Pastabos baltų ir slavų kalbų seniausių santykių klausimu

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, II LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA ЗАМЕТКИ К ВОПРОСУ О ДРЕВНЕЙШИХ ОТНОШЕНИЯХ БАЛТИЙСКИХ И СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ V. MAŽIULIS Если индоевропейское языкознание XIX века (А. Шлейхер, младограмматики и др.) довольно единодушно придерживалось гипотезы балто-славянского праязыка [порожденной не чем иным, как теорией «родословного древа» языков А. Шлейхера (Stammbaumtheorie)], то позднее стали появляться и другие мнения. Один из наиболее известных русских языковедов того времени Я. Бодуэн де Куртенэ (J. Baudouin de Courtenay), в отличие от младограмматиков, полагал, что нет оснований говорить о балто-славянском праязыке, поскольку аргументов «против» не меньше, а может быть, и больше, чем аргументов «за»; однако Я. Бодуэн де Куртенэ так и не рассмотрел свои утверждения более подробно. Первым обосновать отсутствие балто-славянского праязыка попытался известный французский языковед А. Мейе (A. Meillet). В своем исследовании «Les dialectes indoeuropéens» (Paris, 1908), критикуя концепцию балто-славянского праязыка К. Бругмана, он пришел к выводу, что генетические отношения балтийских и славянских языков следует объяснять принципом параллельного развития. Для младограмматиков, придерживавшихся традиционных взглядов, новаторство А. Мейе, понятное дело, показалось ересью. Однако и другим языковедам, особенно в более позднее время (не только сторонникам балто-славянского праязыка), оно было и остается далеко не всегда приемлемым. Знаменитый исследователь балтийских языков Я. Эндзелин, как и А. Мейе, не склонен признавать балто-славянский праязык, но решает эту проблему иначе, чем А. Мейе. Я. Эндзелин в своей работе «Славяно-балтийские этюды» (Харьков, 1911), необычайно тщательно рассмотрев сходства и различия балтийских и славянских языков, приходит к выводу, что балты и славяне произошли от отдельных праиндоевропейских племен, говоривших на отдельных (хотя и довольно близких) диалектах, которые позднее пережили эпоху совместной жизни — «балто-славянскую эпоху» (l. c., с. 200—201)1. Точно такого же мнения2 придерживался и наш великий языковед К. Буга — наиболее выдающийся исследователь этой проблемы с точки зрения балтийской топонимики, который в последние годы жизни особенно скептически относился к гипотезе балто-славянского праязыка. «Другие языковеды, — писал К. Буга, — верят, что языковые общности, которых довольно много у языков эстиев и славян» 1 Plg. dar J. Endzelīns, Lekcijas par baltu valodu salīdzināmo gramatiku, 6, Rīgā, 1927; J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, 18, Rīgā, 1951; Я. Эндзелин, Древнейшие славяно-балтийские языковые связи. — „Труды Академии наук Латвийской ССР“, 2, 67—82, Рига, 1953; plg. Вопросы языкознания, 4, 125, Москва (1952) 2 K. Būga, Kalbų mokslas bei mūsų senovė. — „Draugija“, 20, 9—10, Kaunas (1913). K. Būga, Rinktiniai raštai, 1, 407—408, Vilnius, 1958. 5 показывают, что эстии и славяне имели также отдельный праязык после индоевропейского. Я в это не верю, поскольку не нахожу ни одного языкового факта, который непременно заставлял бы нас признать предполагаемый праязык эстиев и славян. Все общности эстиев и славян показывают лишь, что эстии с незапамятных времен жили по соседству со славянами, то есть с индоевропейской эпохи3. Некоторые4 полагают, что К. Буга был полным сторонником концепции А. Мейе, однако с этим нельзя согласиться. Достаточно ясно выраженное отрицательное отношение К. Буги к балто-славянскому праязыку еще не дает нам права утверждать, что К. Буга противоречил концепции Я. Эндзелина, поскольку К. Буга, всегда подчеркивая особую близость балтийских и славянских языков, был сторонником принципа контактного развития этих языков (не без влияния «волновой теории» Я. Шмидта6), ср.: «языковые общности показывают, что эстии были соседями славян гораздо дольше, чем италики кельтов»5. По-видимому, сходного с Эндзелиным мнения придерживается и Пр. Скаржюс6. В пользу теории Я. Эндзелина (соответственно, против балто-славянского праязыка) немало рациональных соображений недавно привел известный советский славист проф. д-р С. Бернштейн (С. Б. Бернштейн) в своей статье «Балто-славянская языковая сообщность»7, основную мысль которой кратко выражают следующие слова автора: «В нашей статье (т. е. статье С. Бернштейна — В. М.) речь пойдет именно о Verkehrsgemeinschaft (этот термин автор далее переводит термином сообщность — В. М.), то есть об общности балтийских и славянских языков, возникшей не вследствие их общего происхождения из индоевропейского праязыка, а вследствие длительного контакта, начавшегося значительно позднее индоевропейской эпохи и завершившегося задолго до нашей эры»8. Не вдаваясь в подробное рассмотрение истории вопроса о генетическом родстве балтийских и славянских языков (этому и так посвящено немало работ), следует добавить, что, несмотря на фундаментальные исследования Я. Эндзелина, К. Буги, Э. Френкеля (E. Fraenkel), Chr. Stango, М. Фасмера (M. Vasmer), Л. Булаховского и других ученых (балтистов, славистов и индоевропеистов, а также археологов и т. п.), окончательное решение проблемы древнейших отношений балтийских и славянских языков, несомненно, требует еще немалой работы9. Как бы то ни было, следует сказать, что в наше время типология приобретает все большее значение в изучении как отдельных языков, так и родственных языков; ее достаточно плодотворно применяют, например, В. Иванов и В. Топоров при исследовании проблемы древнейших отношений балтийских и славянских языков10. В настоящей статье рассматривается происхождение древнейших отношений балтийских и славянских языков 3 K. Būga, Šis-tas iš lietuvių ir indoeuropiečių senovės. — „Tauta ir žodis“, 2, 106, Kaunas, 1924; plg. dar op. cit., 1, 431. 4 Plg. pvz., „Славянская филология (Philologie slave)“ (toliau — СФ) 1, 8, Москва (1958). 5 K. Būga, op. cit., 106. 6 Pr. Skardžius, Lietuvių kalba, jos susidarymas ir raida (nurodoma pagal СФ, 1, 31. — V. M.). 7 Žr. СФ, 1, 45—67. 8 СФ, 1, 45. Некоторые языковеды (особенно сторонники балто-славянского праязыка) считают, что главный вопрос этой проблемы (то есть существование балто-славянского праязыка и т. п.) ныне окончательно решен, с чем далеко не все согласны.9 10 Žr. В. В. Иванов и В. Н. Топоров, К постановке вопроса о древнейших отношениях балтийских и славянских языков (IV Международный съезд славистов), Москва, 1958. 6 мы не намерены рассматривать эту проблему, а ограничимся лишь несколькими конкретными замечаниями по отдельным вопросам, имеющим определённое значение для изучения древнейших отношений этих языковых групп11. I лит. duomi, demi, др.-слав. damb основа § 1. Уже более ста лет лингвисты исследуют основу настоящего времени лит. duomi, duosti, duo-dąs, др.-слав. damb, dastō, dadetō, dadų и лит. demi, desti, dedąs. Вся трудность заключается в том, что многие реконструируемые редуплицированные праформы *dōd(a)mi resp. *dedh(a)mi12 по вокализму не соответствуют праиндоевропейским *dedōmi resp. *dedhēmi (обычно реконструируемым на основании санскр. dadāmi, dadhāmi, греч. δίδωμι, δίθημι13 и др.). Имеется немало объяснений этого несоответствия (см. сноску № 12 на с. 7), которые обычно исходят из контаминации корня *dō- resp. *dhē- с соответствующими редуплицированными основами настоящего времени (кроме того, ср. сноску № 17 на с. 8); как бы то ни было, при таком подходе остаётся неясным исчезновение долгого гласного окончания основы в единственном числе (ср. санскр. dadāmi, греч. δίδωμι и др.). 2. J. M. Kořinek иначе объясняет лит. duomi, др.-слав. damb 14. По его мнению, балтийские и славянские *dōmi, *dōme произошли из более древних *dōmi resp. *dōmes, которые представляют собой не что иное, как праиндоевропейские формы, лишь утратившие во всех числах редупликационный слог15. Однако рассуждения J. M. Kořineka о редуплицированном пра- 11 Здесь излагаются те же мысли и приводится тот же материал (хотя кое-где и несколько иначе отредактированный), что и в моей брошюре: Заметки к вопросу о древнейших отношениях балтийских и славянских языков (IV Международный съезд славистов), Вильнюс, 1958. 12 Формы лит. duomi, др.-слав. damb, лит. demi с похожей редуплицированной основой, непосредственно или компромиссно реконструируемые для прабалтийского resp. прабалтийского и праславянского, см.: A. Schleicher, Litauische grammatik, 253—254, Prag, 1856; G. Mahlow, Die langen Vocale AEO in den europaeischen Sprachen, 84—85, Berlin, 1879; O. Wiedemann, Das litauische Präteritum, 54—55, Strassburg, 1891; O. Wiedemann, Handbuch der litauischen Sprache, 114, Strassburg, 1897; K. Brugmann, Grundriss... 2 Band, Teil 3, 1 Lieferung, 110 ir kt., Strassburg, 1913; W. Vondrák, Vergleichende slavische Grammatik, 1, 506 ir kt., Göttingen, 1906; A. Leskien, Grammatik der altbulgarischen Sprache, 188—189, Heidelberg, 1909; A. Meillet, Le slave commun, 207—208, Paris, 1934; A. Meillet, Introduction... 204, Paris, 1934; R. Trautmann, Baltisch-slavisches Wörterbuch, 47, 56—57, Göttingen, 1923; Chr. Stang, Das slavische und baltische Verbum, 21—22, 268, Oslo, 1942; A. Vaillant см. Bulletin de la société de linguistique de Paris, 40, 22 (хотя ранее иначе см. Revue des études slaves, 14, 30 и др.); A. Баян, Руководство по старославянскому языку, § 222, Москва, 1952; Я. С. Отрембский, Славяно-балтийское языковое единство. — „Вопросы языкознания“ (далее — ВЯ), 6, 35—36, (1954); J. Otrębski, Gramatyka języka litewskiego, 3, § 430, Warszawa, 1956; J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, 723 ir kt., Rīgā, 1951; M. Vasmer, Russisches etymologisches Wörterbuch, 1, 327, 347, Heidelberg, 1953; В. Георгиев, Към въпроса за балтославянската езикова общност. — „Български език“, год VIII, 2, 107, (1958). 13 «Греческое распределение (ε для аориста и перфекта, ε для настоящего времени) вторично» — E. Schwyzer, Griechische Grammatik, II Lief., 648, München, 1939. 14 J. M. Kořinek, Формы настоящего времени корня *dō- «давать» в славянских и балтийских языках. — «Listy filologické», год 65, Прага, 445—454, 1938. 15 С объяснением J. M. Kořinek согласны: E. Fraenkel, Baltische Sprachwissenschaft in den Jahren 1938—1940, 11—12, Helsinki, 1941; E. Fraenkel, Die baltischen Sprachen, 92 и далее, Heidelberg, 1950; E. Fraenkel, Litauisches etymo- 7 Остаточный корень — ssl. dadetъ, dady, лит. duodąs (ср. санскр. dadat, греч. διδοὺς), а также формы 2-го лица мн. ч., 2-го лица двойственного числа и 3-го лица ед. ч. — по моему мнению, довольно искусственны16. § 3. Прежде всего следует сказать, что при решении этого вопроса возможны две точки зрения, или две альтернативы. Согласно одной, традиционной, точке зрения, редупликация презенсных основ этих глаголов восходит ко времени индоевропейского праязыка (см. § 4–§ 8); согласно другой, она могла возникнуть и позднее, как изоглоссальная инновация индоевропейских диалектов (см. §11). § 4. Согласно первой альтернативе, по-видимому, наиболее обоснованно предположить, что лит. duomi, demi, др.-слав. dambъ утратили редуплицированный слог только в формах единственного числа: следовательно, в формах единственного числа перед окончанием эти две презенсные основы не имели согласного *-d-, ср., например, парадигмы санскритского и греческого языков: dádāmi (dá-dāsi, dádāti: dadmās и др.), δίδωμι (δίδως, δίδωσι: *δίδομεν > δίδομεν и др.), τίθημι (τίθης, τίθησι: *τίθεμεν > τίθεμεν и др.) и т. п. § 5. В балтийских (ср. славянских и др.) языках формы единственного числа тематических и вообще всех глаголов никогда не превосходят по числу основ формы множественного и двойственного числа; однако ср. санскр. dádāmi: dadmās, dadvás, греч. δίδωμι: *δίδομεν > δίδομεν и т. д. Поэтому в балтийских (и славянских) формах единственного числа редупликационные основы *dedōmi, *dedēmi оказались фонологически и морфологически изолированными (они отпали): ед. ч. 1. *dōm(e)i мн. ч. 1. *dedmē дв. ч. 1. *dedvā прич. наст. действ. *dedan(t)s 2. *dōs(e)i 2. *destē 2. *destā 3. *dōti 3. *dedint(i), -ant(i). ед. ч. 1. *dēm(e)i мн. ч. 1. *dedmē дв. ч. 1. *dedvā прич. наст. действ. *dedan(t)s 2. *dēs(e)i 2. *destē 2. *destā 3. *dēti 3. *dedint(i), -ant(i). § 6. Вследствие качественного (и количественного) противопоставления гласных основы, то есть *-ō-:*-ē-, гласный основы *-ō- в формах единственного числа *dōmi, *dōsi, *dōti мог быть обобщён во всей презенсной основе17 (ср. лит. ēmi: *imē ≈ санскр. emi: imās, лит. esmi: *smē ≈ санскр. asmi: smas и т. д.): ед. ч. 1. *dōm(e)i мн. ч. 1. *dōdmē дв. ч. 1. *dōdvā прич. наст. действ. *dōdan(t)s 2. *dōs(e)i 2. *dōstē 2. *dōstā 3. *dōti 3. *dōdint(i), -ant(i). § 7. Форма 3-го лица единственного числа *dōti по соотношению с 2-м лицом множественного числа *dōstē, 2-м лицом двойственного числа *dōstā, 3-м лицом множественного числа *dōdint(i), -ant(i), причастием настоящего времени действительного залога *dōdan(t)s (ср. 3-е лицо ед. ч. ēsti: 2-е лицо мн. ч. ēste, 3-е лицо мн. ч. *ēdint(i), -ant(i), прич. наст. действ. *ēdan(t)s и т. д.) преобразовалась в *dōstē. В первом лице множественного числа *-d- перед -m- закономерно выпало; по аналогии с ним оно выпало и в форме двойственного числа того же лица18, несомненно, не без соответствующего влияния и в единственном числе logisches Wörterbuch, 112, Heidelberg, 1955; V. Machek, Etymologický slovník jazyka českého a slovenského, 81 (однако ср. «jen 3. plur. stč. dadie z dā-d-redupl.»), Praha, 1957. Ср. также O. Szemerényi, Zwei Fragen des urslav. Verbums. — Études slaves et roumaines, 1, 7—14, (1948); однако эта работа, как и работа J. Safarewiczius [J. Safarewicz, Przyczynki do zagadnienia wspólnoty bałto-słowiańskiej. — Sprawozdania z czynności i posiedzeń P.A.U., 46, Nr. 8, 199—202, (1945)], была автору недоступна. 16 Ср. также критические замечания Эндзелина относительно 3 sg. — J. Endzelīns, op. cit., 724. 17 В данном случае корневое -ō-, например *dōt(e)i (инфинитив), едва ли оказало влияние, ср. *dēt(e)i > лит. dėti, однако demi, desti, др.-цслав. dĕti, но dežǫ (см. ниже). 8 формы 1-го лица единственного числа18 (в которой *-d- не было, см. выше). Подобным образом возникла и основа форм др.-цслав. damo, dasi, dastõ, damž, daste, dadetõ (прич. наст. вр. действ. залога dady, -ąšta), dabē, daste, daste, -ta. § 8. В парадигме глагола demi вследствие количественного противопоставления гласных основы, то есть -ē- (ед. ч.): -ē (мн. ч., дв. ч. и соответствующих причастиях), утверждается гласный -ē- (к тому же форм с такой количественной характеристикой гласного основы в презенсе больше). В литовском языке *dēm(e)i развивалось подобно *dōm(e)i, однако гласный основы в презенсе — ē-19, а в формах *-d- *dedmē, *dedvā исчезло, по-видимому, по аналогии (совсем не фонетически!) с формами *dōmē, *dōvā (см. выше), *ēdmē > *ēmē, *ēdvā > *ēvā и т. д., тем более что в единственном числе *dēm(e)i (вместо более древнего *dēm(e)i) *-d- не имелось; таким образом возникли лит. demi, desi, destis и т. д. Подобным образом развивалась и презентная парадигма этого глагола в славянском языке, довольно рано ставшая тематической: др.-цслав. deždą < *dedjǫ < *demi (однако с точки зрения парадигмы — аналогичные формы др.-цслав. damb, dasi и др.), ср. др.-цслав. viždǫ (ср. атематический императив viždь): лит. veimu «ищу» (Диевенишкес — Lingua Posnaniensis 5, 72-73) < *veimi < *veidmei; ср. A. Meillet, Le slave commun, II éd., 206 psl. § 9. Еще несколько замечаний — о форме третьего лица множественного числа (3pl.) этих глаголов. Прежде всего следует сказать, что определенное формантное соотношение формы 3 pl. — корреляция с формой причастия действительного залога настоящего времени — достаточно отчетливо прослеживается в индоевропейских языках (формант *-nt-20). Если в прабалтийском языке действительно существовала (в этом мы все убеждены) форма 3 pl., соответствующая (в данном случае) древнеслав. dadetъ, dadǫtъ, санскр. dadati, dadhati и т. п., то ее, т. е. *dōdint(i), *dōdant(i), *dedint(i), *dedant(i), возможно, косвенно отражает причастная форма в таких выражениях: нет того, кто duodą, нет того, кто dedą (Дусетос, Антазаве и др.) 21. [Высказанное ранее мое гипотетическое предположение (и примечание к нему)22, будто формы 3 sg. pl. du., приводимые в грамматике Д. Клейна, dūd, (pra)ded, возможно, косвенно указывают на прабалтийские формы 3 pl. *dōdint(i), *dedint(i), теперь считаю совершенно необоснованным]. Поскольку причастие действительного залога настоящего времени у этих двух глаголов, как и у других атематических глаголов, по-видимому, уже с очень древних времен имеет формант -ant- < индоевр. *-ont-23 (а не -int-!), то вместо более древней формы 3 pl. *dōdint(i), *dedint(i) (ср. древнеслав. dadetъ) могла возникнуть (упомянутая ранее форма 3 pl. 18 Ср. «В двойственном числе davē, vēvē, ēvē (javē) наблюдается аналогическая утрата d после форм 1-го лица ед. и мн. ч.» — N. van Wijk, Geschichte der altkirchenslavischen Sprache, 1, 53, Berlin u. Leipzig, 1931. 19 Относительно лит. demi, а не *démi, ср. K. Būga. — «Tauta ir žodis», 1, 402; K. Būga, Kalba ir senovė, 1, 158, 213; K. Būga. — Archivum Philologicum, 1, 62. 20 Возможно, эти две формы и произошли (?) от одной, то есть глагольно-именной, или причастной, формы, со временем вошедшей в парадигму глагола? 21 Подробнее об этом см. J. Endzelin IF 33, 124—125, (1914). J. Endzelynas, Baltų kalbų garsai ir formos, 161—162, Vilnius, 1957; J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, 708—712; Chr. S. Stang, Das slavische und baltische Verbum, 233—234, Oslo, 1942; ср. F. Specht KZ, 56, 121, (1929). 22 Žr. B. Мажюлис, Заметки к вопросу о древнейших отношениях балтийских и славянских языков, 9(18—24 eil. iš viršaus ir išnaša Nr. 4), Вильнюс, 1958. 23 «Однако несомненно, что в праиндоевропейском языке в причастии большинства атематических глаголов существовало чередование ступеней» (A. Thumb, Handbuch des Sanskrit, 1, 223, Heidelberg, 1905). Балтийский (славянский и др.) причастный формант -ant- (слав. *-ont-) здесь обобщен по основе форм косвенных падежей (прямых — *-nt-), ср., например, древнее существительное причастного происхождения лит. dantis, прус. dantis, санскр. dantam (вин. ед. ч.); datās (вин. мн. ч.), греч. ὀδόντα, (эол.) ἔδοντες (мн. ч.); лат. dentem, др.-ирл. dét, гот. tunþus и др. 9 благодаря корреляции форм и прич. наст. действ. залога, а также по образцу соответствующей тематической формы) новая форма с формантом -ant-, т. е. *dōdant(i), *dedant(i), ср. слав. dadǫtъ, рус. dadym24 и т. п. § 10. Для тематизации парадигмы лит. duomi (правда, довольно поздней), наряду с другими причинами25, вероятно, могла иметь значение также корреляция между основой praesens verbi finiti и основой praesens verbi infiniti26. Примерно то же можно сказать и о развитии славянской парадигмы *demi, довольно рано ставшей тематической, — о развитии основы praesens. § 11. Упомянутая ранее альтернатива (§ 4 — § 8), то есть перенесение настоящего времени рассматриваемых здесь глаголов с редупликацией в праиндоевропейскую эпоху, по-видимому, может быть спорной, поскольку такая проекция редупликации в индоевропейский праязык основана, в конечном счёте, лишь на соответствующих фактах индо-иранских и греческого языков и отчасти армянского. Однако известно, что индо-иранские, греческий и армянский языки образуют отдельную диалектную группу [ср. работы Bonfantes (Bonfante), Porcigo (Porzig), Kraės (Krahe) и др.], обладающую немалым числом признаков, отличающих её от других индоевропейских языков (ср. систему глагольных времён, аугмент и т. п.). О том, что основы praesens лит. duomi, demi, возможно, никогда, следовательно, и в индоевропейском праязыке, не имели редупликации, свидетельствуют, по-видимому, и факты других индоевропейских языков, ср., например, хетт. tahhi «беру» (вероятно, из и.-е. *dō- — «давать»), temi «говорю» (ср. развитие значений — др.-слав. děti «класть; говорить»), tehhi «кладу» [обе формы, по-видимому, восходят к и.-е. *dhē- «класть» (редупликация не чужда хеттскому языку, однако она не является формообразующим элементом, как, например, в древнеиндийском или греческом)]. Поэтому редупликацию в санскр. dadāmi, dadhāmi, греч. δίδωμι, τίθημι и др. можно было бы считать новшеством этой диалектной группы языков. В связи с этим для настоящих форм этих двух глаголов в балтийских (и славянских) языках следовало бы восстановить древний облик (структурно соответствующий праиндоевропейскому): Ед. ч. 1. *dōm(e)i мн. ч. 1. *dōmē 2. *dōs(e)i 2. *dōtē 3. *dōti27 3. *dōnti и т. д. Ед. ч. 1. *dem(e)i мн. ч. 1. *demē 2. *des(e)i 2. *detē 3. *deti 3. *denti и т. д. Ср. авест. tôm, tôs, tót, tômes, tót, tónt и др. (следует обратить внимание на соотношение вокализма корня — *de-mi > *de-mei > лит. de-mi: dē-ti, *de-mi > др.-слав. de-ždǫ: dē-ti, ср. лит. ėmi, др.-слав. jamb: санскр. admī и т. п.). Таким образом, можно говорить о форме 3-го лица мн. ч. *dōnti, *denti на определённом этапе развития балтийских и славянских языков, которая позднее, по аналогии с тематической формой 3-го лица мн. ч., например *vedant(i), *nārint(i) и т. п., была осмыслена как *d-ōnt(i), *d-entį28. Поскольку это место было самым слабым па- 24 Plg. П. С. Кузнецов, Историческая грамматика русского языка, 280, Москва, 1953. 25 Ср. J. Endzelins, op. cit. 725 (начиная с 4-й строки сверху). 26 Указываемая Эндзелином корреляция корня duoda с 3-м лицом мн. ч. *dōdant(i) (см. J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, 724) в балтийских языках, а особенно в литовском, разве не вызывает возражений: в старых литовских письменных памятниках форма 3-го лица ед. ч. обобщена также для 3-го лица мн. и дв. ч., а тематические формы praesens duomi (bei demi), по-видимому, появляются позднее (когда форма 3-го лица мн. ч. уже давно исчезла). 27 Plg. ved. dāti..., žr. A. A. Баранников, Элементы сравнительно-исторического метода в индологии ВЯ, 2, 49, (1952). 10 парадигме [однофонемный корень наряду с простым *dō-, *dē-,28, а также по другим причинам: например, у подавляющего большинства атематических глаголов балтийских и славянских языков формы 3-го л. мн. ч. имеют больше слогов, чем другие (атематические) формы, особенно формы множественного числа, ср. лит. ēmi, др.-слав. jamb: др.-слав. jadętъ, балт. *smē: др.-слав. sątъ и т. п.], поэтому в форме 3-го л. мн. ч. могло появиться -d-28 (т. е. *dō-nti > *dō-d-nti > *dō-d-inti, *de-nti > *de-d-nti > *de-d-inti), возможно, подобно следующим формам, изначально не имевшим согласного -d-29: лит. aumi «тку»: austi «ткёт», audžas (ср. санскр. otum «ткать» и др.), лит. giemi «пою»: gėsti «поёт», giedàs (ср. др.-рус. azamu «петь (о петухе)», санскр. gāyati «поёт», gī-tas «(вос)петый» и др.), лит. čiaumi «чихаю»: čiausti «чихает», čiaudas (ср. латыш. škaunt, санскр. kṣauti «чихает» и др.),30 ср. лит. eimi «иду», eiti «идёт»: др.-слав. idǫtъ, рус. idym (др.-слав. idǫ и др. = рус. idy и др.) и т. д. Если -d- в формах *dōdant-, *dedant- действительно имело бы такое происхождение, то образование форм лит. duosti, desti, др.-слав. dastъ и др., а также появление -s- было бы вполне понятным. § 12. Наряду с атематическими формами лит. duomi, demi, др.-слав. damb, *demb (≥dežd) мы встречаем в славянских и балтийских языках: др.-слав. dajo (dajati), dějo (dějati), латыш. dēj «кладёт (о курице)» [dēt «класть (яйца)»]. Эти параллельные формы, по-видимому, были связаны со значениями вида31. Ср. также лит. joja: вед. yāmi, др.-слав. jadǫtъ, jadǫ (ср. др.-слав. idǫtъ: лит. eimi); лит. stoju, др.-слав. stajǫ: гр. ἵστημι < ἵσταμι; др.-слав. vějo, гот. waia «вею»: санскр. vāti, гр. ἄησι и т. д. II. О балтийских и славянских энклитических личных местоимениях § 1. Балты и славяне имеют безударные, или энклитические, формы для всех трёх лиц личного местоимения: лит. mi, ti, si (-i, вероятно, из *-ei), др.-слав. mi, ti, si (-i, вероятнее всего, из *-oi). О других индоевропейских языках обычно говорят, что соответствующие формы имеются только для первого и второго лица, например санскр. me, te, гр. μοι, σοι (гомеровское τοι). Утверждается, что такие модели являются общими только для балтийских и славянских языков32. Однако подобные утверждения ещё не доказывают, что упомянутая особенность балтийских и славянских языков свойственна только этим двум идиомам; следует полагать, что в конечном счёте это древний индоевропейский реликт, ср. гр. μοι, τοι, οἱ и др.33 Соответствующие энклитики одного и того же корня для всех трёх лиц встречаются, например, и в клинописном хеттском языке: -mu «мне, меня», -ta «тебе, тебя», -ši «ему, ей, себе»34 (эти хеттские энклитики имеют также формы множественного числа 28Эту мысль сообщил мне (20 мая 1958 г.) мой московский коллега В. Топоров. 29Нельзя ли в подобных случаях вывести согласный -d- из более древнего *-n- (впоследствии в результате диссимиляции перешедшего в -d- в презентной форме 3-го л. мн. ч. и соответствующем причастии настоящего времени действительного залога), ср. в некотором отношении балтийский презентный суффикс -n-a? 30Возможно, -d- в каузативном глаголе vė-d-inti имеет сходное(?) происхождение (ср. ges-inti и т. п.). 31Ср., например, A. Meillet, Le slave commun, II éd., 208, 223. A. Meillet, Introduction... VIII éd., 219. 32См., например, Я. С. Отрембский, Славяно-балтийское языковое единство ВЯ, 6, 35 (1954); J. Otrębski, Gramatyka języka litewskiego, 3, 137, Warszawa, 1956; соответствующие данные для третьего лица из других индоевропейских языков не приводят и другие авторы, например J. Endzelynas, Baltų kalbų garsai ir formos, 148. 33См. K. Brugmann, Grundriss... 2 Band, 2 Teil, 1 Lief., 407, Strassburg, 1909. 34См. И. Фридрих, op. cit., 73. 11 эти формы, ср. в связи с этим соответствующие факты в славянском, индо-иранских и др. языках 35, которые, по-видимому, восходят к более древним *me, *te, *soi36; кроме того, ср. эти энклитические местоимения с (хеттскими) посессивными энклитическими местоимениями, например, дат. ед. ч. -mi, -ti, -ši37 (эти possessiva встречаются особенно в текстах хеттского «Старого царства»). Если -mu, -ta (и их множественное число) имеют значения дательного и винительного падежей, то -ši (и его множественное число) — только дательного падежа 38. Значения хеттских энклитик первого и второго лица, по-видимому, имеют определённую связь с тоническими личными местоимениями uk «я», zik «ты» (единственного и множественного числа), у которых одну и ту же форму могут выражать винительный, дательный и даже именительный падежи. 2. Дательно- и винительно-падежные значения довольно ясно видны в литовских энклитиках mi, ti, например, nemipatika Br. Pred. 2. 17, pamijakik Br. I Mos. 37. 16, Tob. 5. 17, Isz to mi auga džiaug/mas K. 13, Pamijāke T. Ap. G. 11. 9, Neti dave KS 176, dekawojameti KM. 11; Anas mi weda K. 18, kodel mi apžiedei T. Mat. 27.46, kad ti gärbintumim K. 209, Kad ti pažintu žmones K. 218 и др. Похожие значения имела и энклитика si (довольно рано превратившаяся в возвратную частицу); их, правда, можно заметить даже в современном языке, например: auñuosi «обуваюсь»: kelìuosi «встаю с постели», ср. 1a. aunies kājas!: celies agri! и др. Кроме того, по-видимому, имеются факты, свидетельствующие о том, что mi, ti, si имели также значение родительного падежа, которое должно быть древним; ср. санскр. me, te (дат. — род.). Славянские mi, ti, si, по-видимому, обозначают только дательный падеж. Если более древними значениями этих трёх энклитик в балтийских языках в действительности были дательный и родительный падежи, то винительное значение в восточнобалтийских языках здесь пришлось бы объяснять не только предположениями, указанными Я. Эндзелином, но также и влиянием соотношения родительного и винительного падежей тонического личного местоимения (ср. относительно хеттского, см. выше). С другой стороны, у индоевропейских этих трёх энклитик — древних безударных частиц — падежные…3940414243444546 35 Считается, что прежде так было и в балтийских языках; см. J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, 915 (там же литература). 36 См. H. Kronasser, Vergleichende Laut-und Formenlehre des Hethitischen, 142, 144, Heidelberg, 1956. 37 Ср. «Possessifs -mi-: -ti: -ši- = μοι, τοι, οἱ etc.» — J. Kuryłowicz, «Le hittite». — Reports for the Eighth International Congress of Linguists, Vol. II, 295, Oslo, 5—9 August 1957. 38 См. И. Фридрих, op. cit., 73; H. Kronasser, op. cit., 142—144. 39 Дательные значения mi, ti в старых литовских письменных памятниках употребляются значительно чаще, чем винительные, — E. Hermann, Litauische Studien, 69, Berlin, 1926. 40 Примеры взяты из A. Bezzenberger, Beiträge zur Geschichte der litauischen Sprache, 163—164 (автор и сокращения указаны там же), Göttingen, 1877. 41 См. E. Hermann, op. cit., 74 и далее. 42 Утрата которого должна была начаться довольно рано. 43 О сохранении в балтийских языках следов сходного (то есть только дательного) значения ср. E. Hermann, op. cit., 73. 44 J. Endzelīns, l. c. 45 См. J. Endzelīns, op. cit. 505 и далее; J. Endzelynas, Baltų kalbų garsai ir formos, 147—148 (§ 300, § 302). 46 Подобным образом могли быть вытеснены и древние балтийские тонические формы (с определённого времени приобретшие также свойства энклизы; ср. о славянском: A. Байан, op. cit., 411; Н. ван-Бейк, История старославянского языка, 280, Москва, 1957) *mēn, *tēn, *sēn (ср. прус. mien, tien и др., ср. старослав. mę, tę, sę, санскр. mām, tvām; см. J. Endzelynas, op. cit., 148), а также безударные (только энклитические) *mē, *tē, *sē (на которые, возможно, указывало бы прус. si, если оно действительно происходит из *sē; ср. санскр. mā, tvā, греч. με, σε < *tFe и др.; см. J. Endzelynas, l. c.). 12 значения, вероятно, уже с давних времён могли не иметь строгого морфологического разграничения47. § 3. Древне-слав. sę, древне-прус. sien(sin) < *sēn, si, < *sē (вероятно; см. сноску № 46, стр. 12), по-видимому, могло служить соответствием литовской возвратной частицы -se. Её (наряду с -si) встречаем в наших старых письменных памятниках, например у Мажвидаса48: raschose 13₁₄, kiesiese 21₁₆, makase 38₁₀, ₁₁, skaitose 13₁₄, pradestyse 17₅, 40₁, prasidėase 21₉, biakiese 32₆–₇ и др. (наряду с: pradestysy 14₁, dabaisey 34₁₅, giestyśy 54₂ и др.); в Библии Бреткунаса: dabaiase Лук. 6, 7, piktinasse Мат. 13, 21, biotumse Иер. 32, 39, budawiose Деян. 9, 31; в Постилле Бреткунаса: mokintuse I 33₁₂, randasse I 86₂; в «Энхиридионе» Виленаса: testojese 28; в «Сумме» (‘…Ewangeliv… Kiedaynise… 1653): isedoutumey 21₂₁₉. Частицу -se в старых памятниках, по-видимому, подтверждают и современные говоры, а именно говоры южных жемайтов [где -e в частице -se не может быть отражением жемайтского произношения гласного -i] и соприкасающихся с ними западных аукштайтов: šakose наряду с šakos, pasidarė (Паграмантис)49, pėštise, vaipytise, šukiotise, pėšase, vaipose наряду с pėštis, vaipytis, pasišukuok (Гирджяй, Скирснемуне, Шимкайчяй), sukūose, sukėse (Агилас, Тове, Луя)50 и др. Литовское -se (семантически не отличающееся от -si), по-видимому, произошло из восточно-балт. *sēn resp. *sē (acc. sg.; об окончании ср. savę, tavę, manę). На основании этой формы можно предположить, что в восточнобалтийских языках существовали и другие формы винительного падежа местоименных энклитик — *mēn resp. *mē, *tēn resp. *tē51; ср. древне-прус. mien, tien, sien, si, древне-слав. mę, tę, sę, санскр. mām, tvām, mā, tvā. § 4. Кроме того, следует сказать, что балты и славяне во всех трёх лицах возвратных глаголов употребляют энклитику личных местоимений третьего лица — возвратную частицу; однако совершенно сходное явление наблюдается и в хеттских возвратных формах глагола, где возвратная частица во всех трёх лицах глагола — -za, возможно, произошедшая от *sē52; ср. древне-прус. si < *sē (см. выше), лат. sē. III. О числительных в балтийских и славянских языках53 § 1. Количественное числительное «1» в балтийских языках имеет параллели в отношении корня не только в славянских языках. Индоевропейские числительные «2» — «4» (ср. отношение между балт. resp. лит. abù и слав. resp. древне-слав. oba с отношением между греч. ἀμφω и лат. ambo) развивались в балтийских и славянских языках в зависимости от их системы склонения. Морфологическая судьба индоевропейских несклоняемых числительных «5» — «9» в балтийских и славянских языках различна. Балтийское числительное «100» — непосредственный реликт праиндоевропейского, 47 Ср. E. Hermann, op. cit., 78 и др. 48 Цитируется по изданию J. Gerulis (1922 г.). 49 См. P. Jonikas, Pagramančio tarmė, 66, Kaunas, 1939. 50 См. J. Gerullis и Chr. Stangas, Lietuvių žvejų tarmė Prūsuose, 47 и др., Kaunas, 1933. 51 В восточнолитовских говорах (включая все дзукские) обе древние формы *sei и *sen (> *sin > -si) могли фонетически совпасть в одну форму si; подобным образом в латышском языке *sei и *sēn (> *sie > si) могли слиться в одну форму -si-. 52 См. H. Kronasser, op. cit., 145. 53 Plačiau apie skaitvardžius žr. B. Мажюлис, Литовские числительные и соотношение балтийских числительных с числительными других индоевропейских языков (диссертация и автореферат), Москва, 1955; В. Мажюлис, Индоевропейская десятичная система числительных ВЯ, 4, 53—59 (1956); Kai kurie lietuvių kalbos gramatikos klausimai, 40—64, Vilnius, 1957. 13 между тем как балтийское «1000» имеет параллели в славянских и германских языках. В количественных числительных «11»—«19» балтийских, славянских, а также германских языков обнаруживаются некоторые сходства, которые, вероятнее всего, представляют собой параллельные факты развития. Количественные числительные «20»—«90» балтийских, славянских, а также германских языков в качестве словосочетаний (не сложных форм!) являются праиндоевропейскими реликтами, а не новообразованиями⁵⁴. Собирательные числительные балтийских и славянских языков типологически довольно близки, однако ср. те же числительные в других индоевропейских языках. § 2. Если восточные балты и все славяне в числительном «девять, девятый» имеют начальное d- вместо более древнего n- [ср. лит. devyni, devintas (однако прус. newīnts), др.-слав. devętь, devętь], то это, возможно, параллельный факт балтийских (восточных) и славянских языков; ср. др.-слав. nebo: лит. debesìs, la. debess, вероятно, также др.-слав. domъ: лит. nãmas (где древнее балтийское *d- могло перейти в восточнобалтийское n-⁵⁵); кроме того, ср. иероглиф. хетт. tapas «небо»: клиноп. хетт. nepiš «т. е.», иероглиф. хетт. adamai|azamai «имя»: гр. ὄνομα⁵⁶. § 3. Образование балтийских собирательных числительных, по-видимому, начинается с количественного числительного «2»: лит. dveji, dvėjos, dvėja, латыш. divēji, divejas (: балт. *d(u)vō, *dvei и основа *dvei-), прус. *dwaien (:dwai) ≈ abbaien (:dwai), ср. др.-слав. dъvoji, dъvoje (=dъva, dvė и основа *dvoi-), санскр. dvayas «двойной», гр. δοιοί «т. е.» и др. По аналогии с dveji имеем treji [и? (в некотором отношении) ketveri (: *ketveres⁵⁷)], ср. dъvoji, troji [и četvorъ, četverъ (: *ketveres⁵⁷)]. Форма dveji в балтийских (а также славянских) языках, по-видимому, обусловлена и тем, что при употреблении числительного *dvō, *dvei с существительными pluralia tantum могло возникнуть противоречие (*d(v)ō, *dvei — формы двойственного числа и формы множественного числа существительных pluralia tantum), которое и было устранено формой dveji. В целом словообразовательная и морфологическая система балтийских числительных во многих случаях сходна со славянской. Однако следует обратить внимание на то, что древнейшие, то есть общеиндоевропейские, балтийские числительные являются непосредственными реликтами индоевропейского праязыка, тогда как более поздние, то есть не общеиндоевропейские, числительные соответственно сходны с числительными славянских, а также германских и некоторых других индоевропейских языков. 54 Так полагает, например, A. Meillet, Introduction... VII éd., 413. 55 В моей брошюре Заметки к вопросу о древнейших отношениях..., 18 вкралась редакционная ошибка: отсутствует эта вставка, заключенная в скобки. 56 О хеттских n-: d- в этих словах (появление d- неясно) см. J. Gelb, The Contribution of the new Cilician Bilinguals to the Decipherment of Hieroglyphic Hittite. — „Bibliotheca orientalis“, vol. VII, Nr. 5, 140 (1950); S. Alp, Bemerkungen zu den Hieroglyphen des hethitischen Monuments von Imamkulu. — „Archiv Orientální“, vol. 18, Nr. 1—2, 8 (1950); H. T. Bossert, Die phönizisch-hethitischen Bilinguen vom Karatepe. — „Oriens“, vol. II, Nr. 1, 110 (1949); H. T. Bossert, Die phönizisch-hethitischen Bilinguen vom Karatepe. — „Jahrbuch für kleinasiatische Forschung, Band II, H. 2, 187; Goetze, The linguistic Continuity of Anatolia as shown by its proper names. — „Journal of Cuneiform Studies“, vol. VIII, Nr. 2, 77 (и примечание 59) (1954); J. Friedrich, Hethitisches Wörterbuch, Lief. 4, 334, Heidelberg, 1954; H. Kronasser, op. cit., 228—229. 57 Балт. *ketveres, слав. *ketveres, возможно, из более древних балт. *ketvares и соответственно слав. *ketvores (nom. sing.) (балт. *-a- > -e-, слав. *-o- > -e- — возможно, вследствие «ассимиляции», ср. гр. (ион.) τέσσερες, где «-e- prob. par assim. vocalique» — E. Boisacq, Dictionnaire étymologique de langue grecque, 960, Heidelberg—Paris, 1916), ср. санскр. catvāras, гр. (дор.) τέτορες и др. (слав. -o- в форме četvoro вряд ли будет древним)? 14 IV. Другие краткие замечания § 1. В родительном падеже имен с основой на ō у восточных балтов и всех славян обнаруживается окончание -ā; ср. лит. vilko (диал. vilkā), латыш. vilka, др.-слав. vlьka, однако у пруссов имеется -as [ср. окончания: прус. nom. sing. deiw's, gen. sing. deiwaś — хетт. nom. sing. attaš «отец», gen. sing. attaś; прус. nom. sing. gijwan «жизнь» (нейтр.), gen. sing. gīwas — хетт. nom. sing. pedan «место» (нейтр.), gen. sing. pēdaś]. Вряд ли этот тип родительного падежа (то есть с окончанием -ā) может быть очень древним как в балтийских, так и в славянских языках: этому противоречит не только прусский язык, но и вообще формы упомянутой основы во всех индоевропейских языках, сложившиеся по-разному в отдельных индоевропейских диалектах. Считается, что окончание -ā родительного падежа восточнобалтийских и славянских языков генетически связано с аблативом (который в определенный период в отдельных индоевропейских диалектах мог стать парадигматической формой⁵⁸). По-видимому, аргументы J. Otrembskis⁵⁹ пока не опровергают этот традиционный тезис. * * * Вместо выводов Не решая проблемы происхождения древних отношений между балтскими и славянскими языками, я всё же склонен полагать, что упомянутые в этих заметках древние (а также инновационные) сходства балтских и славянских языков — «параллелизмы» — не требуют привлечения гипотезы традиционного балто-славянского праязыка (соответственно, генетического единства балтских и славянских языков): пока здесь можно обойтись принципами лингвистической дифференциации и интеграции, указанными Я. Эндзелином. ЗАМЕТКИ К ВОПРОСУ О ДРЕВНЕЙШИХ ОТНОШЕНИЯХ БАЛТИЙСКИХ И СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ В. П. МАЖЮЛИС Резюме В начале статьи приводятся некоторые исторические сведения относительно решения данной балто-славянской проблемы с главным упором на теорию выдающегося ученого Я. Эндзелина. Автор статьи отнюдь не претендует на специальное решение вопроса о древнейших отношениях балтийских и славянских языков, а только излагает ряд конкретных замечаний, которые однако не лишены известного отношения к данной проблеме. Разбирая две альтернативы по поводу презентной основы балто-славянских „дать“, „дѣти“, автор статьи подвергает сомнению традиционно восстанавливаемый их архетип *dōdmi resp. *dedmi. В последующих трех под- 58 Plg. Fr. Specht, Der Ursprung der indogermanischen Deklination, 371, Göttingen, 1947; Fr. Specht, Zum Ersatz des Ablativs, 69, 127 (1948). 59 См. Я. Отрембский, op. cit., 31. 15 разделах статьи говорится об энклитических личных местоимениях, о числительных и о генетиве (типа лит. vilko, русск. волка) балтийских и славянских языков. Более подробное резюмирование данной статьи является излишним, поскольку она содержит те же факты и мысли, которые были изложены в брошюре того же автора „Заметки к вопросу о древнейших отношениях балтийских и славянских языков (IV международный съезд славистов)“ Вильнюс, 1958. 21