„Standartinė kalba?“

ALDONAS PUPKIS СТАНДАРТНЫЙ ЯЗЫК? В интернет-журнале литовский язык (www.lietuviukalba.lt) в 2016 году была опубликована статья Ирены Сметонене, Антанаса Сметоны и Аудрюса Валотки «О термине стандартный язык» (далее: Сметонене и др. 2016). В ней ставится вопрос: «не было бы целесообразно начать употреблять термин не общий язык, а стандартный язык?» (с. 1). Поскольку в выводах статьи резюмируется, что «мы должны употреблять термин „стандартный язык“» (выделено мной. — А. П.), стоит разобраться, почему и на каких аргументах основано предложение принять в литовской лингвистической терминологии довольно революционное решение. Во Введении статьи указывается, почему ставится этот вопрос. Авторам наиболее важными представляются внешние причины, обусловленные общением с зарубежными учёными: якобы мы перестали понимать друг друга из-за терминов, не обсуждавшихся в нашей науке о языке (из-за их концептуального содержания и синонимии терминов). Приводятся и конкретные примеры терминов, которые, по мнению авторов, не обсуждались (и из-за которых, вероятно, не удаётся понять друг друга): как мы понимаем термины заимствование и чужеродный элемент, новообразование, неологизм и неологизм, как объясняем соотношение языковой политики и языкового планирования1, следует ли при обсуждении вопросов морфологии употреблять термины обозначителя или маркера, что делать с конкурирующими в области стилистики терминами канцелярский, деловой и административный стиль. Указывается и желательное направление употребления: «[в]сё чаще склоняются к выбору международного, а не литовского термина, поскольку так легче понимать друг друга с учёными из других стран» (Сметонене и др.: 2016: 1). Якобы то же самое происходит и с терминами общенародный и стандартный язык. По мнению авторов, «термин „стандартный язык“ лучше отражает нормативный характер определённой разновидности языка, государственный статус, официальность, последовательное и закономерное познание языковой системы и применение результатов этого познания в процессах стандартизации языка и языковой политики» (Сметонене и др. 2016: 1). Что касается этих последних терминов — общенародный и стандартный язык, — рассуждение таково: «Разумеется, если не менять содержание, любой термин нетрудно заменить другим (это лишь вопрос договорённости и целесообразности 1 Трудно понять, исходя из какой логики в группу примеров не обсуждавшихся терминов включено соотношение языковой политики и языкового планирования: не так давно был опубликован обстоятельный труд одного из соавторов обсуждаемой статьи (см. Валотка 2015) о соотношении содержания этих понятий. BENDRINĖ KALBA 90 (2017) www.bendrinekalba.lt ISSN 2351–7204 ALDONAS PUPKIS. Standartinė kalba? | 2 вопрос), <...>, [а] международная практика показывает, что локальный термин так и остаётся локальным и создаёт проблемы при переводе на другие языки» (Сметонене и др. 2016: 1). Авторы пытаются усмотреть и «различие в содержании» обоих терминов, проявляющееся в обозначении разных этапов развития языка. Важным аргументом для них представляется также утверждение, что общенародный язык, по словам авторов, в научных трудах и документах переводится на английский как common language, однако отражает «раннюю фазу развития стандартного языка, ещё не достигшую этапа современного языка» (Сметонене и др. 2016: 2), то есть это и был бы докодификационный этап. Однако, по крайней мере применительно к терминам, употребляемым в научных трудах, это утверждение совершенно необоснованно (см. таблицу). ТАБЛИЦА. Данные об употреблении (переводе) терминов общенародный язык, стандартный язык в разделах ключевых слов интернет-базы данных Литунистики2 Литовское ключевое слово Английский перевод ключевого слова Количество случаев 1. общенародный язык standard language 1503 2. общенародный язык common language 64 3. общелитературный язык literary language 45 4. стандартный язык standard language 56 С другой стороны, если общелитературный язык перевести как standard language, останется неясным соотношение последнего с common language. Поэтому, долго не раздумывая, но манипулируя утверждениями из другой статьи (Cizikaitė 2002), авторы пишут на с. 2, что bendrinė kalba / common language обозначает предшествующую кодификационной фазу развития языка, хотя Даля Цизикайте утверждает, что именно common language, то есть общий язык, означает фазу, предшествующую кодификации. Это видно из цитат из обеих статей, приведённых ниже. 2 Просмотрено 1–4 июня 2017 г. 3 В это число не включены почти 20 случаев, когда упоминается только общелитературный язык, а эквивалент английского термина отсутствует и среди ключевых слов, и в аннотациях (здесь и в других местах при подсчёте могла возникнуть незначительная погрешность). 4 Этот термин встречается бессистемно; не всегда ясно, кем он внесён в базу (например, у статей Йонаса Климавичюса, опубликованных в «Терминологии»Terminologijoje (2000), и Арнольда Пиро́чкина, опубликованных в «Родном слове»Gimtajame žodyje (2004), ключевые слова вообще не указаны; другие статьи опубликованы в Польше или в изданиях, малоизвестных в научном мире Литвы). 5 Термины употреблены случайно, они не образуют системы (ср. сноску 4). 6 Среди них указаны и ключевые слова из статьи Гедрюса Субачюса, опубликованной в сборнике 2002 года Res Balticae <...>: общелитературный (стандартный) язык. В базу данных Lituanistikos не включена другая статья Субачюса, опубликованная в 2004 году в журнале Metmenų: в заглавии этой статьи сформулировано нечто похожее: «Хронология истории стандартных (общелитературных) языков» (т. 84, с. 97–115). BENDRINĖ KALBA 90 (2017) www.bendrinekalba.lt ISSN 2351–7204 ALDONAS PUPKIS. Standartinė kalba? | 3 (1) Smetonienė и др. 2016: 2: Однако если литовский литературный язык перевести как Standard language, проблема соотношения с common language также сохраняется. Обозначаемую выражением литовский литературный язык / common language «фазу языка можно было бы назвать докодификационной. Это один из ранних этапов развития литературного языка, когда еще нет общепризнанных трудов (грамматик, словарей), фиксирующих единые языковые коды (нормы) (Cizikaitė 2002: 274; должно было быть: с. 275. — A. P.). (2) Cizikaitė 2002: 274–275: Термин common language (общий язык), в отличие от literary и national language <...> встречается довольно редко. <...> common language отражал раннюю фазу развития литературного языка, еще не достигшую этапа развития современного языка, но уже явно отличавшуюся от диалекта <...>. Такую фазу языка можно было бы назвать докодификационной. Это один из ранних этапов развития литературного языка, когда еще нет общепризнанных трудов (грамматик, словарей), фиксирующих единые языковые коды (нормы). Именно такое неточное истолкование чужих утверждений, сопровождаемое представлением авторам фальсифицированных данных, и наводит на мысль сделать вывод, что «так представляясь миру, мы выглядим довольно странно (по правде говоря — отстало)» (Smetonienė и др. 2016: 2). Разобраться в эквилибристике этих утверждений непросто, нелегко понять и путаницу мыслей, обобщенную последним словом абзаца, — мы отстали. Поэтому нужно выяснить, в чем именно мы отстали: не умеем переводить, путаем термины или тому есть какие-то иные причины? В первом разделе статьи (непонятно почему он назван частью, хотя далее речь идет о разделах) «Употребление терминов в других странах» пересказывается опубликованная почти полтора десятилетия назад в научном журнале статья литературоведа (не языковеда) Cizikaitė об истории термина английского литературного языка и его эквивалентах в литовском языке (Cizikaitė 2002: 273–284). Можно заметить, почему авторы рецензируемой статьи сначала обращаются к другим англоязычным странам не напрямую, а через единственного посредника, вместо того чтобы обратиться к наследию собственной истории языкознания. С другой стороны, они могли бы сами поинтересоваться содержанием обсуждаемых терминов и их определениями не только в языках, упомянутых Cizikaitė, но и в языках других стран (особенно не хватает анализа развития термина в немецком языке, поскольку он мог оказать (и оказал!) значительное, возможно даже решающее влияние на соответствующую терминологию литовского языка, а также обзора терминов в эстонском, финском, норвежском, венгерском и других языках). Статья Cizikaitė не представляет собой ничего особенного, но заслуживает краткого обзора, поскольку именно на нее как на единственный источник и опираются упомянутые авторы. BENDRINĖ KALBA 90 (2017) www.bendrinekalba.lt ISSN 2351–7204 ALDONAS PUPKIS. Standartinė kalba? | 4 Нельзя не согласиться с утверждением автора о том, что термин стандартный язык вытеснил в английском языке более ранние термины (Cizikaitė 2002: 280), он всё чаще перенимается и в практике других европейских языков и во многих из них становится основным. Здесь можно добавить и утверждения другой автора о том, что «термин стандартный язык представляет собой „специфическое западное понятие, распространённое культурной традицией“ (Birštonaitė 2002: 266), что «[п]онятия национального или общего языка <...> совершенно не соответствуют языковой ситуации бывшей Британской империи» (Birštonaitė 2002: 265). Выводы статьи Далии Цизикайте сформулированы довольно противоречиво. Говоря о литовском термине в этой области, автор утверждает, что «общий язык, в отличие от английского common language, является полноценным термином» (Cizikaitė 2002: 280), в его «определениях мы находим почти все важнейшие семы, присущие английскому стандартному языку, причём те же самые: национальный, нормированный, стандартный, общий, имеющий письменную и устную формы, образцовый, употребляемый во многих сферах. Таким образом, то, что в английском языкознании называется standard English, в литовском языкознании обозначается термином общего языка. Он лучше всего подходил для обозначения нового этапа литовского языка и нового представления о языке, сформировавшегося в начале XIX века» (Cizikaitė 2002: 281). Однако в итоговом выводе уже утверждается, что «[т]ермины письменный язык, общий язык и литературный язык слишком узки для обозначения кодифицированного и нормативного литовского языка. Термин общий язык особенно неудобно употреблять при сопоставлении истории нескольких языков» (Cizikaitė 2002: 281–282). Во второй главе рецензируемой статьи рассматривается смена обсуждаемых терминов в Литве. Обзор этот краток, неполон, избирателен. Порой возникает впечатление, что прибегают к софистическим уловкам: приводятся лишь те случаи, которые выгодны авторам, а обзор этой смены заканчивается 1980 годом (точнее — 1972 годом). Прежде всего удивляет, что совершенно не рассмотрена статья профессора Арнольда Пиро́чкина (1970), одного из тех, кто, по-видимому, наиболее широко описал развитие этого термина; в ней указано, что термин письменный язык, возможно, одним из первых стал употреблять Фридрих Куршайтис (со своей стороны добавлю, что в литуанистических трудах Августа Шлейхера встречается термин Schriftsprache. — A. P.), а не Йонас Яблонскис, как можно заключить из рецензируемой статьи. Кроме того, упоминая Яблонскиса в научной работе, следовало указать, где именно он закрепил этот выбор и сознательное отделение письменного языка от разговорного. С другой стороны, «забыв» статью Пиро́чкина, авторы не сообщают много сведений о появлении обсуждаемого термина, изменении его формы и других терминах; в конце концов мы не узнаём и позиции автора статьи — Пиро́чкина. BENDRINĖ KALBA 90 (2017) www.bendrinekalba.lt ISSN 2351–7204 ALDONAS PUPKIS. Standartinė kalba? | 5 Кратко упомянув термин письменный язык, но не раскрыв его содержания, довольно подробно пишут о термине общий язык, созданном Пранасом Скаржджюсом в 1927 году и введённом в употребление. На этот раз авторы пытаются опереться как бы на методику разграничительных признаков. И цитируя Скаржджюса, и пересказывая его, они особенно подчёркивают свойство о б щ н о с т и этого языкового варианта (признак): «...создателю термина было важно подчеркнуть общность языка — как объединяющий государство аспект <...>. Действительно, тогда это был наилучший выбор, он соответствовал как политическому, так и историческому духу тогдашней Литвы» (Smetonienė ir kt. 2016: 6; выделено мной. — A. P.). Далее говорится о термине общий язык, который в 1950 году сменил русский термин литературный язык (= переведённый с русского языка. — A. P.). Утверждается, что он ничуть не лучше (вероятно, чем общий язык, но не объясняется почему), и что в Литве у него не было никакой традиции (хотя его употребление и употребление его аналогов насчитывало целых 100 лет; см. Piročkinas 1970: 31). Таким бессмысленным изменением были недовольны ни литовские, ни жившие за рубежом лингвисты: об этом неоднократно писали Пранас Скаржджюс и Пятрас Йоникас, активно обсуждали это и литовские лингвисты (последнее утверждение мне неизвестно по литературе; дискуссии начались лишь почти 20 лет спустя). Термин общий язык начали возрождать в 1969 году; указано, где его впервые стали употреблять. Не все лингвисты поддержали это, были опубликованы несколько дискуссионных статей. Среди них особенно примечательно мнение Йонаса Палиониса (1975), согласно которому, помимо утверждения термина, особенно важно то, что «при переводе литовского термина общий язык на другие языки, особенно языки народов Советского Союза, следовало бы либо использовать эквиваленты термина литературный язык этих народов, либо в каждом случае объяснять понятие, обозначаемое этим термином общий язык» (Palionis 1975: 32). Авторы обсуждаемой статьи признаются, что именно эти слова Палиониса стали лейтмотивом их статьи: «невозможно надлежащим образом употреблять термин „общий язык“ на других языках — правда, теперь уже западных» (Smetonienė ir kt. 2016: 7). Но, несмотря на дискуссии (= идеологическое и бюрократическое сопротивление. — А. П.), термин общий язык утвердился, и это была «большая идеологическая победа, свидетельствовавшая о твёрдости характера литовских языковедов» (Сметонене и др. 2016: 7; выделено мной. — А. П.). Возвращённый термин позднее приобрёл «другие семы» (упоминается утверждение Йоникаса (1972: 1), что общим языком «можно назвать предназначенную всему народу разновидность культурного и цивилизационного языка»), но, по мнению Йоникаса, у этого термина есть и недостатки: якобы трудно точнее определить понятие «общности», поскольку общность присуща и речи отдельной семьи, и деревни, и прихода. Алексас Гирденис (1973: 45) определил общий язык как язык общественной жизни народа; «сема публичности» была перенесена и в Энциклопедию литовского языка (1999, 2008). Однако тут же делается вывод, что такое расширение содержания термина (как если бы это было что-то BENDRINĖ KALBA 90 (2017) www.bendrinekalba.lt ISSN 2351–7204 ALDONAS PUPKIS. Standartinė kalba? | 6 исключение из практики терминологической работы) и сближение с распространяющимся в мире термином стандартный язык «неудачно, поскольку в других странах на стандартный язык смотрят как на последующий (?) этап; следовательно, и нам следует рассматривать этот вопрос, имея в виду, что литовский язык также не стоит на месте, что общий язык тоже был определённым периодом его развития, однако этот период, как и в других странах, завершился» (Smetonienė ir kt. 2016: 8). Третья глава называется «Почему сегодня в Литве следует употреблять термин стандартный язык?» В ней мы должны найти ясное и логичное объяснение того, почему укоренившийся, традиционный термин общий язык нельзя дополнить новыми семами; почему развитие всех или хотя бы многих языков (так может показаться из контекста статьи) уже достигло (или перешло в) новый этап развития и как его следует охарактеризовать; почему в английском языке, а также в языках постсоветских, других постколониальных и развивающихся стран завершился или завершается прежний этап развития общего языка и в чём это выражается. Итак, во всём мире произошёл перелом в развитии языков (просто революция), который, если не первыми, то одними из первых в Литве заметили авторы обсуждаемой статьи (или позаимствовали эту мысль у Cizikaitė (2002), а может, из статьи Giedrius Subačius 2002 года, хотя последнюю не включили в список литературы) и решили, что и нам не следует отставать от этих процессов, поэтому мы должны идти в ногу с английским языком (традиция Британской империи) и перенять широко укоренившийся в нём термин. Более того, этот новый термин отражал бы и «последовательное и закономерное познание языковой системы и применение этого знания в процессах стандартизации языка и языковой политики» (Smetonienė ir kt. 2016: 1). Это действительно новаторская мысль: будто бы смена термина могла бы в корне стимулировать исследования целой области языкознания, поскольку, надо полагать, термин общий язык этого сделать не может. К сожалению, в статье мы не находим сколько-нибудь подробных объяснений ни по этому, ни по другим вопросам. В ней лишь много не вполне понятных рассуждений, выраженных главным образом цитатами из различных источников и авторов; поэтому здесь остаётся лишь высказать несколько замечаний, вытекающих из этих рассуждений, и попытаться оценить предложение авторов статьи. Мне показалось более чем странным, когда в рецензируемой статье я прочитал утверждение, что именно я ещё в 1980 году в своей книге «Основы культуры речи» сближал понятие термина общий язык с термином стандартный язык, уже употреблявшимся в то время в Европе сближал (значит, уже тогда я усмотрел начавшийся новый этап развития литовского общего языка?). Более того, в этой книге авторы обнаруживают и моё предложение употреблять в Литве термин «стандартный язык» (Smetonienė ir kt. 2016: 8; выделено мной. — A. P.). Прочитав об этих открытиях, необходимо напомнить, как именно была сформулирована эта моя мысль в книге «Основы культуры речи»: «Общий язык отличается от других разновидностей языка (диалектов, жаргонов, социолектов) прежде всего тем, что он нормирован, в большей или меньшей степени обработан BENDRINĖ KALBA 90 (2017) www.bendrinekalba.lt ISSN 2351-7204 ALDONAS PUPKIS. Standartinė kalba? | 7 система. Этот отличительный признак проявляется в кодификации, то есть в наличии фиксированных правил. Другие особенности литературного языка, называемые различными авторами, могут быть не абсолютными, свойственными не всем языкам или не всем эпохам» (Pupkis 1980: 7). Из нескольких терминов, употребляемых для обозначения этой разновидности языка и имеющих те или иные недостатки, «[л]учше всего специфику литературного языка передавал бы термин стандартный язык (стандарт в „Словаре иностранных слов“ объясняется как „норма, образец“; это слово может означать также „шаблон, трафарет“ — литературный язык не шаблонный, не трафаретный язык), однако в литовском языкознании этот термин не имеет никаких традиций» (Pupkis 1980: 8). Таким образом, никакого «сближения» или «предложения» я здесь совершенно не могу усмотреть. Говоря о приведённых мной терминах литературного языка и его особенностях, авторы свободно пересказывают всё это и утверждают, что тогда я выделял четыре признака литературного языка: 1) нормированная, более или менее обработанная языковая система; 2) кодификация — фиксированные правила; 3) письменная форма и монолог; 4) важнейшая функция — коммуникативная. Однако в книге эти признаки (особенности) расположены несколько иначе, и их перечень не совсем такой, каким его представили авторы. Как уже отмечалось, своеобразная интерпретация мыслей других авторов — одна из особенностей этой статьи, заставляющая сомневаться и во многих других её утверждениях и выводах. Например, при дальнейшем чтении может показаться, что о литературном языке и его термине я говорил лишь однажды и что это моё окончательное мнение. Но мои взгляды, как и взгляды не одного другого языковеда, — не застывший бетон, они могут со временем меняться. Почему, например, ни словом не упоминается данное мной описание литературного языка (понятия и термина) в «Исследованиях культуры речи» (2005)? Там, как мне кажется, не слишком отступая от концепции 1980 года, мы в некотором смысле продвинулись вперёд: говорится, что литературный язык — это не только сознательно обработанная, но и исторически сложившаяся разновидность национального языка, используемая для удовлетворения потребностей всего народа в общении (коммуникации), мышлении, политической, экономической и культурной жизни, а также для выражения национальной идентичности и её репрезентации (Pupkis 2005: 30). Здесь, осмелюсь предположить, как раз более отчётливо выдвигаются на первый план функции литературного языка, среди которых особенно важны функции национальной идентичности и репрезентации. Очевидно, авторы не сочли нужным изучить и книги и статьи других литовских языковедов о литературном языке — его термине, особенностях, определениях, формировании, истории и т. д. В статье даже не упоминаются книги виднейших историков литовского языка Йонаса Палиониса и Зигмаса Зинкявичюса, использовавшиеся в них термины, периодизация и прочее, а также более ранние статьи Пранаса Кнюкшты и Альбертаса Росинаса, работы Йонаса Климавичюса, Риты Милиюнайте и других, опубликованные в начале этого столетия и в той или иной мере рассматривающие многие вопросы, связанные с обсуждаемой статьёй. BENDRINĖ KALBA 90 (2017) www.bendrinekalba.lt ISSN 2351–7204 ALDONAS PUPKIS. Standartinė kalba? | 8 Возвращаясь к постоянно подчёркиваемой авторами особенности литературного языка — его о б щ н о с т и, которая, по их словам, не вполне им понятна (напомним, что Cizikaitė 2002: 280 считает общность социальным, а не лингвистическим признаком литературного языка), можно вспомнить, что сомневающихся в ней они находят и в более ранние времена (вспомним уже упомянутые сомнения Йоника, хотя он (1972: 1) без колебаний назвал литературный язык «видом культурного и цивилизационного языка, предназначенного всему народу»). Эта «общность», её культурный и цивилизационный характер непосредственно соотносятся с «публичностью» литературного языка у Girdenis (2000: 316): «Литературный язык — это язык общественной жизни народа (письменности, школы, литературы, средств массовой коммуникации)». То же подчёркивается и в моих «Исследованиях культуры речи» (2005). И вот здесь авторы, пусть и косвенно, отходя от упомянутых цитат, высказываются о том, чего добиваются на самом деле: «На самом деле традиции мы создаём сами, и сегодня нет необходимости и смысла подчёркивать только общность или перечислять сферы, в которых должен употребляться нормативный язык» (Smetonienė ir kt. 2016: 8), и предлагают акцентировать упомянутые мной в 1980 году особенности, в которых о б щ н о с т ь литературного языка не выдвигается в качестве его важнейшего признака. Но если считать о б щ н о с т ь лингвистическим, а не социальным явлением, придётся признать, что сама сущность литературного языка, как пишет Giedrius Subačius (2003: 63), основана на идее интеграции языковых форм, то есть выражает их сближение и унификацию, необходимые для консолидации общества или сообщества, пользующегося этим языком. Следовательно, признак общности — не изъян и не лишённый содержания конструкт, а объединяющая общество идея, которая сегодня совершенно не согласуется с широко распространяемыми неолиберальными установками на дезинтеграцию. Продолжая обобщение, необходимо обсудить ещё несколько ключевых вопросов. Во-первых, как я уже отмечал, для авторов, по-видимому, важнее всего то, что с термином «литовский литературный язык» мы якобы отстали от Западной Европы, далеко продвинувшейся вперёд в развитии языков. Здесь словно пытаются решить внутренние потребности в смене терминов, но полностью запутываются. Утверждается, что разные термины обозначают разные этапы развития языков, свидетельствующие об уровне их качества. Рассуждать так логически возможно, однако в статье не разъяснены два ключевых компонента обсуждаемой темы: 1) какие именно этапы развития литовского языка здесь рассматриваются и каковы их хронологические границы; 2) чем измеряется (или уже измерено) качество литовского языка (об этом последнем вопросе вообще ничего не говорится, даже не объясняется, что имеется в виду и каково содержание этого утверждения). BENDRINĖ KALBA 90 (2017) www.bendrinekalba.lt ISSN 2351–7204 ALDONAS PUPKIS. Standartinė kalba? | 9 Если термин «литовский литературный язык» отражает фазу стандартного языка, ещё не достигшего стадии современного языка, то где провести границу этой современности? С какого момента нормируемый литовский язык можно считать современным — со времён «Аушры», со времён «Варпаса»? А может быть, с начала восстановленной в 1918 году независимости Литвы, когда язык стал государственным и начали быстро развиваться его функциональные стили? Но тогда термина «литовский литературный язык» ещё не существовало. Может быть, тогда с 1927 года, когда появился термин «литовский литературный язык»? Или имеется в виду дожонабская эпоха или даже более раннее время, когда термина «литовский литературный язык» и днём с огнём не сыщешь?7 С другой стороны, здесь путаются исторические даты: следовало точно указать, когда начался этот новый этап стандартного языка (в Западной Европе и Литве), если ещё в 1980 году я, как пишут авторы, уже сближал понимание термина «литовский литературный язык» в «Основах культуры речи» «с термином „стандартный язык“, уже употреблявшимся тогда в Европе» (Smetonienė ir kt. 2016: 8)8. Итак, если выбор термина должен определяться «уровнем качества языка», кто объяснит нам, о каком уровне здесь идёт речь, и убедит, что рассматриваемые авторами термины и уровни не противоречат друг другу? Я убеждён, что этой путаницы не возникло бы, если бы авторы обращались к терминам литовского языкознания, опираясь на источники по литовскому языкознанию, а не руководствовались прежде всего зарубежной практикой. В нашем языкознании термины этой области уже давно устоялись, и достаточно было заглянуть хотя бы в труды Палёниса, чтобы всё встало на свои места. Так, в книге История письменного языка Палёнис (1995) называет язык письменных памятников так называемого донационального периода письменным языком, подробно говорит о формировании в конце XIX — начале XX века литовского общего письменного языка и далее во всей книге употребляет только последний термин (Palionis 1995: 3–5). Более того, он подчёркивает, что здесь «в соответствии с прежней традицией и с учётом тенденций современного употребления отказались от термина литературный язык (хотя, по его мнению, он не так уж плох), а вместо него вернули термины письменный язык и общий язык. Однако последний термин употребляется только в значении письменного и разговорного („стандартного“) языка, общего для всего литовского народа и сформировавшегося со времён «Аушры»» (Palionis 1995: 7). Если бы ещё внимательно прочитали статью Цизикайте, то было бы нетрудно понять, что упоминаемый ею термин common language, переведённый в скобках словами «общий язык», а далее пояснённый как просто «любая 7 Kiek anksčiau Smetonienės (2014) buvo pasakyta aiškiau: svarbiausiais standartinės kalbos (pradžios) metais laikytini 1922 m., kai Konstitucijoje lietuvių kalba paskelbta valstybine, Švietimo ministerija Jablonskio gramatiką pripažino standartu, o Kaune buvo įsteigtas universitetas. Klausimą dėl šio teiginio čia reikėtų formuluoti kitaip: ar kalbos istorijos periodizacija priklauso nuo istorinių politinių, socialinių ar kultūrinių aplinkybių, kad ir labai svarbių visuomenės gyvenime, ar nuo kokybinių ir (ar) kiekybinių pačios kalbos struktūros (sistemos) ir vartosenos pokyčių? 8 Можно было бы обратиться, например, к схеме развития современного кодифицированного литовского языка, представленной в моей книге «Исследования культуры речи», или обсудить её (см. Pupkis 2005: 45–46). BENDRINĖ KALBA 90 (2017) www.bendrinekalba.lt ISSN 2351–7204 ALDONAS PUPKIS. Standartinė kalba? | 10 bendra kalbá (Cizikaitė 2002: 274, 275), kuri Palionio knygoje atitinka rašomąją kalbą, bent ikijablonskinį jos laikotarpį. Во-вторых, при изменении терминов нельзя упускать из виду смежные термины этой области, образующие микросистему всей данной группы. Следует согласиться с авторами статьи: терминология этой области (теории и практики литературного языка) не приведена в порядок до конца и не подвергнута должному обсуждению. Однако авторы отмежевываются от пересмотра всей микросистемы и оставляют работу по её упорядочению другим. Они лишь заключают, что «термины литературный и стандартный язык в контексте литовской лингвистической мысли смешаны — первый подразумевает оба периода развития литературного языка (национальный и донациональный? — А. П.), второго же почему-то избегают» (Smetonienė и др. 2016: 11). Здесь следует добавить: избегают не почему-то, а потому, что в действительности он почти не употребляется; так каким же образом эти термины могут быть смешаны? Итак, хотя термин стандартный язык шире не употребляется, его введение «позволило бы выбраться из паутины ныне используемых и предлагаемых терминов» (Smetonienė и др. 2016: 11). А может быть, именно такое предложение и плетёт эту паутину? Оказывается, эта паутина якобы возникла из-за того, что ныне употребляются термины литовский язык, литературный язык, государственный язык, официальный язык, а также звучат предложения ввести ещё и нормированный литературный язык; некоторые лингвисты, мол, включают в понятие литературного языка также диалекты и т. д. Подобные рассуждения в научной статье без указания источника (особенно в последнем случае) — пустое занятие. Вместо обсуждения различий между упомянутыми здесь терминами, более или менее понятными большинству исследователей и пользователей литературного языка, следовало хотя бы очертить рамки рассматриваемой микросистемы. Скажем, если термин литературный язык мы заменяем термином стандартный язык, не стоило ли хотя бы кратко пояснить, каково тогда соотношение терминов норма и стандарт, должны ли мы заменить нормирование (иначе говоря, литературную обработку) на стандартизацию, каково тогда будет её соотношение с нормализацией и т. д. (таблица на с. 10 статьи по существу ничего здесь не проясняет)? Кроме того, не проводится различие между кодификацией литературного языка и его употреблением. Как в этой схеме выглядел бы термин стандартное произношение? Как нам следует оценивать конкуренцию вариантов в узусе (не только произносительных), которая в стандарте едва ли могла бы быть возможной? Вопросов возникает больше, чем возможных ответов. И рассуждения о том, будто путаница в терминах возникла потому, что в определении термина литературный язык смешаны национальный и донациональный периоды развития литературного языка, мягко говоря, несостоятельны, поскольку границы этих периодов и суть терминов, употреблявшихся в них, не разъяснены. Кстати, BENDRINĖ KALBA 90 (2017) www.bendrinekalba.lt ISSN 2351–7204 ALDONAS PUPKIS. Standartinė kalba? | 11 авторам было бы лучше формулировать свои выводы не на пустом месте, а, скажем, попытаться обсудить термины литературная обработка, кодификация и др., используемые в моей книге (Pupkis 2005: 30 и далее). Изменение обсуждаемых терминов нельзя рассматривать в отрыве от вопросов стилистики литовского языка. Уже в моей книге 1980 года говорилось, что термин стандартный язык, содержащий слово стандарт, означающее не только «норму, образец», но и «шаблон, трафаретность», наводит на мысль, что литературный язык можно понимать как шаблонный, трафаретный язык (Pupkis 1980: 8). Сами авторы цитируют русского лингвиста Леонида Крысина, который отмечает, что распространению в России термина стандартный язык мешает негативная коннотация слова стандарт, поскольку оно связывается с понятиями «шаблон», «клише» (Smetonienė и др. 2016: 3). Но, возможно, главное здесь не это, а то, как соотнести (или вовсе не соотносить) стандартный язык с поэтической (художественной) функцией языка, для которой всяческие клише и стандарты — признак текстов низкого качества? Или, если мы согласимся, что существует такой разговорный (бытовой) стиль, как тогда оценивать в нём многочисленные нестандартные элементы? Итак, вопрос здесь гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд, и следует понимать, что нельзя просто взять и предложить заменить один термин другим, совершенно не учитывая широкий терминологический контекст этой научной области. В-третьих, если не осталось ни внешних, ни внутренних преимуществ одних терминов перед другими, приходится прибегнуть к экстралингвистическим аргументам. Один из таких аргументов — перевод. Странно читать, что на других языках будет употребляться литовский термин (а не его перевод?!) литературный язык. Как уже упоминалось, Палёнис в советское время писал о трудностях перевода термина литературный язык на другие языки, особенно языки советских народов (Palionis 1975: 32), а теперь утверждается, что «[т]ермин литературный язык особенно неудобно употреблять при сопоставлении истории нескольких языков. Разумеется, новых терминов создавать не следует, поскольку создание ex novo того, что уже существует как давно утвердившаяся модель, — пустая трата сил <...>. При необходимости можно воспользоваться опытом других языков (возможно, английского)» (Cizikaitė 2002: 281–282). Обе эти мысли ведут к прагматике употребления языка — первая ориентирована на Восток, вторая на Запад, причём в последнем случае явно отдаётся предпочтение англоязычной традиции. Довольно симптоматично, что установки двух разных направлений совпадают. Напомню, что в советское время языковая политика Москвы (труды социолингвистов, решения ташкентских конференций) энергично побуждала лингвистов советских народов создавать как можно более крупный (широкий) фонд международных слов (терминов), общий для всех советских народов (понятно, на основе русского узуса), чтобы советские народы поскорее сблизились, а перед их властями стояла задача как можно быстрее сформировать homo sovieticus. Теперь же собственные языковеды активно BENDRINĖ KALBA 90 (2017) www.bendrinekalba.lt ISSN 2351–7204 ALDONAS PUPKIS. Standartinė kalba? | 12 поощряются к воспитанию другой группы космополитов-манкуртов — homo liberalis, для которой международные слова скорее стали бы частью идентичности (своего языка) и вытеснили бы из узуса как можно больше хороших традиционных слов собственного языкового наследия. Мне кажется, что взаимопониманию с зарубежными коллегами мешает не перевод обсуждаемых терминов. Скорее, нам мешает глубоко укоренившийся комплекс неполноценности и проистекающее из него стремление предпочитать смиренное копирование других самостоятельному творчеству. О том, что вполне можно обходиться литовскими терминами, свидетельствуют не только приведённые выше цитаты из статьи Cizikaitė, но и многие строки упомянутой статьи Palionis (1970). В-четвёртых, та же автор Cizikaitė подчёркивает в статье, что «[в] трудах литовских лингвистов аналог standard language — стандартный язык — пока [в 2002 г.] не употребляется» (Cizikaitė 2002: 280). Из её объяснений можно было бы заключить, что термин английского происхождения мог начать внедрять в литовский язык Субачюс9, несомненно, под влиянием англоязычной (американской) среды. Его аспирантки Cizikaitė и Birštonaitė, понятно, старались прислушиваться к мнению научного руководителя, если он его высказывал. Однако эта английская калька, мелькнувшая в узусе более десяти лет назад, впоследствии, похоже, нигде широко не употреблялась; лишь в последние годы её вспомнили авторы рецензируемой статьи и принялись распространять в своих публикациях и лекциях для студентов. Они даже приводят небольшой список сторонников своей точки зрения (Smetonienė и др. 2016: 12): помимо уже упомянутых Субачюса10 и Birštonaitė, здесь названы ещё Smetonienė, Jūratė Lubienė и Dalia Pakalniškienė, Daiva Aliūkaitė, Audrius Valotka. Термин английского происхождения употребляют в статьях для широкой публики, публичных лекциях и дискуссиях также учёные Вильнюсского университета. Даже подсчитали, что 26 августа 2016 года с помощью поисковой системы Google было найдено 1 784 употребления этого термина в разных падежных формах. Число, конечно, впечатляет, однако не сказано, в каком значении употребляется термин (может быть, и «шаблонный»?); кроме того, если его не с чем сравнивать (в данном случае — с термином литературный язык), такое исследование — не более чем простое надувательство11. 9 Сам Субачюс в своих статьях чаще всего употребляет термин литературный язык, тогда как стандартный язык встречается редко, преимущественно в более ранних статьях, написанных в Америке (см. Базу данных по литуанистике). 10 См. сноску 9. 11 Поисковая система Интернета Google при поиске фраз «литературный язык» и «стандартный язык» выдала следующие данные: первая фраза найдена в 19 600 случаях, вторая — в 1 030. Примечательно, что выражение стандартный язык здесь употребляется и применительно к другим языкам (например, китайскому), и применительно к стандартам, используемым в информационных технологиях, а также к стандартизованности административного языка, то есть его шаблонности, и т. д. (по состоянию на 19.06.2017). BENDRINĖ KALBA 90 (2017) www.bendrinekalba.lt ISSN 2351–7204 ALDONAS PUPKIS. Standartinė kalba? | 13 Авторы статьи, читая эти строки и слыша критику недавно начавшего внедряться термина стандартный язык, могут легко возразить, что именно так поступали Girdenis и Pupkis, которые в те времена начали возрождать термин литературный язык. Но здесь есть несколько существенных различий: тогда мы возрождали осуждённый советской властью довоенный термин, стремились отказаться от навязанного властями термина литературный язык, и ничего нового создавать не требовалось, тогда как теперь внедряется термин, не имеющий давних традиций. Не следует забывать, что тогда были совсем другие времена: никакие термины (словари, грамматики...) официально не кодифицировались, а теперь, в правовом государстве, литературный язык как основной и единственный термин закреплён в Банке терминов Литовской Республики12, в создании которого участвовала и тогдашний председатель Государственной комиссии по литовскому языку Irena Smetonienė. Кому-кому, но бывшему председателю Комиссии по языку такой статус термина литературный язык должен быть известен гораздо лучше, чем другим членам общества (термина стандартный язык в этом банке нет). Ещё досаднее то, что нерассмотренный и не обсуждавшийся термин, противоречащий решениям Комиссии по языку, включён в текст учебника литовского языка, предназначенного для 6-го класса. Пятое. Государственная комиссия по литовскому языку не раз провозглашала один из важнейших принципов кодификации и употребления литературного языка — стабильность языковых норм. В этом отношении литературный язык как лингвистический термин — один из наиболее стабильных фактов употребления языка в литовском языке. Кроме того, он важен и как общественно-культурный термин (и явление). Только он употребляется в энциклопедиях, изданных в период восстановленной независимости Литвы (особенно в «Энциклопедии литовского языка», «Всеобщей литовской энциклопедии»), в правовых актах, школьной литературе и образовательной практике, средствах массовой информации и во многих других местах. Очень важно, что вновь предлагаемый термин стандартный язык не имеет никакой опоры в сознании носителей языка. Есть даже лингвисты, заявлявшие, что теперь, в XXI веке, литературный язык стал общепринятым, хотя якобы появляются новые варианты этого языка (Kalėdienė 2013: 22). Если бы это действительно было так, авторы обсуждаемой статьи могли бы (=должны были, обязаны были⟧ как минимум связать это утверждение с выражаемым ими мнением и не замалчивать его, а прокомментировать и оценить, возможно, попытаться включить в свою схему (например, даже поразмыслить, нельзя ли считать начало XXI века началом нового этапа развития литовского языка). 12 Он указан в следующих источниках: 1) «Словарь терминов лингводидактики» / Meilutė Ramonienė, Jelena Brazauskienė, Nida Burneikaitė, Jurga Daugmaudytė, Eglė Kontutytė, Joana Pribušauskaitė. Vilnius: Vilniaus universitetas, Vilniaus universiteto leidykla, 2012; 2) проект закона о внесении изменений в Закон Литовской Республики о государственном языке № XP-1320(3) (по состоянию на 2017 06 14). BENDRINĖ KALBA 90 (2017) www.bendrinekalba.lt ISSN 2351–7204 ALDONAS PUPKIS. Standartinė kalba? | 14 Как уже упоминалось, авторы рецензируемой статьи этим предложением явно игнорируют принцип стабильности норм литературного языка, не всегда соблюдая его и в некоторых других своих работах (в частности, предложения упразднить написание носовых букв в корнях некоторых слов; резкое и даже навязчивое проталкивание букв W, X, Q в литовский алфавит; введение факультативной пунктуации, до сих пор вызывающее сумятицу в школе и отзывающееся эхом в СМИ; не препятствование пересмотру традиционной системы женских фамилий и др.). Такие шаги, безусловно, не способствуют стабилизации норм литературного языка, а некоторые из них даже значительно расшатали их и вызвали немалую сумятицу в ряде общественных групп. Эта дезинтеграция языковых норм не объединяет, а разобщает людей и их сообщества. Следует также добавить, что в соответствии со старыми традициями кафедры литовского языка Вильнюсского университета важнейшей задачей преподавателей было не провозглашать какие-либо реформы языковых норм, а писать фундаментальные исследовательские труды о литературном языке, которыми ещё совсем недавно гордилось всё гуманитарное сообщество. Шестое. Не ставя перед собой задачи подробно рассмотреть здесь все утверждения обсуждаемой статьи, я хотел показать, что рецензируемая работа не выдерживает никакой критики с точки зрения качества научного исследования. Это собрание цитат из статей нескольких лингвистов и пересказанных мыслей, превращённое в настоящий текстовый винегрет. Замалчивание утверждений и проблем, поднятых многими другими авторами, манипулирование различными языковыми фактами и цитатами, скудость использованной литературы свидетельствуют о слабом, прямо-таки поверхностном знакомстве с исследуемым вопросом, придании чрезмерного значения случайным утверждениям, общей бедности научного мышления и других недостатках, характерных для незрелой работы. Это скорее похоже на имитацию науки, чем на хорошо продуманное решение вопроса, логически обоснованное аргументами. В-седьмых, следует упомянуть и формальные стороны статьи: цитирование, научный аппарат, корректуру. Прежде всего бросаются в глаза различные искажения цитат, а особенно — пренебрежение шрифтами в них. Например, на с. 6 в цитате из статьи Pranas Skardžius (Skardžius 1997: 631–632) термин литературный язык приведён обычным прямым шрифтом (в оригинале — курсивом; также литературный, общий, разговорный, письменный язык), тогда как слова яблоко и солома, напечатанные в тексте Skardžius обычным прямым шрифтом, здесь даны курсивом. Кроме того, после слова целый пропущено многоточие. В другой цитате из сочинений Skardžius (с. 6; см. Skardžius 1997: 35) слова, выделенные разрядкой, напечатаны без разрядки; здесь вместо оригинального vaidinim написано vadinam. Заодно не могу не упомянуть и цитату из моей книги 1980 года, приведённую в статье (см. с. 8). В ней BENDRINĖ KALBA 90 (2017) www.bendrinekalba.lt ISSN 2351–7204 ALDONAS PUPKIS. Standartinė kalba? | 15 первые два слова термина «стандартный язык» в оригинале напечатаны курсивом, а в цитате — прямым шрифтом, союз но в цитате заменён союзом однако. В статье и в других местах по-разному оформлены шрифтом обсуждаемые термины. В некоторых местах цитирование снова не совсем точное, например: «literary language — это считающийся наилучшим вариант („as the best“), употребляемый и в литературных текстах» (Cizikaitė 2004: 277; выделено мной. — A. P.) и у авторов: «вариант, употребляемый в литературных текстах» (Smetonienė ir kt. 2016: 2). Не всегда корректно обращаются и с другими вещами. Так, статья Girdenis, указанная в списке литературы, называется «Bendrinė kalba», а не «Bendrinė (literatūrinė) kalba». Почему несколько статей Skardžius цитируются по его Rinktinių raštų (т. II, с. 34 и далее, 587–599, 631–632), а одна, напечатанная в том же томе (с. 337–368), в списке литературы указана уже только по интернет-версии (возможно, потому, что искали цитаты, а не последовательно изучали сами труды)? Пришлось поломать голову, что же такое упомянутая в сноске 11 Tarybinė enciklopedija. Догадался, что, возможно, имеется в виду так называемая Didžioji tarybinė enciklopedija (по-русски), но не указаны ни издание (какое по счёту), ни год, ни том, ни страница. В некоторых других сносках (3, 5) уместно было бы указать дату обращения к цитируемым материалам. Не уделили внимания даже корректуре собственной статьи. На с. 2 после слова (Queens [должно быть: Queen’s language) запятая не нужна, вверху с. 10 должно быть kalbos, а не kabos. Сомнительно, уместно ли специалистам по литературному языку в научной работе, а не в какой-нибудь публицистике, употреблять слово šiomkart (с. 1; его нет даже в DŽₑ), не склонять не только фамилии Dantės, но и Petrarkos (с. 3), называть позицию языковедов единой, а не одинаковой, общей, согласованной (с. 7). А может, здесь идёт путь ещё одной языковой реформы: игнорировать рекомендации, которые в настоящее время дают словари и языковые справочники. Об этом свидетельствует и предложение из Введения статьи авторов: международная практика показывает, что локальный термин так и остаётся локальным (с. 1). До сих пор этот творительный падеж считался даже грубой языковой ошибкой, а здесь его употребляют как ни в чём не бывало. Итак, рассматриваемая статья подготовлена не в соответствии с требованиями к научным статьям — ни по содержанию, ни по форме. Поэтому закономерно возникает вопрос: как можно доверять таким текстам, в которых много фактических неточностей, всевозможных искажений и ошибок корректуры? Подобные публикации ставят под вопрос и научную компетентность рецензентов этого журнала и в целом не делают чести самому научному журналу. BENDRINĖ KALBA 90 (2017) www.bendrinekalba.lt ISSN 2351–7204 ALDONAS PUPKIS. Standartinė kalba? | 16 LITERATŪRA Birštonaitė R. 2002: Kai kurie anglų, slovakų ir lietuvių šnekamųjų standartinių kalbų formavimosi bruožai. – Archivum Lithuanicum 4, 265–272. Cizikaitė D. 2002: Anglų kalbos terminai common language, national language, literal language, King’s language, standard language ir jų lietuviški atitikmenys. – Archivum Lithuanicum 4, 273–282. Girdenis A. 1973: Bendrinė kalba. – Mūsų kalba 3, p. 45–47. – Tas pats: Aleksas Girdenis. Kalbotyros darbai 1, 2000, 316–318. Jonikas P. 1972: Lietuvių bendrinės rašomosios kalbos kūrimasis antrojoje XIX a. pusėje. Čikaga: Pedagoginis lituanistikos institutas. Kalėdienė L. 2013: Urnėžiūtė R., Valskys V. Dvidešimtoji Jono Jablonskio konferencija. – Gimtoji kalba 10, 21–24. Palionis J. 1975: Literatūrinė kalba, bendrinė kalba ar kaip kitaip? – Kalbos kultūra 29, 28–32. Palionis J. 1995: Lietuvių rašomosios kalbos istorija. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. Piročkinas A. 1970: Literatūrinės kalbos terminas ir jo analogai. – Kalbos kultūra 19, 25–32. Pupkis A. 1980: Kalbos kultūros pagrindai. Vilnius: Mokslas. Pupkis A. 2005: Kalbos kultūros studijos. Vilnius: Gimtasis žodis. Skardžius P. 1997: Rinktiniai raštai 2. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. Smetonienė I. 2014: Kalbos vieta valstybių politikoje: standartinių kalbų susikūrimas. – Parlamento studijos 16. Prieiga internete: http://www.parlamentostudijos.lt/Nr16/16_kalba_2.htm. Smetonienė I., Smetona A., Valotka A. 2016: Dėl standartinės kalbos termino. – Lietuvių kalba 10. Prieiga internete: www.lietuviukalba.lt. Subačius G. 2003: Standartinė kalba – valdžios nuosavybė. – Kultūros barai 12, 63–64. Valotka A. 2015: Kalbos planavimo ir kalbos politikos terminai. – Parlamento studijos 18, 84–101. Prieiga internete: www.parlamentostudijos.lt/Nr18/files/5. Gauta 2017 06 20 ALDONAS PUPKIS [email protected] BENDRINĖ KALBA 90 (2017) www.bendrinekalba.lt ISSN 2351–7204