Dėl kai kurių žodžių literatūrinės formos ir kirčio

IŠ LIETUVIŲ LEKSIKOLOGIJOS IR LEKSIKOGRAFIJOS LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA Заметки, рецензии О ЛИТЕРАТУРНОЙ ФОРМЕ И УДАРЕНИИ НЕКОТОРЫХ СЛОВ Установление литературной формы диалектных слов и слов из старых письменных источников — проблема, которую постоянно приходится решать составителям большого «Словаря литовского языка». Здесь приводится несколько подобных мелочей из лексикографической практики. 1. Amelėti или omelėti? Слово āmėlėti впервые зафиксировано в «Словаре литовского языка» К. Буги, где оно толкуется как «ласково заговорить, приветливо обратиться» (Ужпаляй), «приласкать, приручить» (Выжуоносы) и иллюстрируется предложениями: Āmelėdama prisiprātino į savę mergiōtę. Paāmėlėk (припаскай, приголубь) ir priprāsk! Ужпаляй¹. В другом месте своего словаря āmėlėti К. Буга пытается связать с āmalioti «болтать вздор»², а с этим словом сопоставляет āmas «речь, сознание, Bewusstsein, žādas»³. Вероятно, эта обоснованная связь побудила К. Бугу восстановить форму āmėlėti4, хотя, например, использованная им для подтверждения этой формы карточка из Выжуоноса (Д. Тускениса) ясно указывает на другую форму — omelėti5. По-видимому, К. Буге здесь было не всё ясно, поскольку в своём обращении к общественности «Мужчины и женщины, на помощь!», опубликованном незадолго до выхода корректур его словаря, он просит сообщить сведения и о слове amelėti6. Сегодня форма ōmelėti7 подтверждена — и не только в Выжуоносе: она засвидетельствована и в других местах — Дусетосе, Судейкисе, Лелюнай, Утене и даже Ужпаляй. Например: Omelēja vaika ant kelių Dusetos. Gal ir tave reikēs omelėti kaip mažą! Dūsetos. Turi vieną dukterį, tai ir omelēja Лелюнай. 1 Žr. K. Būga, Rinktiniai raštai, III, Vilnius, 1961, p. 436. Beje, čia pat nurodomas tarminis tarimas – āmalāt veikiausiai yra korektūros klaida (po m turėtų būti ne a o e), nes ir paties K. Būgos iš Užpalių užrašytame lapelyje randame formą āmėlėti. 2 См. К. Буга, указ. соч., III, с. 432. 3 См. там же, с. 433. 4 Эта связь остаётся обоснованной и в том случае, если восстановить форму omelėti: ср. также omuo «память; понимание, смекалка», omenis «ум, интеллект, сознание; память»; aumuo «понимание, смекалка», āumenys «память» (таким образом, здесь наблюдается чередование гласных корня). 5 Характерно, что более поздняя редакция «Словаря литовского языка» не использует эту карточку (ср. Lietuvių kalbos žodynas, I, Vilnius, 1941, p. 98; II leid., Vilnius, 1968, p. 119–120) и, хотя оставляет её на прежнем месте в картотеке, всё же изготовляет её дубликат и переносит дубликат к букве o. 6 См. К. Буга, указ. соч., III, с. 488. 7 Циркумфлекс здесь восстанавливается условно, поскольку в ареале употребления слова различия интонаций гласных не отмечаются. Циркумфлексность можно хотя бы отчасти мотивировать длительным характером действия, обозначаемого этим словом. 189 Трудно поверить, что это другое слово, нежели слово āmėlėti, приводимое К. Бугой из Ужпалей и в I томе «Словаря литовского языка» (а также во II издании этого тома) из Ужпалей и Южинтай. Скорее всего, это одно и то же слово, лишь по-разному восстановленное. Так какая же из этих форм является подлинной литературной? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо рассмотреть, каким литературно-языковым a· и o· соответствуют эти формы в ареале их употребления. Можно было бы предположить, что форма omėlėti принадлежит ротининкскому говору. Однако, во-первых, в форме omelėti o· долгое (o·), следовательно, это не может быть рефлексом литературно-языкового a, поскольку в ареале ротининкского говора последний обычно бывает кратким (ɔ или ă·); лишь на юго-востоке, ближе к Укмерге, где рассматриваемое слово уже не употребляется, он долог (ɔ·)⁸. Во-вторых, из всех указанных мест распространения слова только Лелюнай хотя бы несколько приближаются к ареалу ротининкского говора, но не входят в него (по свидетельству К. Моркунаса, Лелюнай, расположенные справа от шоссе Аникщяй—Рокишкис, не принадлежат к ротининкскому говору). Таким образом, возможность того, что omelėti — форма ротининкского говора, отпадает. А диалектную форму āmėlėti — из Ужпалей и Южинтай — смело можно считать жадининкской (литературно-языковому ударному o· соответствует a· (ă·)⁹, особенно если учитывать более ранние записи (К. Буга записал эту форму в Ужпалях по меньшей мере полвека назад), поскольку, по словам З. Зинкявичюса, «по-видимому, еще совсем недавно, по крайней мере на территории утенского говора, повсеместно произносили ă· или a·»¹⁰. Форма omelėti, записанная (реже) в Дусетосе, Судейкяй, Вижуоносе, Лелюнай и Утене, легко объяснима и понятна, поскольку жадининкские особенности там исчезают. Записи информантов с формой omelėti (чаще всего это записи последних лет) во многих случаях могут отражать реальное диалектное o· или хотя бы ɔ·, реже — ă·, которую «не всегда легко отличить от ɔ·, то есть o с оттенком a»¹¹. Наконец, следует напомнить и о том, что записывающие диалект неспециалисты склонны также литературно нормализовать формы. Следовательно, фонетика говора показывает, что есть достаточные основания считать форму āmėlėti жадининкской. В литературном языке ее следует восстановить как ōmėlėti. 2. Жемайтийский oršas — сын (v)ašo, друг aržuolo В этнографической литературе, в описаниях устройства дымохода в жемайтийской избе, упоминается слово oršas. Так, В. Милиус пишет: «Для подвешивания котла устроен vašas (oršas) с крюком в нижней части. Он деревянный или сделан из толстой железной цепи, прикрепленной к балке, перекинутой на высоте потолка избы»¹². Среди других диалектных вариантов oršas упоминается и у К. Чербуленаса: «Диалектное название vašas — ašas, onšas, vonšas, oršas, anšas»¹³. Помимо упомянутых здесь, известны также формы vanšas, ošas, vošas и oušas. Развитие всех этих вариантов ясно: an > on > o > ou (у жемайтов) или an > ą (у аукштайтов). Понятно и наличие или отсутствие звука v в начале слова. Выделяется только форма oršas (ōršas). По данным картотеки Академического словаря литовского языка (записи М. Унтулса), картотеки Атласа литовского языка и В. Милиуса¹⁴, она Žr. Z. Zinkevičius, Lietuvių dialektologija, Vilnius, 1966, p. 50. См. Z. Zinkevičius, указ. соч., с. 69 и карту № 28. См. там же, с. 69. См. там же. См. V. Milius, Жилые дома в окрестностях Плателяй, «Из истории литовской культуры», II, Vilnius, 1959, с. 218. См. K. Čerbulėnas, Дом («нумас») — первоначальный тип литовского жилого здания, там же, I, Vilnius, 1958, с. 129. См. V. Milius, цит. соч., с. 214. 190 употребляется на небольшом ареале — в Виндеикисе, Нотенай, Гинталишке, Плателяй и? Гораздо убедительнее можно интерпретировать «Postilė» М. Даукши dėgus, dėgaus как dángus, dángaus. Этому соответствуют факты современного языка: 1. Как отражение dángus, dángaus в диалектах сохранилось устойчивое ударение на корне в производных прилагательных: dángiškas — Паграмантис²², Даукшяй, Байтининкай, Пильвишкес; dánginis — Кетурвалакай, Казлу-Руда. 2. Наряду с современным dángus, dángaus в «Postilė» М. Даукши могут существовать dėgus, dėgaus, точно так же, как в диалектах существует аналогичная пара ударений у слова danga — слова того же корня и образования, но другой основы: dángą, dangõs и dánga, dángos — Шакяй, Кетурвалакай, Капсукас, Кальвария, Даукшяй, Марцинконис, например: Dánga dengia duonkubilį — Даукшяй. Gerai prispausk avilio dángą, kad lytus neilytų — Шакяй. Su dánga užvėriau drevę, kad meškos neišplėštų — Марцинконис²³. Сюда же следует отнести и dusetiškių bei rokiškėnų dángos «диафрагма»: Neprapjauk dángų, viduriai susikraujuos — Рокишкис; эта форма существует наряду с dángų у kupiškėnų²⁴. Тот факт, что ареал слова dángos (Восточная Литва), как и ареалы слова dánga и особенно прилагательных dángiškas, dánginis (Юго-Западная Литва) довольно удалены от родины автора «Postilė» М. Даукши, не обязательно противоречит нашей интерпретации: в XVI веке ареалы этих языковых явлений могли быть совсем иными. Такому восстановлению полностью соответствуют и исторические данные: небо, неба — древнее девербативное существительное с метатоническим ударением (ср. покрывать). К. Буга в своем труде «Die Metatonie im Litauischen und Lettischen», говоря об этом случае метатонии (девербативное существительное /: глагол ~), приводит также уже упомянутые нами примеры: покрышка «Deckel der Bachtroges» Keturvalakiai, покрышки, Gen. покрышек Ds «Zwerchfell, Diaphragma»: покрывает 3 praes. frequ. von покрывать „decken“²⁵. Тут же К. Буга отмечает: „Hierher gehört auch le. (kurisch) покрышка BGr. „Ecke“²⁶. Несомненно, сюда относится и латышское (куршское) венок „Kranz, aus einem Stück bestehende Radfelge“²⁷. Данные прусского языка — acc. sing. dangon 151₁₉, 155₄, 159₆, 161₈, 163₅–₆, 167₃, 169₁₂,₁₆, 219₂, 239₄,₁₃, dangan 169₆ и deńgijĸas gen. sing. f. 231₃, deńgijĸanſ acc. pl. f. 229₇,₂₈ — также свидетельствуют, что в литовском языке существовало слово небо (и небесный). ²² См. Lietuvių kalbos žodynas, II, с. 174. Жаль, что в других случаях примеры такого ударения в Словаре не отмечены. Например, не использовано dánginis, записанное надежным собирателем в Казлу-Руде, а приведено, несомненно, более новое danginis (см. там же, с. 173). ²³ Во II томе «Lietuvių kalbos žodynas» находим только dangà (с. 171). Почему-то к материалам, собранным на обширном сплошном ареале и свидетельствующим об ударении dánga, отнеслись с недоверием. ²⁴ См. Lietuvių kalbos žodynas, II, с. 174. ²⁵ См. K. Būga, min. veik., II, Vilnius, 1959, с. 397. ²⁶ См. там же. ²⁷ Žr. E. Fraenkel, Litauisches etymologisches Wörterbuch, Heidelberg–Göttingen, 1955–1965, p. 88. ²⁸ Žr. Prūsų kalbos paminklai, parengė V. Mažiulis, Vilnius, 1966. Skaičiai rodo puslapius ir eilutes. 192 Всё это показывает, что в «Постилле» М. Даукши dāgus, dāgaus действительно являются dāngus, dāngaus. Таким образом, это был бы, пожалуй, единственный достоверный пример существительного u-основы I акцентного типа не только в «Постилле»29, но и во всём литовском языке30. Хронология неопровержимо свидетельствует о том, что dāngus М. Даукши старше современного ударения dāngùs. Переход постоянного ударения на корне к ударению на окончании (I > IV акц. тип)31 в этом примере соответствует общей основной тенденции развития акцентуации именных частей речи в литовском языке. J. Klimavičius ОБ ОДНОЙ НЕБОЛЬШОЙ ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКОЙ ДЕТАЛИ В ТРУДАХ К. БУГИ И Э. ФРЕНКЕЛЯ По всей Литве на кучах камней, штабелях брёвен, в отверстиях каменных фундаментов и в других укромных местах гнездится небольшая птичка, называемая орнитологами по-латыни Oenanthe oenanthe L. Проф. Т. Иванаускас пишет о ней так: «В Литве её можно встретить на открытых полях, особенно в бесплодных местах. Часто она попадается у шоссе и больших лесных дорог, а также по соседству с городами, на военных плацах, стадионах, возле железнодорожных станций, особенно там, где сложены камни, брёвна… После войны, когда наша страна была сплошь усеяна всевозможными развалинами, для этой птицы сложились очень благоприятные условия гнездования, поскольку развалины заменяют ей подножия гор и каменистый ландшафт. Так, после войны немало каменок появилось и в самом Вильнюсе, где целые городские кварталы превратились в развалины»1. В качестве литовского названия этой птички было взято слово из жемайтского диалекта kūltupys (в словарях и научной периодике встречаются ещё три варианта этого слова: kūltupis, kultupis ir kultupys2). Образование этого термина ясно: он составлен из жемайтского слова kūlis «камень» + tupėti. В Восточной Литве для обозначения каменки употребляются слова antukas || antikas ir intukas3. Следует упомянуть также формы antuka, antukys, antukytis и др. К. Буга в статье «Славяно-балтийские этимологии»4 заметил, что «Сл. ot-oka 29 человек в «Постилле» М. Даукши — 843, человека — 1328 и т. д. П. Скаржюс также склонен считать, что это I акцентный тип, но это лишь предположение, как отмечает и сам автор, хотя и весьма вероятное (см. P. Skardžius, указ. соч., с. 124). 30 Ср. замечание К. Буги: «Примера для существительного у меня нет» (см. K. Būga, указ. соч., III, с. 35). 31 Причиной этого, как верно заметил А. Гирденис, вероятно, является «потребность в дифференциации разных падежей» (см. A. Girdenis, Kodėl įsigali „galūninis“ vardžodžių kirčiavimas, „Mokslinės aukštųjų mokyklų dėstytojų konferencijos lietuvių kalbos klausimais, skirtos Spalio 50-mečiui, programa ir pranešimų tezės“, Вильнюс, 1967, с. 6). 1 Žr. T. Ivanauskas, Lietuvos paukščiai, III, V., 1955, p. 309–310. 2 Неунифицированное употребление вариантов этого термина наблюдается даже в академическом «Словаре литовского языка»: при словах akmenė и antikas (I, В., 1968) в нём приводится kultupys, при слове girnakalis (III, В., 1956) — kultupis, при словах gudžvirblis (III, В., 1956) и intukas (IV, В., 1957) — kultupys, а при заглавном слове kūltupis (VI, В., 1962) указаны только формы kultupys ir kultupis. 3 Следует упомянуть и следующие синонимы: akmenė (этим термином орнитологи называют не каменку, а Arenaria interpres), čėkšla, čėkšta, girnakalis, gudžvirblis и, вероятно, čekutis. Хотя в академическом «Словаре литовского языка» (II, В., 1969) при последнем слове указывается, что оно означает «бекас» (Scolopax gallinago), иллюстративное предложение это опровергает: «Ой ты, чекут, чекутушко, зачем ты лезешь в кучу камней» (Швенчёнис). 4 K. Būga, Rinktiniai raštai, I, V., 1958, с. 472. 13. Iš lietuvių leksikologijos ir leksikografijos 193