению, их проповеди не подтверждаются деяниями:
евреи, заявили эти новые вожди, будут процветать до тех пор,
пока останутся верны заветам Моисея!».
Это было так смешно, что они хохотали всякий раз, когда
вспоминали об этом. У них даже была своя шутка-пароль
«Ну что, как там несчастные угнетенные евреи?». Особенно
забавно было вспоминать об этом при ком-нибудь другом.
Иногда они встречались в компаниях. Там бывал и
Марик. Видеть их вместе Алексею было нелегко. Лия это
замечала и старалась то коснуться рукой, то нечаянно погладить
по голове, а иногда вдруг начинала шутить так, чтобы было
понятно только Алексею.
Марик смотрел в этот момент задумчиво, как будто
догадывался о чем-то, но никогда ничего не спрашивал, и все
шло своим чередом...
...Кот продолжал спать на стуле, Алексей поначалу хотел
выдернуть из-под него свой свитер, но потом пожалел и не стал
дергать этого тихого наглеца. Его настойчивая привязанность к
Алексею грела, если честно. Пожалуй, никому он больше не был
нужен. Да и ему тоже никто не был нужен. А вот - пришел кот,
лег рядом, и выгонять не хочется...
Лия любила носить его рубашки. Они на ней смотрелись
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
578
платьями. В такой рубашке прямо на голое тело она могла
выйти на кухню, сварить кофе, пожарить хлеб и вернуться с
подносом в «их» комнату. В такие минуты была иллюзия их
общей семьи.
Однажды Алексей все же решился спросить: «А что у
тебя с Мариком?» и услышал: «Мы поженились...». Это было
очень больно. Он даже не ожидал.
Молча собрался тогда. Хлопнул дверью и решил, что
это конец.
Неделю мучился, а потом все же поехал к почтовому
ящику. Там лежала записка: «У Альшицев в 6».
Он поехал к друзьям Лии, которые жили в одном из
арбатских переулков. Два брата - один художник, другой -
физик. Некрасивый стеснительный, какой-то неопрятный
художник Женя и подтянутый, спортивный красавец Илья.
Самое странное, что они были близнецами! Но не
однояйцевыми, как любил говорить Женя. Вместе с ними жила
их бабушка, родители мотались по экспедициям - они были то
ли археологами, то ли геологами. Квартира была полна разных
диковин, и люди там тоже были диковинными.
Лия очень любила Альшицев. Алексей немного ревновал
к Илье, но потом ему объяснили, что Илью интересуют
мальчики. Это тоже было диковинно, но все, что было связано с
Лией, казалось правильным и необыкновенным.
Марик тоже ходил к Альшицам. Он спорил с
диковинными людьми, что-то говорил о правах человека, о
Натане Щаранском, об обретении корней. Лия слушала его
очень внимательно, смотрела во все глаза, но иногда, Алексей
видел, видел!!!! - иногда ей становилось скучно, она поднимала
глаза на него, и в них мелькало что-то такое бесовское, что не
давало ему покоя потом. Даже с Верой, даже когда Лии не
стало, он часто вспоминал этот взгляд, чувство, которое
пронизывало его внезапно.
В тот вечер, когда они снова встретились после той
молчаливой ссоры, у Альшицев было особенно много людей.
Было даже несколько совсем диковинных - в черных шляпах, с
длинными завитками у висков, в белых носках. Лия, выйдя к
нему в коридор, шепотом сказала, что они приехали из Литвы.
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
579
Алексею было все равно, кто откуда и зачем приехал, ему
больше всего хотелось прижать эту мучительницу к себе, унести
на «их» диван, и чтобы снова было все, как всегда...
Лия была в черном платье. Оно очень ей шло. Лия была
худенькая, маленькая, но грудь была полной и округлой. Платье
это подчеркивало.
Алексей ужасно соскучился. Лия ходила рядом, она была
такой красивой, такой зовущей, и она была не его. Марик сидел
в кресле, уткнувшись в какую-то огромную книгу, и что-то
увлеченно расспрашивал у самого седого из литовских гостей.
Лия ушла на кухню варить кофе.
Женя спал в своей комнате. Илья разговаривал по
телефону. Квартира была путаная, огромная. В ней даже имелся
чулан, о котором со смехом рассказывали хозяева. Чулан -
комнату без окна. В нем хранились старые безногие стулья,
тазы, банки - всякий хлам.
В этот чулан Алексей затащил Лию. Задрал ей платье и
жадно воткнулся в СВОЕ, мягкое, горячее, родное. Лия тяжело
дышала, шептала что-то тревожно, но льнула, ласкала его,
постанывала.
Они вышли из чулана и столкнулись с Мариком. Марик
отвернулся и ушел в комнату. Алексей было решил, что это все -
с надеждой посмотрел на Лию: ну что, пойдем отсюда? Но
вдруг услышал голос Марика: «Белка! А кофе твой где? Ты
обещала кофе...».
Лия растерянно посмотрела на Алексея, опустила голову
и пошла варить кофе.
...Надо было взять ее тогда и увести. И не было бы этой
комнаты, этих грязных окон, этой невыносимой пустоты и
тяжести в душе. Не было бы потерянной Светланки, 7 лагерных
лет, страха, одиночества, обид, предательства, неустроенности и
беспомощности. Рядом с Лией Алексей бы не сдался, рядом с
ней все казалось нужным и понятным.
А Вера? Ведь с Верой тоже было хорошо. Да, с Верой
тоже было хорошо. Но счастья не было...Потому что. А вот
почему - этого Алексей не знал.
...В разговоре с ним тетя Паша часто вспоминала тот
день. Сокрушалась, сетовала, а потом садилась на стул, клала
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
580
руки на колени и долго-долго сидела молча, глядя перед собой.
Ей не давало покоя, что не хотела она зла-то, не хотела, а такое
зло совершила - хорошего человека, мужа, отца маленькой еще
совсем девчушки по ее вине отправили в тюрьму...
Хромченко, который 1-й отдел возглавлял, все он, он,
будь неладен...Тетя Паша прибавляла крепкое словцо и имя
Хромченко - Геннадий переиначивала так, чтобы вся дерьмовая
сущность этого скользкого, всеми в Институте ненавидимого
толстяка с маленькими свиными глазками на заплывшем лице,
выползала наружу.
В тот день тетя Паша должна была уйти пораньше - у
соседки ее свадьбу дочке играли. Тетя Паша была голосистой,
бойкой, ее любили на всяких пиршествах. Она заводила
частушки, знала всякие старинные правила, приметы и, вообще,
так звонко кричала «Горько!», что весь стол обычно
подхватывал, и становилось ясно - свадьба удалась.
Она уже договорилась со своим начальством обо всем,
прикинула, что если сумеет улизнуть в 4, то к 6 доберется до
дома - там как раз только все начнется.
Уже и размечталась, как нарядится в свое коричневое
платье кримпленовое, и туфли у нее были подходящие, но тут
начальник ее - Павел Сергеевич, мужик немногословный,
спокойный, положительный, всегда можно с ним договориться -
подошел к ней и спросил: «Паш! А кто в подвале убирается, где
аппарат стоит? Ты?».
В подвале этом никто не убирался. Тетя Паша с Люськой
рыжей, известной шалавой, так и не договорились, чья это
территория. Так, раз в неделю выгребали оттуда мешки с
мусором, а чтобы убираться - такого и не бывало.
Тетя Паша промолчала тогда.
«В общем, - чтоб сегодня полный порядок там был», -
сказал Пал Сергеич. И так сказал, что стало понятно - порядок
должен быть во что бы то ни стало.
Это означало, что на свадьбу тетя Паша попадет не
раньше 9, когда все уже будут пьяные и веселье, считай,
закончится. Игорь этот, пьяница, никогда пепельницы за собой
не выкинет, да и окурки свои тушит прямо в горшки цветочные,
и еще лучше - в стакане с чаем они у него плавают, - раньше 6
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
581
точно не уйдет, его дома никто не ждет. Он туда и не торопится.
А убирать в этой помойке при нем - бесполезно. С утра
проверка будет, начальство должно увидеть - приказ выполнен.
Ох, тетя Паша и злая тогда была. И на Игоря этого, и на
Пал Сергеича, а больше всего на себя, что не ушла на полчаса
пораньше, а остановилась с Тамаркой-буфетчицей поболтать,
похвастать про свадьбу.
...Через много лет она все эту Тамарку вспоминала. Вот,
говорила, не пойди я тогда к ней колбаски домой купить
копченой (больно хорошая колбаса в буфете была), все бы иначе
повернулось...
...Алексей задумался. Неужели дело в той колбасе?
Любовь к копченой колбасе сломала его жизнь...Боже, как
нелепо и жутко звучит...
В этих мыслях даже образ Лии немного померк. Она как
будто отодвинулась, покрылась туманом, сосущая боль в сердце
притупилась. Захотелось лечь спать и долго не просыпаться...
Тетя Паша убрала дедюхинскую каморку. Вынесла
мусор. Вернулась за шваброй и ведром и решила посмотреть,
что за агрегат такой, охрана которого позволяла здоровому
мужику целыми днями пить чай (а последнее время и водку),
курить и болтать с приходящими к нему инженерами. Она
осмотрела его. Кнопки, кнопки. Ящичек какой-то. Как
выдвигается непонятно. Видимо, Дедюхин не совсем зря свой
хлеб ел. Так, а сверху крышка. И она, небось, тоже от кнопки
какой поднимается...Тетя Паша попробовала крышку
приподнять. Она приподнялась! Это было удивительно и очень
приятно. Вот, смогла же справиться с этой загадочной
зверюгой! Под крышкой лежал листок. Тетя Паша листок
вынула. Забыли, наверное. Решила положить на стол. А вдруг
слетит от ветра, когда дверь откроют. Важный листок какой-то.
Зря не стали бы его в этот аппарат класть.
Она подумала и решила, что надо отнести его Пал
Сергеичу. А он уже сам решит, что с этим важным
листком делать.
Поднимаясь по лестнице, тетя Паша столкнулась с
Хромченко и даже обрадовалась. Вот ему-то она листок и
отдаст. Он такой важный, во всех комиссиях участвует и все
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
582
знает. Так этот листок и оказался у Хромченко.
Всего лишь листок. Обложка книги. Черным по белому:
«Александр Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ».
….Алексея забрали в воскресенье. Установить, кто был в
тот день в копировочной не составило труда. Гарика Дедюхина
тоже на всякий случай арестовали. Сансаныча Пашинцева
уволили. Правда, по собственному желанию. Завлабом
стал Лобов.
...Когда Алексей вернулся, все было настолько по-
другому, что казалось невероятным. Невероятным были
журналы с полуголыми девушками, продающиеся рядом с
трусами и детскими игрушками. Мебельные магазины в
кинотеатрах. 12-летние мальчики-проститутки у гостиницы
«Интурист». Невероятным было и то, что «Архипелаг ГУЛАГ»
можно было купить в книжном магазине.
Алексей ходил по городу, не узнавая его и не понимая, как
он будет жить в этом городе - таком жестком, неприязненном к
новичкам, ощетинившемся и готовом к отпору.
Тетя Паша пригрела его тогда. Пожалела - худого,
неприкаянного, никому не нужного. Вера разговаривать с ним
не захотела. Она была замужем. У нее родился сынишка. Не
простила она ему чего-то тогда. Вера была не злая, не
обиженная, а холодная и чужая. После того свидания в самом
начале следствия он ее и не видел больше. Писем она не писала,
новости о ней он узнавал через весточки Валюшки Личутиной -
их старосты. Еще в Институте в группе ходили шутки, что Валя
- маленькая серая мышка, серьезная, даже нахмуренная какая-то
постоянно - влюблена в Алексея. Только ему она не ставила
пропуски, не получив справки. Только ему разрешала
опаздывать на первые пары, и только его она пригласила
однажды к себе в гости на день рождения. Алексей пришел.
Вместе с Лией. Так получилось.
В тот день они встретились в Коломенском, было
ветрено, сыро. Он пошутил, что мог бы сейчас поедать
именинный пирог, но вынужден разгуливать под дождем,
потому что ...Лия закрыла его рот ладошкой и спросила: «А что
за именины? И почему мы еще не там?». Вот так они и
очутились в уютной квартире в большом сталинском доме где-
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
583
то на Автозаводской. Вместе с Валей жили ее мама, бабушка,
тетя, кажется, была еще старшая сестра. Дом было полон
женщин. Все они были молчаливы, серьезны, немножко
нахмурены, но гостеприимны и доброжелательны. Кажется,
только кот был в этом доме мужского рода. Да! Точно! У Вали
был рыжий здоровенный кот. Лия тотчас же затащила его к себе
на колени и так и не отпускала целый вечер. Она очень любила
всякое зверье. Даже мышей не боялась, как положено было
девочкам. Зверье это чувствовало и ластилось к ней, выделяя
сразу из всех гостей.
Валя, тогда как будто даже обрадовалась Лие. Алексей
всех тонкостей не разобрал. А сейчас он понял, что Лия
означала для Валечки, тайно сохнущей по долговязому и не
особенно красивому однокурснику, только одно: Вера не имеет
на него монополии. Значит, шанс есть.
Как-то раз они с Лией встретили Валю в метро. Она шла,
повесив голову, очень грустная и неприкаянная. Лия окликнула
ее. Они постояли, помялись. Говорить было не о чем. Валя
пошла дальше. Лия и Алексей торопились к Альшицам на
Арбат. Но внезапно Лия повернулась и побежала вслед за
Валей. Догнала ее, пыталась зазвать в гости вместе с ними. Это
она потом рассказала. Валя наотрез отказалась.
Валюшка писала ему в лагерь нечасто. Исправно
поздравляла со всеми праздниками. Даже с Днем конституции.
Присылала открытки. На Новый год однажды от нее пришла
большая посылка с консервами. В ней было и письмо, где Валя
сообщала о новом замужестве Веры.
...Странно, а почему он не позвонил Вале ни разу эти
годы? Ведь она не прогнала его тогда...
Ноябрьский вечер был ужасно холодный. Алексей сел в
метро на Кольцевую и катался в вагоне несколько часов. В его
квартире жили чужие люди - отец, пока он был в лагере,
совершил родственный обмен и уехал жить в домик где-то под
Тулой. Это сказала ему соседка у подъезда. Очень она осуждала
новую жену отца. По ее словам, та, устроившись работать на
бензоколонку, запила, загуляла. Отец очень сдал, постарел. А
когда эта королева бензоколонки умудрилась еще и в какой-то
«криминал вляпаться», от греха подальше уехал в деревню.
О.В. Стукалова / O.V. S ukalo a
584
Отец ни разу не написал Алексею. Искать его было
бесполезно. Желания тоже особенного не было. Оставались
материны родственники в Воронеже. От них в лагерь иногда
приходили открытки. Жили они тесно, да и бедновато. В
молодости Алексей не стремился родниться, странно было бы
сейчас свалиться им как снег на голову.
Оставалось одно: устроиться куда-нибудь на стройку и
поселиться в общежитии до выяснения своих прав на прописку.
Он катался по Кольцевой в полудреме. Сменялись лица,
пальто и куртки стоящих перед ним людей. Все это было, как во
сне или в плохом кино. Кадры чередовались, но ничего не
трогало...
К Вале он потащился, потому что больше было не к кому.
Ни один человек из его прежней жизни не интересовался его
судьбой. Никто не захотел прислать ему хотя бы пару слов.
Дверь открыла сама Валя. Горло ее было замотано
шарфом. Она еле говорила. Махнула рукой и прошипела:
«Ангина! Не подходи близко...».
Супом и котлетами из моркови его покормила Валина
сестра. Никто ни о чем не спрашивал. Просто поставили тарелку
и положили еды. По радио шла какая-то передача. Время от
времени Валина сестра замирала и качала головой недовольно.
Валя слабо позвала из комнаты: «Леш!». Алексей запихнул в рот
кусок хлеба, котлету и картофелину и с набитым ртом зашел
в комнату.
«Это тебе», - сказала Валя и протянула книжку.
Книга была на немецком языке. Алексей смог разобрать
фамилию автора - де Сад...
...Рассказа Вали был не очень подробный, а ему хотелось
деталей, подробностей. Но расспрашивать бедную Валентину,
которая еле-еле держалась, у нее стала подниматься
температура, горло разболелось неимоверно - расспрашивать ее
было бы жестоко.
Подробный рассказ оставили на потом. Алексею
постелили на кухне. Он лег в спальный мешок и заснул
мгновенно.
Утром проснулся от шумного разговора. Понял, что
сестра выговаривает Вале за него. Чем именно она была
