Veikalas apie baltiškų vietovardžių slavinimą ir slaviškų lietuvinimą

«утка» = лит. ant-uka «eine Schnepfe» Mielke I 6, añtukas «saxicola oenanthe» Dusetos (dep. Vozgėliai), antukỹs «t.c.» Veliuona⁵. Статья «Die Metatonie im litauischen und lettischen». К. Буга указывает, что слова añtukas и iñtukas имеют суффикс -ukas, и вновь сопоставляет их со словом añtis «Ente». В этимологическом словаре литовского языка Э. Френкеля в статье о слове añtis «Ente» мы находим слова antuka «Schnepfe», añtukas «saxicola oenanthe, wheat ear, Weisskehlchen», antikas (Dusetos), intukas (Tauragnai, Bez. Utena), antukýtis (Veliuona) «Steinschmätzer, Steinschnäpper»⁶. Этим сопоставлениям трудно поверить, поскольку kúltupys ничем не похож на утку. Вероятно, К. Буга был несколько введён в заблуждение словарём Chr. G. Mielkė и другими словарями, в которых значение слова antuka указано как «eine Schnepfe», то есть «вальдшнеп». В академическом «Словаре литовского языка» эта неточность уже исправлена: слово antuka отсылает к antukỹs, а последнее — к antikas «Oenanthe oenanthe». Словообразование диалектных терминов antukas и intukas точнее было бы объяснить так: antė + -ukas и intė + -ukas. В «Словаре литовского языка» указано, что слова antė и intė имеют значение «пелудес» (лузга, шелуха). Кроме того, слово antė (как и antìs) имеет также значение «устье печи». Корреляция значений «задняя часть, закуток» → «пелудес» весьма очевидна. Связывая с этими словами аукштайтское название kúltupys, его можно объяснить убедительнее. K. Gaivenis КНИГА О СЛАВИЗАЦИИ БАЛТИЙСКИХ ТОПОНИМОВ И ЛИТУАНИЗАЦИИ СЛАВЯНСКИХ Юрген Принц, «Die Slavisierung baltischer und Baltisierung slavischer Ortsnamen im Gebiet des ehemaligen Gouvernements Suvalki», Висбаден (издательство Otto Harrassowitz), 1968, 320 с. с картой. Проблема славизации балтийских топонимов и антропонимов в лингвистической литературе ставится не впервые — только за последнее десятилетие вышло несколько работ, посвящённых этому вопросу¹. Однако рецензируемая книга Ю. Принца по объёму значительно превосходит другие труды в этой области. Книга состоит из введения, десяти глав и заключения. В конце книги автор приводит тематический указатель. Во введении Ю. Принц, в частности, обращает внимание на трудности изучения балтийской топонимии, обнаруживаемой в славянских землях. Он приводит примеры из книги В. Топорова и О. Трубачёва «Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья» (Москва, 1962), а также из работ Х. Шаля (H. Schall), показывающие, что часть балтийских топонимических реликтов, истолкованных этими авторами, может интерпретироваться и иначе. В общих замечаниях Ю. Принц кратко рассказывает об этническом составе Сувалкской губернии в конце XIX — начале XX века и критически обозревает использованные 5 K. Būga, Rinktiniai raštai, II, V., 1959, p. 393. 6 E. Fraenkel, Litauisches etymologisches Wörterbuch, Heidelberg—Göttingen, 1955, tt., p. 11—12. 1 К. О. Фальк, Из исследований по славянизации литовских географических и личных имён, «Scando-Slavica», IX (1963), с. 87—103; О методах славянизации литовских личных и географических названий. О происхождении и распространении названий на -ánce, «Språkliga Bidrag», т. 4, № 19, Лунд, 1964, с. 1—16; J. Otrębski, Славянизация литовских водных и географических названий, «Z polskich studiów slawistycznych», серия 2, Языкознание, Варшава, 1963, с. 267—286. 194 топонимические источники. Автор говорит, что в тех случаях, когда формы топонимов различались в разных источниках, он приводил их все, а когда они совпадали, указывал только книгу «Населённые места Литвы» (Каунас, 1925 — далее L. 23), изданную по случаю переписи населения 1923 года. В разделе переводов («Die Übersetzung») автор обращает внимание на то, что особенности взаимодействия балтийской и славянской топонимии требуют отличать перевод (например, лит. Raudondvaris — польск. Czerwony Dwór) от толкования, семантического осмысления, то есть, по существу, от семантической субституции (имеются в виду случаи, когда топонимы с неясной семантикой из-за внешнего сходства с каким-либо нарицательным словом другого языка «осмысляются» и приобретают ясную семантику, например, лит. Višakio Rūda — польск. Wysoka Ruda). По мнению Й. Принца, чаще переводятся те названия мест или их компоненты, первоначальное значение которых более общее и простое. Например, лит. Senieji Alk snėnai — польск. Ol kśniany Stare: переводится только понятие senieji, а Alksnėnai лишь приспосабливается к фонетической системе польского языка. Автор выдвигает на первый взгляд довольно интересную мысль о том, что форма прилагательного зависит от того, образует ли квалифицирующий топоним поляризационную пару: если образует, то прилагательное, по его мнению, имеет определённую форму (в польском языке прилагательное стоит после существительного), например: лит. Senieji Alk snėnai и Naujieji Alk snėnai польск. Ol kśniany Stare и Ol kśniany Nowe; если квалифицирующий топоним не образует поляризационную пару, то прилагательное, по его мнению, имеет неопределённую форму (в польском языке оно стоит перед существительным), например: лит. Naujas Kaimas польск. Nowa Wieś. Однако эта мысль представляется сомнительной. Прежде всего следует сказать, что у топонима Naujas Kaimas известна также параллельная форма Naujasis Kaimas. Кроме того, есть примеры, когда квалифицирующие топонимы образуют поляризационные пары, но прилагательные имеют неопределённую форму, например, Naujas Strūnaitis ir Senas Strūnaitis (Швенчёнский район). И наоборот, прилагательное в квалифицирующем топониме, не образующем поляризационной пары, может иметь определённую форму, например, Senoji upė (Алунта). По-видимому, форма прилагательного зависит не столько от того, образует ли топоним поляризационную пару, сколько от распространённости определённых прилагательных в диалекте. В этом разделе автор приводит множество интересных случаев перевода: переводится только эпитет (Kirsna, Didžioji – Kirsna Wielka), переводится всё слово (Pilkalnis – Lysa Góra, Alkšninė; автор неточно пишет Alksnyne – Olszyna), уменьшительный суффикс передаётся словом, выражающим уменьшительность (Likiškėliai – Likiški Male) и т. д. Автор справедливо замечает, что такой перевод «значения» топонима возможен лишь при определённых условиях билингвизма. В разделе о субституции (толковании, интерпретации, die Deutung) Й. Принц рассматривает другой случай взаимодействия топонимов, который, в отличие от только что рассмотренного, возможен и без билингвизма. Как уже упоминалось выше, здесь «переводится» не «содержание» или «значение» топонима, а его форма, которая фонетически довольно похожа в обоих языках. Однако в переводящем языке малоизменённая форма часто (за исключением, прежде всего, антропонимических топонимов) получает совершенно иное содержание (помимо упомянутого выше 13* 195 упомянутого примера Višakio Rūda – Wysoka Ruda, ср. также лит. Molinė: molis – польск. Malina: malina «малина»). Важно иметь в виду, что в данном случае не может быть и речи о каких-либо фонетических закономерностях, поскольку субституция легко их нарушает. В этой главе рассматриваются: a) производные от христианских имен, которые похожи в литовском и польском (белорусском, русском) языках, например, лит. Jokūboniai – польск. Jakubańce (ср. Jokūbas, польск. Jakub); b) производные от апеллятивов, например, лит. Pūpa-sodis – польск. Popasodzie (ср. лит. pupà, польск. pop «поп»); c) случаи субституции формантов, например, лит. Kudrėnai – польск. Kudrany и др. Особенно подробен и широк подраздел о производных от апеллятивов. В нем автор отметил множество интересных случаев субституции (например: польск. góra — от лит. giria, польск. ostrów — от лит. aštrùs, польск. krasny — от лит. krósnis и др.). Сомнения вызывает лишь отнесение названий деревень Drapaliai и Trumpaliai (с. 60, 83), пусть и с оговорками, к сложным образованиям, второй компонент которых, по мнению автора, связан с литовским апеллятивом pàlios, превратившимся в польском языке вследствие субституции в pole «поле». Название деревни Drapaliai происходит от названия озера Drapãlis, которое, вероятно, является производным с суффиксом -alis, ср. Tab-ãlis (оз. Sij.). Вероятно, аналогично образовано и Trumpaliai (ср. также Trumpališkiai, дер. Рокишкского р-на). В главе «Именные компоненты сложных и составных топонимов» Й. Принц подробно рассматривает, как славянизируются вторые компоненты сложных топонимов и вторые слова составных топонимов. Кроме того, автор приводит несколько случаев литуанизации. Например, автор полагает, что составные топонимы, вторым словом которых является būdà, могут быть литуанизированными славянскими конструкциями: польск. Dębowa Buda – лит. Ąžuolų Būda, польск. Czysta Buda – лит. Čystà Būdà, польск. Lipowa Buda – лит. Liepavā Būdà (с. 74) и др. Автор обосновывает это утверждение тем, что составные ойконимы в литовском языке якобы очень редки, тогда как в польском и вообще в славянских языках они особенно распространены. С последней мыслью следует в целом согласиться, однако происхождение всей модели топонимов с Būda можно поставить под сомнение. Например, топоним в родительном падеже Ąžuolų Būda может быть и неславянским. Возможно, он сохранил форму генитива потому, что его первое слово ąžuolas является производным, а более длинные производные основы в литовском языке значительно труднее соединяются с другими словами. (Ср. также Rugėnų Būda и Šaravų Būda, дер. Кедайнского р-на.) Кроме того, такие названия деревень, как Mažoji Būda, Sen oji Būda, Naujoji Būda (ср. Čystà Būdà), также показывают, что некоторые составные ойконимы с Būda могли самостоятельно сформироваться на литовской языковой почве, хотя само нарицательное слово būdà является славизмом. К сложным ойконимам, второй компонент которых происходит от gãlas, не следует относить название деревни Raugalai (с. 76), поскольку это не сложный, а антропонимический топоним, происходящий от фамилии Ráugalas (ср. также Ráuga, Ráugas, Ráugala), которая, в свою очередь, вероятно, связана с нарицательными словами ráugalas, ráugti и др. Топоним Pirktavietė, Kepurienės (с. 91), считающийся исключением, на самом деле представляет собой не составное название деревни, а два разных варианта названия; литовские формы таковы: Kepurinė или Pirktãvietė. Понятно, что они не могли слиться в один сложный топоним. Недостоверные источники ввели автора в заблуждение и относительно происхождения топонима Asiūklės Pamūrgiai, который записывается по-разному (Pamurgiai, Asiūklės, Asiūklenskiai, польск. Pomorgi Osiukłańskie) (с. 91). Первое слово этого ойконима, Asiūklės, является формой родительного падежа названия соседней 196 другой деревни Asiūklė. Следовательно, по способу образования это простой топоним в родительном падеже, и оснований говорить о его изначально славянском характере нет. Первоначальным источником названия деревни Makauskai (польск. Makowszczyzna) Й. Принц считает реконструируемую польскую или русскую проформу *Макобское. Однако такая реконструкция здесь не нужна, поскольку название деревни Makauskai происходит от фамилии Makauskas. В главе «Суффиксы» сначала показывается, как славянизируются литовские ойконимы с суффиксами. Автор отдельно рассматривает каждый суффикс, указывая его польские варианты. Среди прочего автор приводит примеры, когда вместо литовского ойконима с уменьшительным суффиксом в польском языке употребляется квалификативный топоним, первое слово которого — прилагательное małe или подобное, ср. лит. Likiškėliai—польск. Likiszki Małe (с. 105). Это очень интересные случаи, однако, возможно, не всегда уместно считать их кальками уменьшительности, особенно когда известны и литовские составные формы; ср. лит. Geistariūkai, польск. Giejsztory Małe, у Э. Вольтера—Geištarai Mažai2. Дело в том, что автор сопоставляет записи разных эпох (современную и конца XIX века). Возможно, здесь уменьшительность по-разному выражена в литовском и польском языках, но польские формы в некоторых случаях могут свидетельствовать о существовании промежуточной литовской конструкции (например, * Mažieji Geistārai). Автор вполне правильно отличает суффиксальные производные от бессуффиксных. Отмечено лишь несколько неточностей: топоним Bedaliai автор считает производным с суффиксом -el- || -ėl-, хотя это, вероятнее всего, лишь форма множественного числа апеллятива bedalis (ср. dalia); топоним Pūskepaliai, который автор считает производным с тем же суффиксом, является антропонимическим, происходит от сложной фамилии Pūskepalis (ср. pūšė, kėpalas). Во второй части этой главы автор предлагает своеобразное обращенное отражение первой части, показывая, какие литовские суффиксы соответствуют славянским. Правда, вторая часть не является полным повторением первой: здесь отсутствуют некоторые суффиксы, рассмотренные в первой части, или приводятся производные, не упомянутые ранее. В главе «Приставки», одной из самых коротких, поскольку приставок, используемых для образования ойконимов, сравнительно мало, автор рассматривает, как славянизируются (чаще всего полонизируются) приставочные названия населенных пунктов. В главе «Окончания» Й. Принц прежде всего подробно показывает, как славянизируются окончания литовских топонимов -a, -ė, -ia, -is, -ys, -(i)us, -ai, -ės, -iai, -ys (множественное число), -(i)os. Далее автор рассматривает случаи литуанизации славянских окончаний. Этот обзор, в частности, пригодится при составлении правил транскрипции славянских имен собственных на литовский язык. Особенно широк и подробен раздел о вокализме. Сначала автор показывает, какими гласными славянского, преимущественно польского, языка заменяются литовские гласные. Кроме того, Й. Принц стремится, когда это возможно и имеет смысл, установить частотность таких замен. В главе приводятся и варианты имен, когда отсутствуют аутентичные формы. Во многих случаях это полезно, однако иногда автор чрезмерно расширяет работу, особенно когда приводит «варианты» литовских форм. Эти «варианты» чаще всего представляют собой явные искажения (обычно взятые у Вольтера) или диалектные формы. Например, «варианты» литовских форм с a или o (с. 179—180), соответствующие польскому o, в литературном языке содержат либо гласный a, либо o, но не оба одновременно: Amalviškiai, Mockabūdžiai, 2 Э. Вольтер, Списки населенных мест Сувалкской губернии, С. Петербург, 1901, p. 38 197 Mólinė, Põcvietis, Valiai, Mōgiškės, Noreikai, Panoreikupiai, Ropydai Santakà. Все эти топонимы принадлежат к западноаукштайтским диалектам, в которых гласный o (ударный и безударный) сохраняется без изменений. «Варианты» Amoliškės, Mackobūdzis, Malinė и т. д. — лишь искажения, поэтому их нельзя ставить в один ряд с подлинными языковыми фактами. Автор не всегда строго отделяет диалектные формы от явлений литературного языка. Так, говоря о соответствии литовского a польскому, утверждается, что, помимо прочего, литовскому a может соответствовать и польское e: лит. Alksnekie­mis (должно быть Alksniakiemis) — польск. Elksnokiemie. Однако этот пример здесь ничего не показывает, поскольку начальное a или e в данном случае относится не к полонизации, а к диалектным особенностям. Два других примера (лит. Agliniškiai — польск. Agliniszki и лит. Eglinčiškė — польск. Eglincziški) и вовсе приведены напрасно, поскольку в обоих языках начальные гласные одинаковы. Иногда автор считает диалектными формы славянизированных топонимов. Например, диалектными формами (с. 177) названы (по Вольтеру) Obromžiliai, Olakniškiai, Oleknonys, Otesnykai (за исключением не вполне ясного случая Oñčiškiai) — это лишь славянизированные или искаженные литовские топонимы Abromžiliai (?), Alėkniškiai, Aleknōnys, Atesninkai. Встречаются случаи, когда автор выводит правило из неточных или неясных форм топонимов. Например, автор утверждает, что лит. -el-, -er- в славянских языках может соответствовать -il-, -ir-, и приводит такие примеры: лит. Aviernyčia, Daugerdiškių k., Pošervintis — слав. Авирница, Донгирдышки, Поширвинты. Однако упомянутые литовские формы топонимов либо явно искажены (Pošervintis — должно быть Paširvintis, ср. Širvintà), либо нерегулярно изменены, вероятнее всего под влиянием польского языка (Aviernyčia — ср. Avìris). Сомневаться можно лишь относительно названия деревни Daugerdiškiai, поскольку и в диалекте оно теперь произносится с -er-. Однако такое произношение, по всей вероятности, возникло недавно, так как топоним, несомненно, восходит к личному имени Daugirdas (форма *Daugerdas не известна ни из живой речи, ни из письменных источников). Кроме того, на прежнее наличие в корне дифтонга -ir-, а не -er-, указывает и польская форма этого топонима Dowgirdyszki (1881 г.). Следовательно, правило о том, что лит. -el-, -er- в славянских языках может соответствовать -il-, -ir-, ничем не обосновано и потому способно лишь вводить читателей в заблуждение. Подобным образом, по-видимому, возник и раздел о соответствии лит. e — слав. i, y (с. 201). Все приведенные автором примеры, в которых лит. e соответствует i, y в славянских языках, сомнительны. Так, лит. Didvyžiai || Dedvyžiai (автор приводит только второй вариант) — польск. Dydwize, у Вольтера Дидвиже: здесь славянские формы соответствуют литовскому Didvyžiai, а не иллюстрируют переход литовского e в славянские i, y. Лит. Kreštėnai — польск. Krekszczany; Вольтер приводит неточную литовскую форму — Krištėnai и, соответственно, как и следовало ожидать, неточную славянскую Крикштаны. Следовательно, и здесь никакого перехода e в i, y нет. Формы Вольтера Neviedys и «Населенных мест Литвы» Niviedė — польск. Niewietka также не доказывают, что лит. e может переходить в i, y, поскольку форма Niviedė неточна (должно быть Neviedė), а начальное nie- в польской форме (Niewietka) могло возникнуть по аналогии с польским отрицанием nie. Наконец, независимо от того, каким образом вместо лит. ne- появилось польское nie-, о соответствии лит. e — польск. i, y говорить все равно нельзя. Аналогичным образом можно объяснить и другие примеры, приведенные в этом подразделе. Следовательно, утверждение о том, что лит. e может переходить в славянские i, y, необоснованно. По-видимому, оно возникло из-за ненадежности материала. 198 В этой главе (как и в следующей, «Консонантизм») довольно часто не различаются подлинные формы и диалектизмы либо искажения (например, с. 186, подраздел c; с. 197, подраздел c; с. 201, подраздел c; с. 207, подраздел c; с. 215, подраздел c; с. 216, подраздел a; с. 244–247, подразделы 1.1.2–1.1.6; с. 250–251, подразделы 1.2.3–1.2.6; с. 256, подраздел 1.4.4 и др.). Это снижает точность и надежность выводов и заставляет очень осторожно, даже критически оценивать главы о вокализме и консонантизме. По-видимому, автору, не располагавшему надежным материалом, следовало избрать иной путь: сначала представить бесспорные, чисто лингвистические соответствия и изменения, обусловленные системами языков, а затем рассмотреть (вероятно, отдельно в каждом случае) спорадические, нерегулярные параллели. Теперь же, поскольку в главу о вокализме, особенно «чувствительную» и требующую ювелирной точности, попало множество не вполне ясных, сомнительных или даже неточных форм и ненадежных сопоставлений, ценность всей главы заметно снизилась. Однако, несмотря на нежелательные примеси, в целом все же можно составить общее представление о соответствии литовского и славянского вокализма. В этой главе автор рассматривает также соответствия славянских гласных в литовском языке. В главе о консонантизме автор сначала показывает, какими согласными в славянских языках заменяются литовские. В частности, говоря о соответствии литовского согласного v в польском языке, Й. Принц вполне обоснованно возражает Я. Отрембскому против его объяснения топонимов Valkininkai и Varėnà, согласно которому славянские формы Олькеники и Орани якобы возникли путем декомпозиции (лит. Varėnoje→v-arėnoje→в Оранах). Далее автор показывает, как в литовском языке передаются славянские согласные. В предпоследней, десятой, главе автор рассматривает некоторые общие вопросы звуковых изменений топонимов, звуковой «адаптации», обращая внимание на сходства и различия систем вокализма и консонантизма балтийских (литовского) и славянских (польского) языков. Последнюю главу книги составляют выводы, в которых автор, помимо прочего, уточняет и ужесточает определения важнейших понятий, использованных в работе: переноса (Umsetzung), субституции, осмысления (Deutung), перевода (Übersetzung) и др. В заключение Й. Принц кратко останавливается на проблеме «лингвистической позиции» топонима. Интересна мысль автора о том, что исходную форму топонима (архетип) можно считать установленной лишь тогда, когда она оказывается мотивированной фонетически, морфологически и семантически в языковой системе, существовавшей в период возникновения топонима. Итак, как видно и из этого обзора, рецензируемый труд не только обширен, но также интересен и необходим. Его практическая польза прежде всего состоит в том, что на него можно будет опираться при составлении правил транскрипции польско-литовских и литовско-польских топонимов и личных имен. В целом работа выполнена тщательно, методически хорошо продумана и планомерна. Главный недостаток работы — неточность материала, на который опирается автор. Уже из приведенных выше примеров видно, как ненадежный материал вводил автора в заблуждение. В работе очень много неточных топонимов — перечислять их все нет ни необходимости, ни смысла, поскольку здесь вина лежит не столько на авторе, сколько на других, опубликовавших списки топонимов, в которых ошибок и искажений чрезвычайно много. Можно лишь сказать, что если бы Й. Принц располагал точными данными литературного языка и диалектной- 199 формы местных названий, его работа была бы гораздо более компактной и точной. Отдельные подразделы и разделы, разумеется, приобрели бы совершенно иной вид. Из других мелких недостатков и неточностей можно указать встречающиеся сомнительные этимологии, особенно в тех случаях, когда ойконим с суффиксом выводится непосредственно из нарицательного слова. Например, от нарицательных слов славянского происхождения pōpas, pātašas (< нем. Pottasch), randas (< польск. rząd «власть, правление...»), šābalas, tāboras, važnyčia выводятся названия мест Papiškės, Pāpiškiai (с. 55), Patašinė (у Й. Принца неточная форма Patašynė), Patašiškės, Patašiškė (с. 55), Rāndiškė (с. 55), Sabaliskėnai, Sabališkės (с. 56), Tabarai, Tabarauskai (с. 56), Vazniškiai (Gudeliai; у Й. Принца неточная форма — Važniškiai), Vazniškiai (Liudvinavas; с. 57), которые в действительности образованы от личных имен с помощью суффикса -išk-: Pāpas, Patašius, Rāndis, Sabalys, Tābaras, Tabarauskas, Vaznis, Vaznys, Vaznius. Другое дело, что часть этих личных имен может иметь славянское происхождение. Название деревни Demeniškiai (с. 44) следует выводить не из русского Демьян или польск. Dominik, а из литовского названия озера Dėmenas. Топонимы Pakūonis (польск. Pokojnie) и Salāperaugis (польск. Salopirogi) — очевидные примеры субституции (Deutung), однако автор упоминает их лишь в разделе об ополячивании окончаний. Бывают случаи, когда сопоставления литовской и славянской форм топонима еще недостаточно, чтобы установить, какая из них первична. Так, автор, говоря об изменениях суффиксов и окончаний, утверждает, что польские формы топонимов Alšėnai (с. 65, 126; Garliava), Barsūkai (с. 164; Liudvinavas), Bundōriai (с. 166; Alytus) — Olszamy, Borsuki, Bondary — первичны, а их литовские соответствия представляют собой переделки польских форм. Однако такое утверждение требует доказательств, точнее — истории топонима. Ведь, скажем, топоним Barsūkai мог возникнуть позднее, чем в литовский язык вошло нарицательное слово barsūkas. Следовательно, он мог образоваться от литовского слова (заимствования) barsūkas. В таком случае польское окончание топонима -i будет лишь соответствием литовского -ai, а не наоборот, как утверждает Й. Принц. В конце книги автор приложил карту бывшей Сувалкской губернии. Это очень нужное приложение, однако на карте могли быть приведены и литовские формы топонимов, по крайней мере названия наиболее литовских местностей. Встречаются отдельные неточности цитирования, например: в L. 23, с. 1 указано Likiškėlio, а Й. Принц приводит Likiškėliai; Sabeliškeniai (правильная форма — Sabališkėnai) указано в L. 23, с. 2, а не на с. 1; Jokūboniai — в L. 23, с. 281, а не на с. 218. A. Vanagas НОВЫЙ «РУССКО-ЛИТОВСКИЙ СЛОВАРЬ» Русско-литовский словарь. Составлен с использованием печатных и рукописных материалов, собранных Й. Баронасом. Подготовили В. Баронас и В. Галинис. Редакторы: А–I — проф. Б. Ларина, К–Н и Т–Ж — Й. Мацайтис (ответственный редактор), О–С — К. Мустейкис. «Минтис», Вильнюс, 1967 (ч. I — 569 с., ч. II — 622 с.). Известный педагог и лексикограф Й. Баронас (1873—1952) издал свой «Русско-литовский словарь» в 1924 г. Второе издание его словаря, значительно дополненное и пере- 200