Reikšmingas baltarusių kalbininkų leidinys

рудиментальн|ый,-ая (1) биол. зачаточный; недостаточно развитый, исчезающий, остаточный; ~ые органы (органы, утратившие свое значение в ходе эволюционного развития организма и находящиеся на пути к исчезновению, например, аппендикс, копчиковая кость и т. п.) Определение составного термина рудиментарные органы в данном случае лишь дублирует основное определение и, по нашему мнению, совершенно излишне. В таком случае DLKŽ немало. Вероятно, прав советский лингвист Ф. Сороколетов, утверждая, что лучшее определение видовых терминов в толковом словаре — включение их в группу родственных понятий, а не подробное разъяснение того, из чего что сделано, для чего что используется и т. д.2, поскольку такие определения (особенно инструментов и приборов) очень быстро устаревают. Кроме того, если не включать определяемое понятие в более широкое подчиняющее понятие или использовать неполное определение, очень легко скатиться к поверхностности. Возьмем пару примеров: множественн|ый,-ая (2) → много: ~ые числительные (которые употребляются с существительными, имеющими только форму множественного числа) минеральн|ый,-ая (1) → минерал: ~ые удобрения. М. масло. М. вода (в которой растворен какой-либо минерал) Согласно неполному определению составного термина множественные числительные в первом из приведенных выше примеров получается, что числительное в словосочетании пятый год можно считать множественным. В воде самого обычного колодца тоже растворены минералы, но почему никто не называет такую воду минеральной? Синонимы атрибутивных компонентов составных терминов было бы удобнее помещать не после всего составного термина, как это делается в большинстве статей DLKŽ (ср. изпрудинес двери — изпрудинес,-е ст., звуковое письмо — звуковой,-ая ст., гаранкштинес зуб — гаранкштинес,-е ст. и др.), а вставлять в середину составного термина (ср. твердое || восходящее ударение — ударение ст.), поскольку во многих случаях синонимами составного термина бывают и однословные термины (ср. песчаный камень: песчаник — песчаный,-ая ст.). После унификации рассмотренных выше различий в подаче составных терминов и их определений в DLKŽ структура его статей стала бы немного компактнее, а главное — людям было бы удобнее им пользоваться. K. Gaivenis ЗНАЧИТЕЛЬНОЕ ИЗДАНИЕ БЕЛОРУССКИХ ЛИНГВИСТОВ Дыялекталагічны атлас беларускай мовы, Мінск, 1963. VIII + 338 žemėl. + 970 p. К числу крупнейших и наиболее значительных изданий, обогативших в последние годы не только белорусское, но и советское языкознание в целом, несомненно, относится «Диалектологический атлас белорусского языка», изданный Институтом языкознания имени Я. Коласа Академии наук Белорусской ССР. Это издание — результат многолетней большой 2 Žr. Ф. П. Сороколетов, Смысловая характеристика терминов в толковых словарях, „Лексикографический сборник“, вып. V, М., 1962, p. 130. 229 коллективной работы. Материал для Атласа был собран по специальной программе в 1027 населённых пунктах Белорусской ССР. В работе по сбору материала, продолжавшейся более десяти лет, помимо языковедов Минского института языкознания имени Я. Коласа, участвовала также большая группа помощников — преподаватели, аспиранты и студенты высших учебных заведений республики, немало учителей средних школ. Подготовкой Атласа к печати занимался также довольно большой коллектив научных работников, а всё издание редактировали член-корреспондент Академии наук СССР Р. Авенесов, академик Академии наук Белорусской ССР К. Крапива и доктор филологических наук Я. Мацкевич. «Диалектологический атлас белорусского языка» состоит из двух больших книг. В первой даны вспомогательные (административные и исторические карты Белорусской ССР) и лингвистические карты. Последних представлено 338. На них показаны особенности фонетики и морфологии важнейших белорусских говоров, отдельные синтаксические конструкции, фразеологизмы, распространение различных слов и терминов и зоны их употребления. Комментарии к этим картам составляют вторую книгу Атласа. Кроме того, во вводных статьях к ней подробно рассмотрены отдельные вопросы лингвистической географии, описаны история возникновения Атласа, его структура, приведена библиография исследований белорусских говоров. Образцовым является техническое оформление отдельных карт Атласа и всего издания в целом — со вкусом подобраны и согласованы цвета, разнообразны условные обозначения и т. д. «Диалектологический атлас белорусского языка» имеет, несомненно, наибольшее теоретическое и практическое значение для белорусского языкознания. Богатый и разнообразный диалектный материал, представленный в Атласе, прежде всего станет важным источником для практики белорусского литературного языка. Этот материал, а также выявленные точные географические ареалы отдельных языковых явлений помогут лучше решить многие вопросы нормирования фонетики, морфологии, синтаксиса и лексики литературного языка. В белорусском литературном языке до сих пор встречается немало вариантных форм, например: цярля, цярлё и (реже) целёнак «телёнок»; род. п. мн. ч. хам и хамаў «изб»; твор. п. мн. ч. плячамі и плячыма «плечами»; гэта и гэтая,-ае «эта»; бяром и бярэм «берём»; годы и гады «годы»1. Опираясь на опубликованные в Атласе диалектные данные (ср. карты № 84, 101 и др.), белорусские языковеды, надо полагать, решат, какая из нескольких вариантных форм наиболее подходит для литературного языка. Из раздела Атласа, посвящённого лексике, становится очевидно богатство синонимики белорусского языка; ср. названия хомута для цепа (2592): гужчык, уж, вуісоўка, прывязка, увязка, завязка, угарўна, каніца, пуціца, рэмень, хамуцік, прузік, сырмац, набойка, вароўка и др.; синонимы глагола говорить (320): гутарыць, гаманіць, балакаць, жгуціць, гукаць, зюкаць, гаварыць. Богатый лексический диалектный материал Атласа станет незаменимым источником для белорусских языковедов, создающих и совершенствующих национальную терминологию различных отраслей народного хозяйства и культуры. Этот материал также побудит языковедов пересмотреть, какое из употреблявшихся до сих пор синонимов следует считать основным литературным словом или термином. Например, наиболее распространённое название каморки смо́нка в Атласе (240) правильно поставлено на первое место, 1 Ср. М. Г. Булахоў, Аб некаторых пытаннях нармалізацыі і развіцця беларускай літаратурнай мовы, „Працы Інстытута мовазнаўства АН БССР“, вып. 1, Мінск, 1954, р. 3—21. 2 Здесь и далее число в скобках указывает порядковый номер карты «Диалектологического атласа белорусского языка». 230 между тем в «Белорусско-русском словаре»3 от этого слова отсылают к слову варбу́нá, употребляемому на сравнительно небольшой территории в центральной Беларуси; слова бульбоўнік «картофельная ботва» (281), плёскуни «шелушащаяся конопля» (283), стог «стог, копна» (288), рубель (рубель) «сенокосная жердь» (289) употребляются и известны гораздо шире, чем приведённые в словаре их синонимы: бульбянік, манцы, сцірта, жэрдка и др. Атлас поможет прояснить многие важные теоретические вопросы, связанные с процессами формирования белорусских говоров и становления литературного языка, а также с историческими связями белорусов с соседними славянскими (русским, украинским, польским) и другими народами. Среди славянских языков белорусский язык обычно рассматривают как восточнославянский язык с примесью западнославянских элементов. Следовательно, в определённом смысле белорусский язык представляет собой как бы переходный между восточно- и западнославянскими языками. Во многих случаях это особенно убедительно подтверждает лексический материал Атласа. Лексика восточной и северо-восточной Беларуси тесно связана с лексикой соседних русских говоров, ср. ло́вька «люлька» (247) — рус. ло́вка; адва́л «отвал (плуга)» (256) — рус. отва́л; ву́тка «утка» (297) — рус. у́тка; ска́церць «скатерть» (325) — рус. ска́терть; хозя́ин «хозяин» (334) — рус. хозя́ин; балны «больной, нездоровый» (319) — рус. больной. В западной и юго-западной Беларуси лексика имеет больше соответствий в украинском и польском языках; ср. синонимы упомянутых выше названий, употребляемые в этой части Беларуси: кало́чка, кало́ўка «люлька» — укр. колі́ска, польск. kołyska; палі́ца (па́ліца) «отвал» — укр. полі́ця; ка́чка «утка» — укр. ка́чка, польск. kaczka; абрус (абрус, абру́сак) «скатерть» — укр. обру́с, польск. obrus; гаспадар «хозяин» — укр. госпо́дар, польск. gospodarz; хворы «больной, нездоровый» — укр. хворий, польск. chory. Встречается также довольно много слов, связывающих белорусский язык только с одним из славянских языков, например с польским: студня «колодец» (241) — польск. studnia; насі́льды, насі́ла «наше́льники» (249) — польск. nosidło; тэнца «радуга» (312) — польск. tęcza; зі́мна «холодно» (321) — польск. zimno. Лексический материал, представленный в Атласе, выявляет и уточняет локализацию заимствований, проникших в белорусский язык из других языков, и помогает лучше понять направления их распространения. Например, можно точно определить территорию употребления германизмов, пришедших через польский язык, таких как: андарак «юбка» (329) — нем. Unterrock, польск. andarok (ср. также лит. диал. andarokas); шні́хір «амбар» (239) — нем. (восточнопрусск.) spiker, польск. spichler (лит. диал. špykerė, špykeris); шуп, шу́рбк «навес, сарай» (238) — нем. (восточнопрусск.) šu(e)r. Диалектные различия в лексике, а также в важнейших фонетических, морфологических и синтаксических особенностях во многих случаях подтверждают наличие двух основных групп белорусских говоров — северо-восточной и юго-западной. Например, характерным для северо-восточных говоров формам прамыцьцо «перемыть, переполоскать, вымыть» (10), го́род «город» (13), дзі́це́нак «ребёнок» (85), новую хату «новую избу» (124), бярэць «берёт (3-е л. ед. ч.)» (148), кажыць «говорит (3-е л. ед. ч.)» (149), ходзюць4 «ходят (3-е л. мн. ч.)» (157), сецць «садиться» (174) в юго-западных говорах соответствуют такие формы: перамыцьцо, 3 Žr. Белорусско-русский словарь, под редакцией академика АН БССР К. К. Крапивы, Москва, 1962. 4 Обобщённые формы 3-го лица множественного числа настоящего времени с -уць (-юць) вместо -аўц (-яўц) употребляются и в соседних русских говорах, ср. Ю. Ф. Мацкевіч, Марфалогія дзеяслова ў беларускай мове, Мінск, 1959, p. 175, 251. 231 э́род, дзіўя, новую хату, бярэ, кажа, ходзіць, се́сці. Опираясь на материалы Атласа, белорусские языковеды заключают, что говоры юго-западной Беларуси сохранили больше архаических особенностей, чем северо-восточные5. Правда, немало диалектных явлений белорусского языка распределено и несколько иначе. Например, из Атласа видно, что изоглоссы некоторых синтаксических особенностей делят белорусский языковой ареал на восточную и западную части. Так, в восточной части употребляются конструкции пайшоў к бацьку «пошёл (пошла, пошли) к отцу» (217), ехаў на кані «ехал (ехала, ехали) на коне» (222), у мяне баліць галава «у меня болит голова» (223), а в западной части — пайшоў да бацькі, ехаў канём (эта конструкция также распространена почти во всех южных белорусских говорах), мне баліць галава. Изоглоссы распространения последних конструкций, как и многих других особенностей, представленных в Атласе, выходят за пределы территории Беларуси и пересекают ареалы соседних славянских (русского, украинского, польского) или балтийских (литовского, латышского) языков6. Таким образом, «Диалектологический атлас белорусского языка» даст ценный материал также для Общеславянского лингвистического атласа, исторического сравнительного языкознания и различных других исследований. Разумеется, это издание важно и для науки о литовском языке. Тесные связи балтийских и славянских народов, продолжавшиеся многие века, оставили отчетливые следы и в языках этих народов. Внимание языковедов давно привлекают общие черты языков особенно близких соседей — литовцев и белорусов, а также взаимное влияние этих языков. Например, отвердение согласного l в восточных литовских говорах (ср. láDas < lėdas, aukūnė < alkūnė), произношение аффрикат c, dz вместо согласных литературного языка t, d (ср. dúoc, dzienà вместо dúoti, dienà) свойственно и белорусскому языку (ср. воўк < волк «волк»; даць < дать «дать», дзень < день «день»). По мнению некоторых языковедов, распространению этих особенностей в литовских говорах как раз способствовал белорусский язык. Однако наиболее сильное влияние белорусский язык оказал на лексику литовских говоров. Вот несколько широко употребительных белорусизмов: batviniai «свекла, суп из свекольной ботвы» (белор. бацвін(н)е «свекольные листья, стебли»), bočia, bočius «отец, дед» (белор. бацька «отец»), bulba «картофель» (белор. бульба), uzbonas «кувшин» (белор. збан «кувшин, горшок»), ūtar yti «говорить, беседовать» (белор. гутарыць). Некоторые заимствования из белорусского языка вошли даже в лексику литовского литературного языка, например: norągas, priešlas, sijōnas (белор. нарог; прэсла, прісло; са́йн). Правда, иногда возникают сомнения, пришло ли то или иное заимствование в литовский язык из белорусского или из другого славянского языка (например, польского, русского). В таких случаях языковедам теперь очень поможет «Диалектологический атлас белорусского языка»: в нем точно указана география многих белорусских слов и форм. Опираясь на фактический материал этого Атласа, можно будет уточнить этимологию не одного литовского слова. Например, до сих пор происхождение диалектизма gručkas «брюква» объясняли по-разному. Это слово пытались связать и с польским словом gruszki «определенный сорт картофеля», и с белорусским бружка8 «брюква», а также возводили к литовской диалектной форме 5 Plg. Ю. Ф. Мацкевич, А. Г. Мурашко, А. В. Орешонкова, Об итогах работы по составлению атласа белорусских народных говоров, „Вопросы диалектологии восточно-славянских языков“, Москва, 1964, p. 45 tt. 6 Plg. А. П. Непокупный, Ареальные аспекты балто-славянских языковых отношений, Киев, 1964, p. 62 tt. 7 Ср. E. Fraenkel, Litauisches etymologisches Wörterbuch, Heidelberg-Göttingen, 1955 и след., с. 302. 8 Plg. Lietuvių kalbos žodynas, III, Vilnius, 1956, p. 653. 232 krūčkas «брюква» (вместо этой формы, также заимствованной из белорусского языка, начальное глухое k, как полагают, уже в самих литовских говорах озвончалось до g⁹). Из Атласа выясняется, что в белорусском языке, помимо других названий брюквы (бручка, бручка, бручна, грыжчына, грыжа, кру́чка...), имеется также гру́чка (276). Это название, как и кру́чка, характерно для белорусских говоров на границе с Литвой (Глубокский, Поставский районы). Следовательно, формы krūčkas и grūčkas, употребляемые ныне в отдельных литовских говорах, вероятнее всего, заимствованы из разных белорусских говоров. «Диалектологический атлас белорусского языка» во многом послужит и языковедам, исследующим влияние балтийских (литовского, латышского) языков на белорусский. Прежде всего обращают на себя внимание диалектизмы, распространенные главным образом в белорусских говорах, непосредственно соприкасающихся с литовскими или латышскими говорами; например, суффикс -юк (-ук), употребляемый для образования некоторых существительных с уменьшительным значением (296), суффикс -ене, используемый для образования таких слов, как бульбаве́не «ботва картофеля» (ср. лит. диал. bulviẽnis, bulbiẽnis), кармафле́не «то же» (280–2); отдельные слова: рэгзіні, ре̨зіні (254) — лит. rėžginės; жэгін (234) — лит. žaginys; дзірван (275) — лит. dirvonas; асве́р, свер, свіршня, свірсня... (242–4) — лит. svirtis. Довольно широко в белорусском употребляются следующие балтийские заимствования: мянта, мянця, ме́нта, ме́нця... (264) — лит. mentė; сіірта (сіірта), сіірда... (288) — лит. stirta; свіран, све́ран, свіро́нак (239) — лит. svìrnas и др. Предполагаемый литуанизм ёўня, ёўня (233) — лит. jauja10 — распространен главным образом в восточной части Белорусской ССР, а в юго-западном углу (Полесье) — клу́ня, клёня (235) — лит. klúonas. Из восточных литовских говоров в соседние белорусские говоры, вероятно, попали и некоторые оклички для подзывания животных или птиц, например, коров: тпрусь-тпрусь (304) — лит. tprus(e)-tprus(e), овец: базь-базь (305) — лит. baz-baz, гусей: зю-зю-зю, зюлю-зюлю, жуль-жуль (307) — лит. žiu-žiu-žiu, žiul(e)-žiul(e), žiu-žiu и др. Лексический материал, приведенный в Атласе, поможет легче понять и случаи аналогического словообразования и заимствования отдельных значений. Формы mažinki, mažilki, mažilnik «кладбище» (318), употребляемые главным образом в западных белорусских говорах, соотносятся со словом mažila «могила» так же, как литовские kapai, kapinės соотносятся с kapas11. Возможно, западные белорусы заимствовали из литовского языка одно из значений слова rauti; ср. белор. лён рваць — лит. linus rauti «теребить лен»; в восточных белорусских говорах в этом случае говорят: лён браць (267). Материал Атласа также позволяет яснее увидеть распространение на территории Беларуси некоторых общих балтийских и славянских слов, например: клець (239) — лит. klėtis; малака, мо́лака, мало́ка (315) — лит. talkė; арúць, о́руць (265) — лит. arti. Исследование общих черт литовского и белорусского языков, их взаимного влияния будет еще успешнее, когда выйдет атлас литовского языка. Жаль только, что «Программы», по которым собирали материал для атласов белорусского и литовского языков, заранее не были должным образом согласованы: в обеих «Программах», скажем, можно было 9 Plg. V. Urbutis, Dvi etimologijos pastabos, „Kalbotyra“, I, Vilnius, 1958, p. 220–221. 10 Ср. E. Fraenkel, Litauisches etymologisches Wörterbuch, с. 192. 11 В северных польских говорах употребляется форма mogiłki «кладбище», которая, по мнению некоторых языковедов, является заимствованием значения, или так называемой калькой, из литовского языка; ср. Cz. Kudzinowski, Jacyngowie w języku, «Acta Baltico-slavica», Białystok, 1964, с. 224. 233 должно быть гораздо больше общих или аналогичных вопросов синтаксиса и лексики (взаимоотношения этих языков в историческом плане лучше всего как раз и показывает лексика). «Диалектологический атлас белорусского языка» по своей структуре и принципам составления в определённом смысле не отличается от ранее вышедших советских12 и многих зарубежных лингвистических атласов. В этом атласе представлена только фактическая информация (дано географическое распространение важнейших диалектных явлений белорусского языка), но отсутствуют исследование этой информации и её научный анализ. Следует надеяться, что белорусские языковеды выполнят такую работу в будущем и опубликуют сделанные обобщения и полученные выводы в других изданиях13. Некоторые другие критические замечания, которые можно высказать составителям «Диалектологического атласа белорусского языка», касаются преимущественно несущественных вопросов и отдельных методических мелочей. Одно-другое из них здесь и упомянем. В Атласе встречаются карты, посвящённые названиям или терминам, значения которых недостаточно точно детализированы или дифференцированы. Например, карта № 231 предназначена для показа распространения различных названий овчарни. Одно из наиболее широко употребительных названий — аўчарнік, которое, однако, в разных местах Беларуси обозначает не вполне один и тот же объект: так называют и загон для овец в общем хлеву, и пристройку для овец при хлеве, и отдельный овчарный сарай (колхозный). Дифференциация значений слова аўчарнік и других его синонимов, а также локализация этих значений по карте не видны. Правда, такие недостатки возникли и по некоторым объективным причинам — главным образом из-за недостаточных или не вполне точных языковых и этнографических сведений, записанных собирателями материалов Атласа. По-видимому, без достаточных оснований на картах Атласа не показано географическое распространение таких выразительных или сравнительно широко употребительных синонимов, как істомка, барання наряду с стомка, варыўня «каморка, кладовая» (240); сіверна, се́верна наряду с холодна, сцюдзёна, зімна «холодно» (321) и др. Синтаксические конструкции представлены не вполне единообразно: у одних конструкций ударение обозначено во всех словах (208, 209, 212, 213, 216, 217, 219), а у других — нет (206, 207, 214, 215, 218). Заголовочные названия некоторых карт Атласа слишком лаконичны, поэтому читателю не всегда ясно из них содержание карты. Особенно это бывает тогда, когда заголовочное слово имеет несколько значений; ср. двусмысленное заглавие карты № 229 «Назвы гары»: на карте показано распространение названий чердака (верхнего помещения), однако белорусское слово гара означает не только «чердак», но и «гора» (последнее значение в словаре приведено первым). К заголовочным названиям растений целесообразно было бы добавить и латинские термины. Среди вспомогательных карт Атласа не хватает географической (рельефной) карты Белорусской ССР, которая, возможно, помогла бы лучше понять возникновение изоглосс отдельных диалектных особенностей и их расположение. K. Morkūnas ir A. Vidugiris 12 Plg., pavyzdžiui, Атлас русских народных говоров центральных областей к востоку от Москвы, под редакцией Р. И. Аванесова, Москва, 1957; Й. О. Дзензелівський, Лінгвістичний атлас українських народних говорів Закарпатської області УРСР (Лексика), 1, Ужгород, 1958. 13 Белорусские языковеды, опираясь на материалы Атласа, уже опубликовали некоторые работы обобщающего характера; ср. значительный коллективный труд «Нарысы па беларускай дыялекталогіі» (Мінск, 1964, 416 р.), отдельные статьи в изданиях «Вопросы диалектологии восточно-славянских языков» (Москва, 1964), «Беларуская мова». Даследаванні па лексікalogіі (Мінск, 1965) и др. 234