Knyga apie rytinių slavų kalbų susidarymą

КНИГА О ФОРМИРОВАНИИ ВОСТОЧНОСЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ Ф. М. Филин, Образование языка восточных славян, Москва—Ленинград, 1962. 294р. Хотя книга Ф. Филина1 посвящена освещению этапов истории славянских, особенно восточнославянских, языков, во многих местах в ней затрагиваются и балтийские языки. Вопрос о формировании праславянского языка тесно связан с проблемой древнейших отношений балтийских и славянских языков. Поэтому контактам балтийских и славянских языков Ф. Филин уделяет больше места (с. 123—130). Всем известно, что балтийские языки наиболее близки к славянским. Ф. Филин указывает, что по вопросу о возникновении и характере этой близости (этим словом он, по-видимому, называет специфические общие черты балтийских и славянских языков, то есть такие черты, которые не свойственны другим группам индоевропейских языков) выдвинуты диаметрально противоположные гипотезы. Такие большие расхождения во мнениях, по его пониманию, объясняются тем, что языкознание пока еще не располагает объективным критерием для определения степени родства языков. Поэтому при объяснении лингвогенетических отношений возможен и субъективизм. Особенно следует подчеркнуть мысль Ф. Филина о том, что отсутствие такого объективного критерия обусловлено двумя причинами: во-первых, сравнительные явления как элементы языковых систем еще недостаточно хорошо изучены; во-вторых, неизвестна относительная хронология явлений. Ф. Филин категорически выступает против концепции балто-славянского праязыка, которая, по его мнению, не имеет прочного научного основания. Поучителен, по его мнению, тот факт, что сторонники этой концепции не могут реконструировать балто-славянский праязык; на практике исследования они обходятся праславянским и индоевропейским праязыками. Ф. Филин прав, говоря, что теоретическим построениям сторонников гипотезы балто-славянского праязыка свойственны тенденциозность в подборе и объяснении фактов, априоризм и антиисторизм. В качестве примера такого антиисторизма и пренебрежения хронологией явлений он приводит отстаиваемое В. Георгиевым утверждение, что литовский язык, отличающийся консервативностью фонетики и морфологии, почти может заменить не зафиксированный письменно общий праславянский язык. Недостатки метода сторонников гипотезы балто-славянского праязыка особенно ясно видны из того, что они никак не могут прийти к согласию относительно времени существования и распада праязыка. Французский славист А. Вайян полагает, что во времена Тацита и Птолемея балты и славяне еще говорили на одном языке, который распался в первые века нашей эры, когда на балтов и славян обрушились германские племена (готы и гепиды). Я. Сафаревич предполагает, что распад балто-славянского праязыка вызвало нашествие иранских племен (скифы — с VII в. до н. э., сарматы — в III—IV вв. до н. э.). Т. Лер-Сплавинский относит распад балто-славянского праязыка к глубокой древности, примерно к 1500—1300 гг. до н. э. В. Георгиев утверждает, что балто-славянский праязык существовал в III тысячелетии до н. э. и распался уже в начале II тысячелетия до н. э. 1 В литовской лингвистической литературе об этом уже писали; см. К. Korsakas, «Сравнительное языкознание и задачи советской литовской филологии», «Вопросы литовского языкознания», т. 6, Вильнюс, с. 5—20. 240 Ф. Филин не согласен и с противоположной точкой зрения, главным образом отстаиваемой А. Зеном, согласно которой балтийские и славянские языки обособились из индоевропейского языкового единства независимо друг от друга и более тесного контакта между ними вообще не было. Взгляд самого Ф. Филина на древнейшие отношения балтийских и славянских языков не нов. Автор полагает, что еще в рамках индоевропейского языкового единства сформировалась группа диалектов, носители которых поддерживали достаточно тесные и длительные контакты. Родственные диалекты, не будучи изолированными от других индоевропейских диалектов, обогатились особыми новообразованиями и претерпели много общих изменений. В этой группе индоевропейских диалектов находились предки прабалтийского и праславянского языков. После распада индоевропейского языкового единства прабалтийский и праславянский языки обособились; их системы, не будучи тождественными, сохранили сходство до наших дней. Из этого Ф. Филин делает вывод, что контакты балтийских и славянских языков с небольшими перерывами существовали на протяжении всей истории этих языков, поскольку в противном случае они должны были бы утратить и общность своих языков (соответственно, балто-славянские инновации). Такая концепция древних языковых отношений балтов и славян, на наш взгляд, проста и понятна; она достаточно хорошо объясняет появление изоглосс, пересекающих ареал балтийских и славянских языков. Спорно утверждение Ф. Филина, что близость балтийских и славянских языков (соответственно, балто-славянские инновации) свидетельствует о тесных контактах между древними балтами и славянами в последние века до нашей эры и первые века нашей эры, поскольку новообразования в фонетике, морфологии и лексике этих языков якобы слишком очевидны. По-видимому, эти новообразования сохранились бы до наших дней и в том случае, если бы на рубеже эр контакты между балтийскими и славянскими языками полностью прекратились, поскольку балто-славянские инновации, по крайней мере по времени возникновения их импульса, являются, вероятно, следствием гораздо более ранних эпох. Утверждение о тесных контактах балтийских и славянских языков на рубеже эр понадобилось Ф. Филину для того, чтобы, опираясь на него, определить прародину славян. О том, что бассейн реки Припять действительно мог быть районом активных контактов балтийских и славянских племен до начала славянской экспансии на север и северо-восток, свидетельствует встречающаяся там балтийская и славянская топонимия. В качестве положительной черты следует отметить критицизм автора. Однако иногда он превращается в отрицание. Так, приведя гипотезы о происхождении этнонима словене, автор не находит ни одной убедительной и отвергает их все, но сам не берется объяснить этот вопрос. На наш взгляд, автор, вероятнее всего, ошибается, утверждая, что «словене, выводить из Slova или какого-либо другого сходного географического названия априорно и недоказуемо» (с. 56). Словене, образование от Slova (ср. полабское Zlowe, нем. Schlawe, кашубское Slow-no), вполне возможно с точки зрения славянской деривации, ср. poliane: pole, gorozane: gorod, seliane: selo2. Такой словообразовательный тип имеется и у ближайших родственников славянских языков — балтийских языков. Аналогии в балтийских языках могут отчасти объяснить и происхождение упомянутого славянского этнонима. В литовском языке суффикс -ėnas довольно широко употребляется для обозначения происхождения жителей той или иной местности, например, žmo- 2 Plg. K. Būga, Rinktiniai raštai, III, Vilnius, 1961. d. 714. 16. Lietuvių kalbos morfologinė sandara ir jos raida 241 тех, кто жил у рек Gāmē и Nōtē, стали называть gamēnais и notēnais. Позднее от этих нарицательных названий образовались и собственные имена: Gamėnai, Notėnai3. Интересно, что славянский топоним Slova имеет соответствие в балтийских языках, ср. лит. Slavė (левый приток Швянтойи; Аникщяй, д. Славенай). Подобно тому как жителей берегов Slavės называли slavėnais (отсюда позднее название деревни Slavėnai), так и жителей Slovos могли называть slov-ėnė4. Кстати, в литовской топонимии корень *k’lotu-/*k’leu- довольно распространён5. Трудно поверить и утверждению Ф. Филина, что этноним анты происходит из тюркских языков (с. 61). Кроме того, вряд ли можно согласиться с автором в том, что славяно-индо-иранские контакты, давшие этим языкам немало общих изоглосс, начались лишь с середины I тысячелетия до н. э., когда в степи Южной России переселились скифы и сарматы (с. 139). Нам кажется, что эти контакты могут быть гораздо древнее. В противном случае общие изоглоссы этих языков не распространялись бы на ареал древнеиндийского языка. Некоторые утверждения, приведённые в книге, уже устарели и отвергнуты новейшими исследованиями; например, отнесение куршей к прибалтийско-финскому племени6 (с. 130), утверждение, будто непосредственные балтийско-иранские языковые связи незаметны7 (с. 142). Укажем ещё на некоторые небольшие неточности, встречающиеся в балтийском (преимущественно литовском) материале. Автор считает слово krėvs (с. 62) литовским. Однако, насколько нам известно, такой формы этого слова нет ни у литовцев, ни у латышей. В латышском языке есть только krieūs «русский». К. Буга употреблял для обозначения русских слова krėvis, kriēvas. Формы krēvis «русский» и krieviai «восточнославянские племена» известны по сочинениям С. Даукантаса и, вероятно, являются его новообразованиями8. Литовскому языку ни одна из упомянутых форм не известна, поэтому лучше на них не опираться. Некоторые заимствования Ф. Филин считает древними литовскими (балтийскими) словами. Вот несколько примеров такого рода: Лит. aduos, adua «едва» (с. 198) — славянизм, ср. рус. odua, белорус. odua (так же, как ledua из рус. ledua, польск. ledwo). 3 Plg. Pr. Skardžius, Lietuvių kalbos žodžių daryba, Vilnius, 1943, p. 238; Ю. Бальчиконис, Названия литовских населенных пунктов от названий рек и озер, „Lingua Posnaniensis“, t. 7, Poznań, 1959, p. 248 tt. 4 Ср. J. Otrębski, Die Herkunft der Bezeichnung slovėne „Lingua Posnaniensis“, т. 7, с. 263 и след. 5 Plg. Lietuvos TSR upių ir ežerų vardynas, Vilnius, 1963, p. 166 tt. 6 О языке куршей как балтийском см. J. Endzelin, Über die Nationalität und Sprache der Kuren, „Finnischugrische Forschungen“, т. 12, 1912, с. 59—72; Zu den kurischen Bestandteilen des Lettischen, „Indogermanische Forschungen“, т. 33, 1913, с. 96—104; V. Kiparsky, Die Kurenfrage, „Annales Academiae Scientiarum Fennicae“, т. 42, 1939; K. Būga, Lietuvių kalbos žodynas, Kaunas, 1924, с. LXXXIX-CXXXIII (= K. Būga, Rinktiniai raštai, III, Vilnius, 1961, с. 156—251, с литературой по этому вопросу); E. Fraenkel, Die baltischen Sprachen, Heidelberg, 1950, с. 60—62. 7 О контактах балтийских и иранских языков см. B. H. Топоров, О. Н. Трубачев, Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья, Москва, 1962, с. 231 и указанную там литературу. 8 Plg. Lietuvių kalbos žodynas, VI, Vilnius, 1962, p. 558, 576. 242 Лит. bōgnas (с. 122) bognà, bagnà, bagmà «Moor, Sumpf» также является славизмом, ср. слав. *bagno. Лит. *aornas (с. 145), вероятнее всего, ошибка корректуры вместо (i)ōvaras, (i)ōvaras (др.-лит. jāvaras, jāvoras) «Platane, Schwarzpappel», которое является германизмом (ср. др.-в.-нем. āhorn), пришедшим через славянские языки (ср. белор. javor и польск. jawor «Ahorn»)9. Лит. karštas, kerštas, karštas «Sarg» (с. 172) пришло из финно-угорских языков через славянские языки (ср. рус. korsta, kerstā, белор. korsta; ср. эст. kirst и фин. kirstu «Kasten»). Лит. kárpa, kárpė, kárpis, karpas «Cyprinus carpio» (с. 116), вероятнее всего, является славизмом (ср. польск. karp «Karpfen»). Лит. midùs (с. 93) «Met. Honigwein» следует считать германизмом (ср. гот. *midus, др.-в.-нем. metu) наряду с балтийским medùs. Встречаются неточно записанные и акцентуированные литовские слова: tūksantis, trūdėsintys (с. 38), miesą (с. 93), mūsos (с. 102), spiau (с. 105), taūkas, káūti (с. 107), žirnis (с. 113), kumėlė (с. 114). Следует писать и акцентуировать: tūkstantis, trys dešimtys arba trisdešimt, mėsą (вин. п. ед. ч. mėsą), mūsos (род. п. мн. ч. musų) или māsas, mūsai, mūsai, spiaujų, tāūkas, káūti, žirnis, kumėlė. В некоторых случаях следовало бы модернизировать орфографию приведённых примеров литовского языка: например, вместо aszwa, š (с. 93) следует писать ašū, šuō. Кроме того, по-видимому, у нас нет оснований читать название рыбы на прусском языке suckis (эльбингский словарик, 560) как žūlis (с. 133). Рассматриваемая работа Ф. Филина даёт ясное представление о формировании, развитии и распаде праславянского языка, а также о возникновении отдельных славянских (восточных) языков. Она также освещает доисторические связи славянских языков с другими языковыми группами (например, балтийскими). Книга Ф. Филина, написанная в популярной форме, доступна не только читателю-специалисту. Литовским языковедам стоило бы задуматься о создании подобного труда, в котором в популярной форме освещались бы этапы истории балтийских языков, происхождение и развитие литовского языка, его связи с другими языками. S. Karaliūnas 9 Plg. E. Fraenkel, Litauisches etymologisches Wörterbuch, Heidelberg-Göttingen, p. 195. 10 Žr. K. Būga, Rinktiniai raštai, II, Vilnius, 1959, p. 710. 16*