R. Gary „europietiško auklėjimo” norminis vertimo ekvivalentiškumas

АУРЕЛИЯ ЛЕОНАВИЧЕНЕ Каунасский технологический университет Университет Витаутаса Великого Р. ГАРИ ЕВРОПЕЙСКОГО ВОСПИТАНИЯ НОРМАТИВНАЯ ЭКВИВАЛЕНТНОСТЬ ПЕРЕВОДА Ежегодно в Литве издается все больше переводов художественной и нехудожественной литературы. Переводы художественных текстов открывают читателям различные культуры, создают преемственность эстетической мысли в иной языковой среде. Язык переводных текстов развивает языковое чутье читателей, особенно детей и подростков, их понимание стиля, поэтому перевод художественных текстов — прежде всего культурное, а уже затем коммерческое предприятие. Это утверждение подтверждает мысль литературоведа Витаутаса Кубилюса, высказанная на учредительном собрании Центра переводчиков: решающее влияние на литовское мышление и возможности литературного самовыражения оказали не оригинальные, а переводные книги1. В 2008 году в Университете Витаутаса Великого состоялась международная научная конференция «Ромен Гари — человек Восточной и Западной Европы: писатель-резистант, лирический шутник, провидец», посвященная творчеству Р. Гари (Э. Ажара), одного из самых выдающихся французских писателей XX века. Литературоведы и критики из разных стран (Д. Беллос, Н. Гелас, Н. Роктон, В. Скрупскелите и др.) обсудили самобытный стиль произведений Р. Гари, разнообразие тем, жанров и мотивов, актуальность его творчества в современном обществе2. Творчество писателя не осталось незамеченным и литовскими издателями, которые за довольно короткое время поспешили выпустить переводы многих его произведений: «Жизнь впереди» (La vie devant soi), 1992, 2008, 2009; «Обещание на рассвете» (La promesse de l’aube), 1999, 2009; «Европейское воспитание» (Éducation européenne), 2001; «Дальше ваш билет недействителен» (Au-delà de cette limite votre ticket n’est plus valable), 2008; «Свет женщины» (Clair de femme), 2009; «Воздушные змеи» (Les Cerfs-volants), 2010 и др. В этой статье рассматривается перевод первого романа, прославившего писателя, «Европейское воспитание», дошедший до литовских читателей одним из 1 Kubilius V. 2003: Vertėjai kelia didelę kultūros naštą. Kalba, pasakyta per steigiamąjį Vertėjų centro susirinkimą. – Literatūra ir menas, 2003 11 07. 2 Подробнее об этом см. «Труды и дни» 51, 2009, 61–249. A. LEONAVIČIENĖ. R. Gary Europietiško auklėjimo norminis vertimo ekvivalentiškumas 257 первые (несколькими годами ранее был опубликован перевод книги Жизнь впереди). Цель исследования — проанализировать нормативную эквивалентность перевода этого романа объемом 227 страниц и, сопоставив его с оригиналом, установить, позволил ли перевод Алгирдаса Кранчюкаса семантически и стилистически эквивалентно заговорить с литовскими читателями Р. Гари в «Европейском воспитании» — передать эстетическую коммуникацию текста и особенности индивидуального художественного стиля. Исходя из этой цели и выбрав в качестве объекта исследования языковое воплощение упомянутого произведения и его перевода, ставятся следующие задачи: 1) теоретически рассмотреть эквивалентность текста перевода и один из ее видов — нормативную эквивалентность перевода; 2) изучить исследуемый материал (текст перевода и оригинала) с точки зрения нормативной эквивалентности, собрать данные анализа, оценить их количественно и качественно; 3) проанализировать и обобщить результаты исследования. Исследование проводилось с применением сопоставительного, количественного, лингвистического и описательного методов анализа. Теоретическая часть статьи опирается на фундаментальные и новейшие труды представителей различных теорий перевода (Э. Найды, В. Коллера, П. Ньюмарка, Б. Осима, М. Бейкер и др.), исследователей стилистики (К. Жуперки, В. Жилинскене и др.), специалистов по культуре речи (А. Пупкиса, Р. Милюнайте и др.). Актуальность исследования обусловлена большой популярностью произведений Р. Гари в Литве, значительным вниманием литературных критиков к творчеству и языку этого автора, необходимостью стимулировать развитие критической мысли о переводе в стране и повышать качество перевода. 1. ОБЩЕЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ОБ ЭКВИВАЛЕНТНОСТИ ПЕРЕВОДА В теориях перевода предпринимаются попытки установить и определить критерии хорошего перевода, соответствующего тексту оригинала, поэтому неизбежно возникает вопрос эквивалентности перевода. Представление об эквивалентности зависит от того, что в той или иной теории перевода считается единицей перевода и его объектом, как трактуется процесс перевода, какова его цель и какой философской позиции (Аристотеля или Платона) придерживаются при рассмотрении языка. Теория закономерных соответствий (И. И. Рецкер), имевшая давние традиции в Литве, и теория перевода, основанная на структурной лингвистике (А. В. Фёдоров, Ж. Мунен, В. Коллер и др.), считали равноценным такой перевод, в котором отдельные языковые единицы эквивалентно переведены с языка оригинала с учетом особенностей культуры перевода и стиля текста. В упомянутых теориях перевода равноценность текста понималась как сумма всех эквивалентных единиц текста перево- 258 KALBOS KULTŪRA | 83 да. Структуралистский подход к переводу не всегда позволял передать смысл и дух всего текста, его дополнительные значения и создавал опасность чрезмерно формализованного перевода. Создатель теории динамической эквивалентности перевода Э. Найда, подчеркнувший важность семантических компонентов и теоретически обосновавший трансформационную модель перевода и метод компонентного анализа, полагал, что эквивалентный перевод — это текст, передающий оригинал с помощью максимально близких естественных эквивалентов прежде всего семантически, а затем стилистически, с учетом адресата и его реакции (1989: 229–231). Несколько иначе эквивалентность перевода определяется в ситуационной теории перевода: эквивалентность оригинала и текста перевода основывается на эквивалентности языковых ситуаций в разных культурах, при этом учитывается важность языковой и неязыковой (экстралингвистической) ситуации (Ж.-П. Вине, Ж. Дарбельне, В. Г. Гак, Дж. К. Кэтфорд). Представители социолингвистической теории перевода (М. Пернье и др.) исходили из того, что исторические и социальные условия языка участников коммуникации, а также коды речи различаются, поэтому для достижения равноценности оригинала и перевода необходимо стремиться к совпадению социальных кодов сообщения, то есть к тому, чтобы читатель правильно понимал и распознавал перевод. Эквивалентность перевода в этой теории основывалась на тождестве социальных языковых кодов. Интерпретативная теория перевода (М. Ледерер, Д. Селескович и др.), в отличие от предшествующих теорий перевода, основанных на аристотелевской теории знака и рассматривающих перевод как движение от средств к цели, опиралась на герменевтическое понимание языка и считала язык творческой деятельностью (логос) в платоновском смысле; поэтому перевод трактовался как интерпретация и воссоздание текста. Представители этой теории поднимали и продолжают поднимать (Ф. Израэль, Ф. Эрбюло) вопросы эквивалентности перевода, значимости смысла текста и интерпретации текста. Они полагают, что эквивалентный текст перевода — это текст оригинала, переданный с помощью когнитивных и эмоциональных эквивалентов (Lederer 1994: 50–55). Иное понимание эквивалентности перевода предложила коммуникативная теория перевода (О. Каде, П. Ньюмарк и др.). Ее представители как бы заново разделили все теории перевода на две группы: а) семантические теории перевода, в той или иной мере испытавшие влияние теоретических идей Э. Найды, и б) коммуникативная теория перевода. В последней эквивалентность оригинала и текста перевода связывается со стремлением к эффективной коммуникации, каналом связи между адресатом и адресантом, позволяющим уточнять значение текста и учитывать вероятную реакцию адресата, принадлежащего к определенной эпохе и обществу. Такая позиция показывает, что в коммуникативной теории перевода равноценность в большей степени основывается не на семантической, а на A. LEONAVIČIENĖ. R. Gary Europietiško auklėjimo norminis vertimo ekvivalentiškumas 259 риторической эквивалентностью. Аналогичный подход используется и в других прагматических теориях перевода, в которых внимание уделяется внутренней и внешней реальности текста, различным уровням контекста: а) контексту обстоятельств коммуникации, б) ситуационному, в) интерактивному, г) эпистемическому и др. контексту. Эквивалентность перевода в этих теориях определяется определёнными прагматическими критериями; например, в теории перевода скопоса (К. Райс, Х. Й. Фермеер и др.) основу эквивалентности перевода составляет достижение цели оригинального текста. Какой бы разнообразной ни была трактовка эквивалентности текста в теориях перевода, текст всегда реализуется посредством определенных языковых средств. Поэтому неизбежно возникает вопрос о качестве языка. В работах по критике перевода часто рассматриваются вопросы уместности языковых и стилистических средств (стиля, жанра), соблюдения норм литературного языка, целесообразности и уместности выбора социального языкового кода и т. п. Современная критика перевода, оценивая общую эквивалентность текста перевода, изучает весь текст, его цель, коммуникативное содержание, прагматические аспекты, социокультурный контекст, семантическое содержание перевода и качество языка. Это позволяет объединить несколько видов эквивалентности текста перевода: 1) содержательную, 2) функциональную, 3) коммуникативную, 4) прагматическую, 5) ситуационную, 6) формальную, 7) нормативную (Leonavičienė 2010: 16–20). 2. НОРМАТИВНАЯ ЭКВИВАЛЕНТНОСТЬ — ОДИН ИЗ ВИДОВ ПЕРЕВОДЧЕСКОЙ ЭКВИВАЛЕНТНОСТИ Термин нормативная эквивалентность требует более подробного рассмотрения. Уже давно в теории перевода отмечается, что перевод текста — не просто языковое действие, что текст нельзя считать объективной данностью, а читателя — независимым субъектом. Цель перевода и, как утверждается в феноменологической философии, «интерпретации включает диалектический процесс, охватывающий интересы читателя и самостоятельность текста. Пожертвовать одним из полюсов этого континуума — значит не понять текст. <...> Однако задача интерпретации состоит не в попытке реконструировать мир текста, а в том, чтобы дать тексту заговорить в интересах читателя» (Mickūnas, Steward 1994: 173). Чтобы текст говорил с читателем и был правильно понят, переводчик должен пользоваться важнейшим средством — языком. Его использование не может быть хаотичным, самоцельным, не учитывающим закономерности системы языка перевода, нормы, тенденции употребления и языковые 260 KALBOS KULTŪRA | 83 стилистические и жанровые средства выражения. Соблюдение всех этих требований помогает наладить эффективную связь с читателем (адресатом), удовлетворить его ожидания, что, в свою очередь, обеспечивает нормативную эквивалентность перевода. Один из важнейших критериев нормативной эквивалентности перевода — соблюдение языковых норм. Одни языковые нормы кодифицированы (установлены учёными), другие — некодифицированы (определённые устоявшиеся правила и закономерности употребления языка — реальное употребление языка). Нарушение кодифицированных языковых норм считается ошибкой в языке перевода. Такие нарушения могут возникать под влиянием социолекта, профессионального диалекта, диалектов и чужого языка оригинала. Ошибки последнего вида — перенос элементов формального соответствия языка оригинала в текст перевода — рассматривал классик теории перевода Э. Найда. Опираясь на большой практический опыт перевода, создатель теории динамической эквивалентности утверждал, что элементы формального соответствия языка оригинала чаще всего появляются в тексте перевода, когда: 1) переводчики «принадлежат к другой языковой среде и недостаточно хорошо владеют языком перевода», поэтому, не зная структур языка перевода, неизбежно переносят в перевод знакомые им структуры языка оригинала; 2) переводчику может быть свойственна лингвистическая предвзятость: испытывая чрезмерное уважение к языку оригинала, «он старается включить в текст перевода слишком много формальных соответствий», поэтому «в результате такого перевода получается переводной текст»; 3) переводчик склонен к экзотике и отдаёт предпочтение языку оригинала, изучение которого потребовало больших усилий, поэтому, придавая особое значение форме и средствам выражения языка оригинала, он также переносит немало элементов формального соответствия (Nida 1989: 232). Упоминаемые Э. Найдой формальные элементы, или формальные соответствия, — это кальки на различных языковых уровнях, заимствованные из языка оригинала и не соответствующие нормам и узусу языка перевода. Нормативная эквивалентность перевода охватывает нормы не только литературного языка, но и отдельных стилей и их вариантов (подстилей, жанров). «Стилистическими нормами называют языковые привычки общества использовать средства и способы соответствующего функционального стиля в соответствующих сферах общения. Это внутренние, частные нормы литературного языка: они более детально дифференцируют этот язык, определяют сферы употребления его единиц» (Župerka 2001: 95). Стилистические нормы отдельных подстилей и жанров — это варианты норм того или иного функционального стиля, конкретная реализация варианта стилевой нормы. Нормы стилей, подстилей и жанров не так строги, как языковые нормы; они понимаются как тенденция к использованию определённых дифференциальных стилистических средств, более частотное количественное распределение маркированных и немаркированных языковых средств, определяющее стилистические особенности языка (Žilinskienė 2005: 28–44; Leonavičienė 2007: 85–96). A. LEONAVIČIENĖ. R. Gary Europietiško auklėjimo norminis vertimo ekvivalentiškumas 261 Требования языка всех функциональных стилей включают нормы употребления определённых лексических и грамматических особенностей. Лексическую стилистическую норму обычно легче определить, чем тенденции употребления грамматических форм, конструкций и типов предложений. Как утверждает L.-J. Calvet (1994), стили и речевые регистры не имеют отдельных синтаксических систем, поэтому в конкретной языковой реализации грамматические (морфологические и синтаксические) средства выбираются из общей системы языка, различаются лишь их отбор и частотность употребления. Более частые тенденции употребления или кодификацию стилистических норм отражают словари, грамматики, труды по стилистике и культуре речи. Соблюдение этих тенденций позволяет переводчику стилистически эквивалентно передать переводимый текст. И наоборот — несоблюдение частных языковых норм (стилистических требований) нарушает стиль текста, не позволяет достичь нормативной эквивалентности перевода, а со временем неосторожное изменение какой-либо частной языковой нормы может нанести ущерб всей системе литературного языка. О нормативной эквивалентности или неэквивалентности текста перевода можно судить по качеству языка всего текста или его значительной части. Так считает немецкий теоретик перевода W. Koller (2001), исследовавший нормативную эквивалентность перевода. По его мнению, нормативная эквивалентность — лишь один из типов эквивалентности текста перевода, позволяющих оценить общую эквивалентность текста. Вопрос нормативности языка перевода ставит и известный теоретик перевода M. Baker (1993, 1999). Применяя методы корпусной лингвистики и исследуя многоязычные корпуса, она установила, что тексты перевода нередко яснее, однозначнее оригинала и в большей степени соответствуют грамматическим нормам, чем тексты на языке оригинала. Качество перевода особо подчёркивает и итальянский теоретик перевода B. Osimo в книге Перевод и качество. Перевод в академической и профессиональной среде. Помимо множества других требований, он ставит перед переводчиками задачу сохранения авторского стиля, призывает переводчика внимательно оценивать грамматику и синтаксис текста, распознавать особенности орфографии и графического оформления и надлежащим образом передавать их в переводе (Osimo 2004; цит. по: Klioštoraitytė, Mažeikaitė 2009: 105). 3. НОРМАТИВНАЯ ЭКВИВАЛЕНТНОСТЬ ПЕРЕВОДА ИССЛЕДУЕМОГО ТЕКСТА ХУДОЖЕСТВЕННОГО СТИЛЯ Художественный стиль не является общественным языковым стереотипом, поэтому его отношение к нормам литературного языка и его частным нормам несколько иное. Индивидуальность, эстетическая функция языка иногда позволяют отступать от языковых норм, не соблю- 262 KALBOS KULTŪRA | 83 дая некоторые общепринятые правила употребления языка. К. Жуперка утверждает: «Индивидуальный стиль не нормируется. Нормы сферы художественной речи в целом трудно определить» (2001: 96). Как же тогда установить один из видов эквивалентности перевода текста — нормативную эквивалентность? Если ожидать её невозможно или нецелесообразно, значит ли это, что переводчики художественных текстов могут переводить как им заблагорассудится и, в отличие от переводчиков специальных текстов, не предъявлять к себе высоких требований в отношении владения языком? Ответить на эти вопросы помогает положение теорий перевода: переводчик не является автором самостоятельного текста, он должен передать стиль автора средствами другого языка, сохранив тот же стилистический уровень. Поэтому целесообразно отличать копирование экспрессивных средств языка оригинала, то есть стремление передать стиль автора и обогатить стилистические возможности языка перевода, от немотивированной неправильности в языке перевода: копирования грамматических структур иностранного языка, игнорирования семантики языковой единицы (единиц) и незнания языка перевода. Разумеется, неправильная речь может служить средством характеристики персонажа или выполнять иную функцию, поэтому в художественном тексте мотивированно могут использоваться иноязычные слова, диалектизмы, жаргонизмы, ругательства и т. п. При анализе языкового качества перевода всегда следует опираться на оригинал и оценивать, есть ли в конкретном месте и в тексте в целом сознательные отступления от нормы, выполняющие какую-либо стилистическую функцию. Если в оригинале таких отступлений нет, их не должно быть и в переводе. При исследовании того, в какой форме на литовский язык переведено произведение Р. Gary и какому языку оно учит читателя, Европейское воспитание, было обнаружено более пятидесяти ошибок литературного языка и стиля. Текст перевода исследовался с точки зрения нормативной эквивалентности, поэтому каждый ненормативный случай рассматривался в общем контексте произведения, сопоставлялся с текстом оригинала и ставился вопрос о его целесообразности. Обнаруженные языковые ошибки подразделяются на несколько групп: лексические, грамматические (морфологические и синтаксические) и стилистические. 3.1. Лексические ошибки перевода В исследуемом материале чаще всего встречались ошибки перевода и употребления лексики; на них приходится около 40 процентов всех замеченных языковых и стилистических неточностей (в примерах текста они выделены жирным шрифтом). При чтении перевода возникает немало вопросов о мотивах выбора ненормативной лексики (иноязычных слов, семантических калек, буквальных переводов). Непонятно, почему нормативные лексические единицы литературного французского языка переданы в переводе ненормативной лексикой: A. LEONAVIČIENĖ. R. Gary Europietiško auklėjimo norminis vertimo ekvivalentiškumas 263 (1) Он вытер ноги и библейским жестом показал их собравшимся и сказал, указывая огромным пальцем ноги на Добранского: – Видите... Я совершенно не виновен в смерти этого праведника! (81) Он вытер ноги, библейским жестом показал их присутствующим и сказал, направив на Добранского непомерно большой палец ноги: – Посмотрите... Ведь я не несу ответственности за смерть этого праведника! (103) (2) Партизан с перевязанной головой серьёзно сказал: – Мы будем строги, но справедливы. (52) Партизан с головой, обмотанной бинтами, серьёзно сказал: – Мы будем строги, но справедливы. (68) Французское существительное geste и словосочетание couverte de bandages стилистически нейтральны и в оригинале употреблены в стилистически нейтральной авторской (не персонажной!) речи. Поэтому использованные переводчиком иноязычные слова žestu и subintuota следует считать немотивированными: чтобы достичь стилистической эквивалентности оригинала и перевода, следовало бы выбрать нормативные лексические единицы: gestu или mostu и sutvarstyta или aprišta. Итальянский писатель и критик перевода Умберто Эко утверждает, что переводчику не следует пытаться «восстановить» оригинальный текст, улучшить его и занять место автора. Читая перевод, читатели должны чувствовать и видеть оригинал таким, каков он есть. «Если переводится бедное и плохо написанное произведение, пусть оно таким и остаётся, чтобы читатель перевода мог сам судить, чего стоит труд автора» (Eco 2003: 118). Лексически немотивированным можно считать и употребление интернационального слова дискретно: (3) Янек тихо кашлянул; тут же из кустов показался высокий юноша и направился к нему. Янек узнал его. (45) Янек кашлянул тихо; тотчас из кустов выступил высокий силуэт подростка и направился к нему. Янек узнал юношу. (59) (4) Дверь тихо закрылась. Юный Крыленко повернулся к отцу и миролюбиво начал: — Ну, не кричите так. Вы всех на ноги поднимете. Конечно, я очень рад вас видеть... (178) Дверь закрылась тихо. Юный Крыленко повернулся к отцу и примирительно начал: 264 KALBOS KULTŪRA | 83 — Ну, не орите так. Вы всех перебудите. Конечно, я очень рад вас видеть... (220) В «Словаре современного литовского языка» значение слова дискретный определяется так: «заслуживающий доверия, умеющий хранить тайну: Д. человек, поведение» (2000: 126). Оно обычно употребляется в литовском языке. Значение французского наречия discrètement шире, контексты его употребления разнообразнее: «незаметным образом, не привлекая внимания. Faire qqch. discrètement (ср. разг. En cachette, en catimini, en douce). Regarder discrètement qqn: украдкой. Faire discrètement allusion à qqch. <...> S’habiller discrètement. V. Sobrement. <...>» (Le petit Robert 1978: 550). Двуязычный Французско-литовский словарь указывает такие значения discrètement: «сдержанно, скромно; faire qch ~ делать что-либо тайком, тихо» (2004: 291). В рассматриваемых примерах перевода уместнее были бы обычные слова литовского языка, позволяющие семантически эквивалентно описать невербальную ситуацию: дверь закрылась тайком или тихо, а Янек негромко кашлянул или откашлялся. Один и тот же невербальный контекст языки описывают по-разному, используя свойственную им лексику. Содержание интернациональных слов, их значения в разных языках часто различаются, поэтому их нельзя механически переносить в текст перевода, не учитывая семантическое содержание и обычное употребление. В художественных текстах интернациональные слова часто оказываются слишком тяжеловесными, поэтому конкуренция исконных и интернациональных слов в общем употреблении, если они равноправны (то есть если нет смысловых оттенков или иных специальных целей), в художественных текстах должна разрешаться в пользу исконных слов» (Miliūnaitė 2006: 128). Значительную часть лексических ошибок в исследуемом материале составляют кальки — некодифицированные заимствования, считающиеся ненормативными. Эти не свойственные литовскому языку слова и словосочетания употребляются в соответствии с выражением какой-либо иностранной речи (в данном случае — французской): (5) Его спутники почтительно ждали, держа шапки в руках, и время от времени сплёвывали, чтобы сохранить достоинство. (33) Его спутники почтительно ждали, держа кепки в руках, и, сплёвывая, время от времени, старались сохранить невозмутимый вид. (44) (6) Время от времени он смотрел на тело друга и начинал рыдать, как несчастный обиженный ребёнок. (129) Время от времени он смотрел на тело друга и начинал всхлипывать, с полной беззащитностью несчастного ребёнка. (159) A. LEONAVIČIENĖ. R. Gary Europietiško auklėjimo norminis vertimo ekvivalentiškumas 265 (7) – Волки! – вопреки своему желанию хрипло произнёс капрал Либлинг. (163) – Волки! — сказал невольно капрал Либлинг хриплым голосом. (199) (8) Молодые люди обмениваются хриплыми звуками и начинают обыскивать квартиру. (74) Двое молодых людей обмениваются хриплыми звуками и начинают обыскивать квартиру. (95) Скопированное лексическое выражение наносит ущерб языку перевода, не позволяет адекватно передать смысл произведения и его эстетическую функцию, лишает читателя удовольствия от чтения текста. Калькированное время от времени перо переводчика или редактора должно было заменить на иногда, временами, время от времени или иначе; вопреки своему желанию — нехотя; обмениваются хриплыми звуками — что-то невнятно бормочут друг другу (или бурчат) и т. п. Обнаружены кальки, употреблённые неправильно, в неясно сформулированных предложениях, например: (9) – Что до повешения, — раздаётся ворчливый голос, — то, мой друг, в камышах тебе, я думаю, придётся удовольствоваться тем, что ты утонешь! (188) – Что касается того, чтобы быть повешенным, — раздаётся ворчливый голос, — в камышах тебе, я думаю, мой друг, придётся довольствоваться тем, что ты утонешь! (232) (10) Старик страшно рассердился. «Учиться и кем-нибудь стать, — ворчал он, — ге-не-ра-лом!» — и в гневе швырнул в своего друга казака Богорица [=Bogorodica – A. L.], который по несчастью улыбнулся, пару сапог, тотчас стёрших улыбку с лица несчастного. (177) Старик был чрезвычайно язвителен. «Учиться и стать кем-то, — проворчал он, — ге-не-ра-лом!», и с отвращением бросил своему другу, казаку Богородице, которому не повезло улыбнуться, пару сапог которые стремительно стерли улыбку с лица несчастного. (218) Французское предложение (9) эмфатическое: в нём выделены слова pour ce qui est d’être pendu, обозначающие синтаксическую коннотацию, которую в литовском языке можно было бы передать средствами актуального членения предложения. Поэтому переводчик мог творчески найти другие способы выделения: Тебя не повесят, дружок,… или что-то в этом роде. Но как читателю понять предложение: в камышах тебе придётся, я думаю, довольствоваться тем, что ты утонешь!? В данном случае, когда смысл части предложения неясен, переводческое решение трудно оправдать даже стилистическими нормами художественного стиля, которому 266 KALBOS KULTŪRA | 83 Нормы литературного языка — не строгие правила, а свобода. Некоторые примеры перевода показывают, что безудержная свобода перевода художественного текста полностью «освобождает смысл», и от него ничего не остаётся. Прочитав пример (10), задаёшься вопросом: как, бросив ботинок, можно стереть улыбку с лица несчастного? Теоретическое знание лексико-семантических переводческих трансформаций помогло бы правильно перевести это предложение. Лексическое переименование, которое следовало применить в данном месте, — и улыбка тут же исчезла с лица несчастного, обычно основывается на причинно-следственных отношениях между понятиями, поэтому слово или словосочетание оригинала, обозначающее причину, может быть заменено словом или словосочетанием языка перевода, обозначающим следствие, и наоборот (Leonavičienė 2010: 20–24). Такой выбор определяется семантической мотивацией и обычным употреблением в языке перевода. Отдельную группу лексических ошибок составляют слова, употреблённые в неправильном значении, — семантизмы. Больше всего их обнаружено в речи персонажей, поэтому переводчик мог бы оправдать их необходимостью характеризовать персонажа и его речь. Но нужно ли это делать, если в соответствующих местах французского текста употреблены нейтральные, нормативные лексические единицы французского языка? (11) — Это мой сын, чтоб его холера побрала! — крикнул Крыленко, и усы его снова всколыхнулись. — Я тебе это говорил двадцать раз. Если в следующий раз ты забудешь... (176) — Это мой сын, чтоб его холера побрала! — кричал Крыленко, и усы его тут же встали дыбом. Я тебе говорил это двадцать раз. В следующий раз, когда ты это забудешь... (217) (12) — После следующего грабежа на дорогах пятеро будут повешены! Повешены, chłopcy. Повешены — коротко и ясно! (121) — При prochain разбое на дорогах пятеро граждан будут повешены! Повешены, chłopcy. Повешены — коротко и ясно! (150) Семантизмы в приведённых примерах перевода появились не под влиянием языка оригинала. Это личное решение переводчика — выбрать ненормативную лексику литовского языка. Однако возникает вопрос, помогает ли это достичь семантической и нормативной эквивалентности текста оригинала и перевода. 3.2. Ошибки морфологии и синтаксиса Лексика считается наиболее подвижным слоем языка, склонным к изменениям и обновлению и быстрее всего реагирующим на неязыковые изменения. Однако грамматическая система языка гораздо устойчивее. Грамматические особенности отражают план языкового выражения A. LEONAVIČIENĖ. R. Gary Europietiško auklėjimo norminis vertimo ekvivalentiškumas 267 плана, без которого невозможно должным образом и понятно для всех передать содержание. Чтобы текст иной культуры и языка выразил весь коммуникативный и эстетический смысл в другой культурной среде, он должен быть эквивалентно передан адресату средствами грамматической системы языка перевода, понятными адресату. Поэтому переводчикам, особенно переводчикам художественных текстов, необходимо в совершенстве знать язык и культуру оригинала и перевода. При анализе нормативной эквивалентности перевода исследуемого материала было обнаружено множество случаев пренебрежения грамматической системой языка перевода (морфологией и синтаксисом). В совокупности ошибки морфологии и синтаксиса составляют около 37 процентов всех ошибок, а стилистические ошибки — около 23 процентов. К наиболее частым морфологическим ошибкам перевода можно отнести игнорирование грамматических категорий частей речи, например, неупотребление количественных числительных с существительными во множественном числе: (13) — Тебе не следовало уходить. Никто не ушёл. Ни Зборовские, ни Янкель. Оставалось всего несколько часов ждать. А мы ждали три года. (225) — Тебе не следовало выходить. Никто не вышел. Ни Зборовские, ни Янкель. Оставалось ждать всего несколько часов. А мы ждали три года. (279) Тринадцатый пример демонстрирует также несогласование рода причастия likę. Эта часто встречающаяся в переводах диалектная особенность не считается морфологической ошибкой и может употребляться в непринуждённом стиле как побочный вариант нормы, но при сопоставлении текстов оригинала и перевода возникает сомнение в том, нужно ли было создавать в переводе впечатление диалектной речи: (14) Играйте в беспроигрышную игру. Не теряйте голову. Не сжимайте кулаки. Пусть ваши руки будут расслаблены, лица спокойны. Улыбайтесь. Не сомневайтесь. Знайте: они придут, они готовятся. Они непременно придут, так же неизбежно, как наступит завтрашний день. (80) Играйте в игру. Не теряйте голову. Не сжимайте кулаки. Пусть ваши руки будут расслаблены, лица спокойны. Улыбайтесь. Не сомневайтесь. И знайте: они придут, они готовятся. Они придут так же верно, как наступит завтрашний день. (101) Синтаксические ошибки встречаются значительно чаще: многочисленны неточности в употреблении деепричастий, падежей (преимущественно местного), послелогов. При употреблении деепричастия часто не учитывают его семантику: в литовском языке деепричастием следует выражать побочное действие, исполнитель которого не совпадает с подлежащим предложения, однако в тексте перевода всё иначе: 268 KALBOS KULTŪRA | 83 (15) Аббат Бурак был арестован во время молитвы в маленькой часовне Святого Франциска в Веркосе и расстрелян на месте. (174) Аббат Бурак был застигнут врасплох, когда молился в маленькой часовне Святого Франциска в Вьерки, и расстрелян на месте. (214) (16) Когда они прибывали, настроение партизан всегда портилось, потому что немцы постоянно прослушивали радиопередачи, а несколько месяцев назад благодаря новым техническим средствам благодарястали хозяевами положенияобнаруживпункты передачи. (26) Их присутствие всегда вызывало раздражение у партизан, поскольку немцы постоянно прослушивали эфир и за последние несколько месяцев стали мастерами обнаружения радиопередатчиков с помощью новых технических средств; <...> (36) Читая французское предложение (15), совершенно ясно, что молился аббат Бурак (alors qu’il priait...), однако из-за неправильного употребления деепричастия jam besimeldžiant в литовском переводе возникает двусмысленность: а может быть, в это время молился кто-то другой? Можно найти грамматически более правильную форму, например: Аббат Бурак был арестован молящимся в маленькой часовне Святого Франциска... (или Молящийся аббат Бурак был арестован...). Нельзя оправдать языковые ошибки и в примере (16): французское предложение с прямой речью и вставной конструкцией depuis quelques mois передаёт информацию о том, что, используя (или установив) новые технические средства, немцы стали хозяевами положения и обнаружили передающие пункты. Однако употребление в переводе деепричастия susekant словно вводит другого деятеля, то есть меняет семантическое содержание, и становится неясно, кто обнаружил передающие пункты. Среди ошибок в употреблении падежей литовского языка, выявленных в исследуемом переводе, чаще всего встречаются ошибки употребления местного падежа: (17) Всё, что Янекас разглядел в этом человеке, — это забинтованная голова, орлиный нос и очень худое лицо. — Это Пеш, — объяснил Добрански. — Здесь на него никто не обращает внимания, он всем надоел. (51) Всё, что Янека в этом человеке виделись лишь забинтованная голова, орлиный нос и измождённое лицо. — Это Пех, — объявил Добрански. — Здесь никто не обращает на него внимания, всем на него наплевать! (67) A. LEONAVIČIENĖ. R. Gary Europietiško auklėjimo norminis vertimo ekvivalentiškumas 269 (18) Более часа партизаны, некоторые из которых прошли более десяти километров, слушали эти звуки — то лучшее, что есть в человеке, словно чтобы успокоиться. (52) Более часа партизаны, некоторые из которых прошли более десяти километров, чтобы прийти сюда, слушали голос — то лучшее, что есть в человеке, словно чтобы ободриться <…>. (67) (19) Ребёнок прибежал. — Вот он, в добром состоянии и со своей скрипкой! Пестка, ты понесёшь мешок. (139) Ребёнок прибежал. — Вот он, в хорошем состоянии, целый и со своей скрипкой! Пестка, ты понесёшь мешок! (171) В приведённых примерах переводчик, копируя выразительные средства языка оригинала, не учёл значения местного падежа в литовском языке и того, что этот падеж не употребляется для обозначения носителя состояния (žmoguje) и образа действия (gerame stovyje). Кроме того, предложение (17) оригинала эмфатично: в нём используется подчёркивающая сегментная конструкция (см. Leonavičienė 2010: 173–176), выдвигающая рему на первый план относительно темы; поэтому это предложение можно было перевести на литовский язык, подчёркивая рему с помощью дополнительных сегментных показателей, например: Глядя на этого человека, Янек темatė tik забинтованную голову, нос, похожий на клюв орла, и худое лицо. Читая переводные предложения с морфологическими и синтаксическими ошибками, невольно сомневаешься, помогают ли они передать эстетическую функцию произведения Р. Гари. Почему в переводе не соблюдаются нормы грамматической системы литовского языка и нормативная эквивалентность перевода, если в соответствующих местах текста оригинала нет грамматических отклонений французского языка, а речь плавная и ясная? Анализ стиля переводного текста также не помогает найти ответы на эти вопросы. 3.3. Недостатки стиля текста перевода Некоторые недостатки стиля исследуемого материала обсуждались при рассмотрении предложений, не соответствующих нормам лексики, морфологии и синтаксиса (9, 15, 16 и др.). При стилистическом анализе учитывались стиль оригинала Р. Гари, особенности его стилистической выразительности, а также целесообразность и уместность языковых средств текста перевода и вопрос о передаче стилистической функции. При анализе текста перевода и рассмотрении эстетической коммуникации и стилистической эквивалентности перевода и оригинала обнаружено немало стилистически слабых мест перевода: 270 KALBOS KULTŪRA | 83 (20) Это была Вильнюсская дорога, по ней он дошёл до Сухарек… Посёлок был окутан густым туманом. Но этот туман резал глаза, как и в укрытии, когда печь плохо тянула. Это был дым. Часть посёлка была сожжена. Огня уже небыло, стоял один лишь дым, тяжёлый дым, неподвижный в спокойном воздухе, и отвратительный запах, обжигавший горло. (16) Это была дорога на Вильно. Он шёл по ней до Сухарек… Деревня была окутана густым туманом. Но этот туман резал глаза, как и в укрытии, когда печь плохо тянула. Это был дым. Часть деревни сгорела. Пламени уже не было, только дым, тяжёлый дым, неподвижный в спокойном воздухе, и дурной запах, разъедавший горло. (23–24) (21) Над раскалёнными углями весело вздувались и потрескивали картофелины, а люди сбросили овчинные тулупы и расстегнули куртки: было тепло. Но это небылотепло только от огня, но и уютное, братское тепло толпы, приятное несчастным, однако неприемлемое для счастливых. (186) Картофелины весело вздувались и потрескивали на углях, а мужчины сбросили овчинные тулупы и расстегнули куртки: было тепло. Это было не только тепло от огня, но и скромное, братское тепло толпы, приятное несчастным, но вызывающее отвращение у счастливых. (229) В приведённых примерах стилистически неуместно употреблена форма глагола būti buvo. При чтении отрывков французского текста не бросается в глаза стилистически подчёркнутая монотонность какого-либо одного глагола. Возникает вопрос, почему эта монотонность появилась в переводе и какова её цель. Для достижения эквивалентности текста перевода и оригинала отдельный элемент микроструктуры текста перевода важен как часть более крупного фрагмента (макроструктуры), целого текста. Его необходимо соотносить с контекстом, принимая во внимание ситуативную, прагматическую и коммуникативную эквивалентность и, конечно, критерий стилистичности. Предложение (20) «Le village était enveloppé dans un épais brouillard» можно было перевести так: «Посёлок окутывал густой туман». Замена формы страдательного залога était enveloppé литовской формой действительного залога в простом прошедшем времени gaubė позволила бы избежать повторения одного и того же слова. Иначе можно было перевести и предложения «Это был дым» (20) или «Это небыло тепло от одного лишь огня…» (21). В теориях перевода говорится, что в текстах на разных языках невербальные ситуации передаются по-разному, образы создаются другими словами. Во французском языке, отличающемся большей степенью абстрактности, для описания различных ситуаций чаще употребляются глаголы общего значения (être, avoir, faire, aller и др.), тогда как в соответствующих ситуациях в литовском языке выбираются глаголы с более конкретным значением. Учитывая ситуативную эквивалентность перевода и зная, что французскому языку недостаёт детально семантически и стилистически различающихся глаголов (ср. Leonavičienė 2009: A. LEONAVIČIENĖ. R. Gary Europietiško auklėjimo norminis vertimo ekvivalentiškumas 271 25–30), переводчик мог конкретизировать в большей степени. Многие случаи нестилистичного употребления глагола buvo «было» можно было бы заменить словами «распространялось, витало» и т. п. (например, «Это не было теплом лишь от огня...» (= «Тепло распространялось не только от огня...»). В приведённых и других примерах перевода подобные замены не позволили бы стилистически обеднить текст, помогли бы эквивалентно передать авторский стиль и описываемые ситуации, а также соответствовали бы нормативной эквивалентности перевода. ВЫВОДЫ Хотя язык художественного стиля не нормируется, не следует отказываться от принципа нормативной эквивалентности перевода художественного текста. Его можно понимать более свободно, чем применительно к текстам официально-делового или научного стиля, и трактовать как верность индивидуальному языковому стилю автора, как ответственное использование средств языка перевода для передачи значения и смысла текста. Результаты исследования перевода показывают, что текст перевода на литовский язык романа Р. Гари «Европейское воспитание» нельзя считать нормативно эквивалентным тексту оригинала. Выявленные лексические, морфологические, синтаксические и стилистические ошибки не мотивированы ни стилистически, ни как-либо иначе, поскольку в соответствующих местах оригинала и в контексте отсутствуют ошибки французской языковой системы или стиля, допущенные автором. Следовательно, ошибки в языке перевода возникли не из-за текста оригинала. Среди всех ошибок языка перевода наиболее частотны лексические (40%) и грамматические (37%) ошибки. Они не только приводят к ненадлежащей передаче выражения, но и искажают содержание: ошибки выражения меняют смысл предложения, возникают двусмысленности. При передаче текста оригинала скопированные из языка оригинала формы выражения языка перевода изменяют его содержание. Такие изменения содержания, возникающие на уровне выражения, не предусматриваются ни одной теорией и методологией перевода. При переводе индивидуального авторского стиля для переводчика первостепенное значение должны иметь семантические сочетания компонентов, поэтому менять те или иные значения можно лишь по прагматическим, коммуникативным соображениям, с учётом ситуативного контекста либо при культурной адаптации текста. Лексические и грамматические ошибки в языке перевода свидетельствуют о том, что переводчик не учитывает различий в характере номинации во французском и литовском языках. Результаты исследования позволяют утверждать, что текст оригинала по сравнению с переводом более гладкий и стилистически более выверенный с точки зрения использования языковых средств. Можно сделать вывод, что ошибки в языке перевода художественного текста препятствуют эстетической коммуникации и не позволяют тексту выполнять свою важнейшую функцию. Перевод художественного произведения — это культурное действие, создание мировой библиотеки переводов, возможность расширить стилистические ресурсы языка перевода, однако 272 KALBOS KULTŪRA | 83 языковые и стилистические ошибки в литовском переводе этого произведения Р. Гари отчасти лишают его возможности быть понятым эквивалентно и должным образом воспринятым в новой коммуникативной среде — литовской культуре. ŠALTINIAI Gary R. 1956: Éducation européenne, Paris: Gallimard. Gary R. 2001: Europietiškas auklėjimas. Vertė A. Krančiukas, Kaunas: Vada. LITERATŪRA Baker M. 1993: Corpus linguistics and translation studies: Implications and applications. – M. Baker, G. Francis and E. Tognini-Bonelli. Text and Technology: In honor of John Sinclair, Amsterdam: John Benjamin, 17–45. Baker M. 1999: The Role of Corpora in Investigating the Linguistic Behavior of Professional Translators. – International Journal of Corpus Linguistics 4 (2), 281–298. Calvet L. J. 1994: L’argot, Paris: Presses Universitaires de France. Eco U. 2003: Dire quasi la stessa cosa: esperienze di traduzione, Milano: Bompiani. Klioštorait ytė R., Mažeikaitė I. 2009: Apie grožinio teksto vertimo kokybę. A. Baricco romano „Šilkas“ vertimas į lietuvių kalbą. – Vertimo studijos 2, 104–116. Koller W. 2001: Einführung in die Übersetzungswissenschaft. 6. Auflage, Wiebelheim: Quelle und Meyer. Leonavičienė A. 2007: Publicistinio ir šnekamojo stiliaus sandūra dabartinėje spaudoje. – Kalbos kultūra 80, 85–96. Leonavičienė A. 2009: Lietuvių kalbos stilistiškai žymėtos leksikos semantika ir vertimas į prancūzų kalbą. – Kalbų studijos / Studies about languages 15, 25–30. Leonavičienė A. 2010: Vertimo atodangos: teorija ir praktika (prancūzų–lietuvių kalba), Kaunas: Technologija. Mickūnas A., Steward D. 1994: Fenomenologinė filosofija, Vilnius: Baltos lankos. Miliūnaitė R. 2006: Būrimas ramune: pateisinama – nepateisinama... – Apie kalbą ir mus, Vilnius: Lietuvių kalbos instituto leidykla, 124–132. Naida E. 1989: Vertimo mokslas. – Atodangos, Vilnius: Periodika, 215–234. Osimo B. 2004: Traduzione e qualità: la valutazione in ambito accademico e professionale, Milano: Hoepli. Pupkis A. 2005: Kalbos kultūros studijos, Vilnius: Gimtasis žodis. A. LEONAVIČIENĖ. R. Gary Europietiško auklėjimo norminis vertimo ekvivalentiškumas 273 Žilinskienė V. 2005: Vardažodžių, įvardžių ir jų gramatinių formų vartojimas lietuvių kalbos stiliuose. – Lituanistica 64 (4), 28–44. Župerka K. 2001: Stilistika, Šiauliai: Šiaulių universiteto leidykla. Gauta 2010 11 03 TEXT NORMATIVE TRANSLATION EQUIVALENCE OF R. GARY’S ÉDUCATION EUROPÉENNE Summary Translation theories often bring up the issue of translation quality – the equivalence of the text to the original. One type of text equivalence is text normative translation equivalence, which permits a judgement about the quality of the translation in the target language. This article offers a theoretical discussion of the relationship between normative equivalence and the overall equivalence of a translation followed by an examination of the normative equivalence of the Lithuanian language translation of R. Gary’s work, Éducation européenne. The analysis based on the data from the material under examination allows to evaluate the concept of literary normative translation equivalence more accurately, to highlight the actual use of language norms and to consider the importance of the style of an individual author when selecting literary means in the target language. A quantitative and linguistic examination of the target language text has revealed numerous translation errors in lexicon, morphology, syntax and style. The results of the analysis of the translation suggest that there are deficiencies in aesthetic communication and application of translation methodology arising from the failure to take into account differences in the French and Lithuanian nominative and the nature of the grammatical systems. The performed examination, which was based on empirical data, casts doubts on the equivalence of Europietiškas auklėjimas to the original text (Éducation européenne) and raises the question of whether this translation could be publicly presented as a good example. AURELIJA LEONAVIČIENĖ Kauno technologijos institutas Gedimino g. 43, LT-44240 Kaunas [email protected] Vytauto Didžiojo universitetas Donelaičio g. 52, LT-44244 Kaunas [email protected] 274 KALBOS KULTŪRA | 83