Studija apie slavų kalbų lokatyvą

ИССЛЕДОВАНИЕ О ЛОКАТИВЕ СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ В. Н. Топоров, Локатив в славянских языках, Издательство Академии наук СССР, Москва, 1961. 380 р. Не ошибёмся, если скажем, что с конца XIX века, когда Ф. Фортунатов в 1886 г. начал читать курс литовского языка в Московском университете, Москва стала одним из важнейших центров изучения литовского языка. С Москвой связана научная деятельность хорошо известных нам учеников Ф. Фортунатова — Г. Ульянова и В. Поржезинского. Учеником Ф. Фортунатова был и Й. Яблонскис. Долгое время в Московском университете работал знаток литовского языка, автор книги «Очерк литовского языка» (Москва, 1955), советский лингвист проф. М. Петерсон. Однако никогда прежде в Москве не было столько лингвистов, владеющих литовским языком и изучающих вопросы литуанистики и балтистики, как сегодня. Особенно многочисленная группа таких лингвистов работает в Институте славяноведения Академии наук СССР. Некоторые тома трудов этого института почти целиком посвящены проблемам балтийских языков. В первых рядах исследователей этих проблем, несомненно, стоит Владимир Топоров. За последние несколько лет он опубликовал около десятка превосходных работ по балтийской топонимике, балто-славянским языковым связям, историко-сравнительной грамматике балтийских языков и вопросам этимологии. Некоторые работы В. Топорова опубликованы и в изданиях по литовскому языкознанию.1. Недавно этот лингвист выпустил большую монографию о локативе славянских языков. Первая часть этого труда посвящена исключительно вопросам славистики, однако во второй, с опорой на обширный материал, рассматриваются также вопросы балтистики и индоевропеистики в целом и делаются выводы, интересные исследователям истории как славянских, так и балтийских языков. В первой части последовательно рассматриваются разновидности локатива в русском, белорусском, украинском, польском, кашубском, полабском, лужицких, чешском и словацком, древнеславянском, болгарском, сербохорватском и словенском языках. Особое внимание уделяется локативам, употреблявшимся в древних памятниках этих языков, и показываются процессы исчезновения отдельных разновидностей локатива и образования новых. Подводя итоги исследования этой части, можно констатировать, что следы некоторого беспредложного локатива обнаруживаются в письменных памятниках значительной части славянских языков. Особенно хорошо беспредложный локатив сохранился в русских письменных памятниках XI—XIII вв. Однако уже в этот период предложный локатив в памятниках русского языка выражал все значения, передаваемые локативом, а в конце XIII и начале XIV в. предложный локатив полностью вытесняет беспредложный локатив. В белорусском и украинском языках формы, образовавшиеся от беспредложного локатива, сохранились 1 См. В. Н. Топоров, О балтийских следах в топонимике русских территорий, „Lietuvių kalbotyros klausimai“, т. 2, Vilnius, 1959, с. 55—63; В. Н. Топоров, О. Н. Трубачев, Балтийская гидронимия Верхнего Поднепровья, „Lietuvių kalbotyros klausimai“, т. 4, Vilnius, 1961, с. 195—217; В. Н. Топоров, Из опыта балто-славянских фольклорных связей, „Lietuvių kalbotyros klausimai“, т. 6, Vilnius, 1963, с. 149—175. 318 только в наречиях. Правда, в некоторых украинских карпатских говорах, главным образом в песнях, встречаются и ненаречные формы этого локатива, но, по мнению В. Топорова, это, скорее всего, не реликты древнего беспредложного локатива. В памятниках древнепольского языка достоверных примеров беспредложного локатива не обнаружено. Следов этого локатива не найдено в кашубском и полабском языках. В памятниках лужицких языков встречается немало примеров беспредложного локатива. Однако эти локативы, вероятно, возникли в более позднее время и не связаны генетически с древним славянским беспредложным локативом. Для изучения истории славянского локатива особенно ценны данные древних памятников чешского языка. В древнечешских текстах встречаются архаические черты локатива, полностью утраченные в других славянских языках. Беспредложный локатив широко засвидетельствован в памятниках чешского языка. Много примеров этого локатива с различными значениями встречается и в древнеславянском языке. В южнославянских языках достоверных примеров беспредложного локатива, можно сказать, совсем нет. Как уже говорилось, для литуанистики важнее всего вторая часть труда. В этой части автор рассматривает вопрос, который ещё в начале XX в. показался бы совершенно абсурдным. Здесь делается попытка выяснить, когда возник падеж локатива, засвидетельствованный в памятниках многих индоевропейских языков, особенно восточных. Ранее утверждалось, что локатив сформировался в праиндоевропейском языке. На основании данных авестийского, балтийских, славянских и отчасти армянского языков, а особенно под влиянием гипноза фактов санскрита, праиндоевропейскому языку приписывали систему из восьми падежей, в которую как самостоятельный падеж входил и локатив. Однако после расшифровки древнейших текстов индоевропейских языков — хеттских клинописных надписей II тысячелетия до н. э. — выяснилось, что в них той падежной форме, которой соответствует локатив восточных индоевропейских языков, одинаково выражались и дательные, и локативные отношения. Трудно представить, утверждает автор труда, чтобы когда-либо существовавшие отдельные падежи датива и локатива с разными окончаниями слились в один. Скорее следует предположить первоначальное отсутствие различия между дативом и локативом (ср. с. 277). Факты некоторых других индоевропейских языков (например, германских и италийских) также не свидетельствуют о том, что в древнейшие времена датив и локатив чётко различались. Явная дифференциация этих форм в части индоевропейских языков начинается сравнительно поздно. Рассмотрев локатив в отдельных индоевропейских языках, В. Топоров делает следующие выводы: 1) локативами в различных индоевропейских языках часто считают образования разных форм, связанные между собой лишь сходством значений; 2) во всех индоевропейских языках обнаруживаются ясные следы ещё не сформировавшегося локатива (особенно характерно, что эти следы заметны в словах с согласной основой, а иногда и с i-, u-основой; в продуктивных основах на ā и o такие случаи очень редки); 3) предположение о происхождении локатива от наречия подтверждается большим числом фактов, чем противоположная гипотеза (при применении к западным индоевропейским языкам); 4) едва ли локатив можно считать общеиндоевропейским падежом; 5) ряд обстоятельств указывает на первоначальное совпадение локатива и датива (ср. с. 285). 319 Во второй части монографии значительное место отведено также локативу балтийских языков. Материал балтийских языков используется как при решении общих вопросов истории индоевропейского локатива, так и в качестве вспомогательного средства для освещения отдельных процессов развития локатива в славянских языках. В. Топоров подчеркивает, что балтийские данные особенно важны не только из-за близости к фактам славянских языков, но и благодаря своей архаичности. Значительную часть материала автор собрал из письменных памятников и диалектных текстов. В книге приводятся данные балтийских языков — от прусских катехизисов, сочинений Мажвидаса и грамматики Адольфи до сборников латышского и литовского фольклора, работ Я. Эндзелина и Я. Яблонскиса. Обширную балтистическую литературу, упоминаемую в работе, можно было бы дополнить разве что несколькими исследованиями по литовской или латышской диалектологии, опубликованными в последние годы. Однако выводы этих исследований не будут противоречить общим заключениям работы. В заключение укажем лишь на несколько мелких неточностей, которые никоим образом не могут умалить общей ценности работы. На с. 295 предложение Мажвидаса «приходя, ангелы поют...» переведено не совсем правильно. На с. 322 неправильно переведены примеры латышского языка с предлогом ap. Нельзя утверждать, что приведенные на с. 319 примеры, в которых местонахождение выражено винительным падежом с предлогом apie, чужды литературному литовскому языку. В. Топоров справедливо указывает, что в прусском языке локатива вообще нет, поясняя в сноске: «Если не считать одного местоименного примера из Энхиридиона: bhe stallėti pērdin en schisman ackewijstin Krixtianiskan astin, с. 77, 15, который, однако, ничего не доказывает, поскольку не имеет соответствий (с формальной точки зрения) в других языках» (ср. с. 283). От себя добавим, что форму schisman Я. Эндзелин также склонен был исправлять на датив *schismau < *šismū2. Кроме того, Я. Эндзелин сомнительным считал не только упоминаемое В. Топоровым наречие bitai как форму локатива единственного числа о-основ, но и первую часть сложных слов sallubai busennis, salaubalgannan, sallūbaiwirins3. Vilnius A. Sabaliauskas ОБ ЭТИМОЛОГИЧЕСКИХ ТОЛКОВАНИЯХ М. РУДНИЦКОГО НАЗВАНИЙ ГАЛИНДА, ПРИГЛЯУС И СУДУВА Mikołaj Rudnicki, Prałowiańszczyzna Lechia-Polska, II, Wspólnota słowiańska. Wspólnota lechicka-polska, Poznań, 1961. В этом труде польского языковеда на основе языковых и археологических данных подробно рассматриваются вопросы этногенеза славянских племен, в том числе польского народа, территории их доистории и миграций. Также обсуждаются диалектология доистории славян, материальная культура и 2 Plg. J. Endzelīns, Senprūšu valoda, Rīgā, 1943, p. 80—81. 3 Ср. там же, с. 58—59. 320