Несколько замечаний о балтийских глаголах на «-sta» в связи с происхождением этого форманта (индоевропейская перспектива)

B AL TU KAGVO “VE ITK S MA WORD STUDIES LI. EiT-UN OST SR EMO KIS LU AK A DYE MS LT A В. Н. ТОПОРОВ A FEW REMARKS ABOUT BALTIC VERBS ON -sta В СВЯЗИ С ПРОИСХОЖДЕНИЕМ ЭТОГО ФОРМАНТА (ИНДОЕВРОПЕЙСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА) В последние годы внимание многих исследователей было направлено on Baltic present tense bases with -st(a) element. These entities are лизировались как в синхронном, так и в историческом? плане, в результате чего накопился обширный материал, позволивший сделать существенные обобщения о характере этого типа презентных основ. В настоящее время it is appropriate to return to the question of the origin of the formant -st(a) itself, тем более, что по этому поводу не только нет единогласия, но существует целый ряд конкурирующих точек зрения, часто совершенно противоположного характера. Сложность в определении наиболее достоверного решения зависит, вероятно, от того, что на основании балтийских данных трудно или даже вовсе невозможно дать внутреннюю реконструкцию того блока глагольной системы, where the formant -st(a) has been formatted. When they call for help, к индоевропейскому состоянию, то нередко обнаруживают картину, которая, как это ни парадоксально, хронологически является следующей за балтийским состоянием. Отсюда — многочисленные недоразумения, искажения относительно-хронологической перспективы и очевидное желание доказать не только вторичность, но и вообще позднее (недавнее) происхождение этого типа, образования презентных основ. В этом отношении целесообразно выде1 J. Otrębski, Grammar of the Lithuanian language, II, Science of the construction of expressions, Warsaw, 1965, p. 320—326; A. Senn, Handbuch der litauischen Sprache, Heidelberg, 1966, p. 266—268; Grammar of the Lithuanian Language, II, Morphology, Vilnius, 1971, p. 226—228; Grammar of Modern Latvian Literary Language, I, Phonetics and Morphology, Riga, 1959, p. 673–675 and others. * См. J. Kazlauskas, Historical grammar of Lithuanian language, Vilnius, 1968, стр. 316—336; J. Endzelins, Grammar of the Latvian language, Riga, 1951, p. 751-763, -B as regards отдельных балтийских языков, и также: Chr. S. Stang, The Slavic and Baltic Verbum, Oslo, 1942. 131—138; ero же, Comparative Grammar of the Baltic Languages, Oslo— Bergen— Tromsø, 1966, стр. 338—349; J. Endzelins, Baltu valodu skaniskās un formas, Riga, 1948, p. 190—192; E. Fraenkel, Die baltischen Sprachen, Ihre Beziehungen zueinander und zu den indogermanischen Schwesteridiomen als Einführung in die baltische Sprachwissenschaft, Heidelberg, 1950, p. 90 et seq., in that which concerns. Comparative historical analysis of these entities. Mr. also the treatment of verbs on -st(a) in works on Indo-European тике — прежде всего; J. Kurytowicz, The Inflectional Categories of the Indo-European, Heidelberg, 1964, pp. 50-51; B. V. Ivanov, Pan-Indo-European, Proto-Slavic and анатолийская языковые системы (сравнительно-типологические очерки), М., 1965, стр. 154 и след. 151 the old point of view of C. O. Johansson, who was inclined to see в балтийском форманте -51а отражение старого суффикса 3-го лица медиального сигматического аориста -5-103, и все остальные точки зрения, суть которых в утверждении вторичного и позднего происхождения’ этого типа* (*-51- < *.skИЛИ *-st<*-t-tи ПОД.). Прежде чем перейти к вопросу о возможных источниках балтийского -st(a) in present tense, it is useful to answer two questions —what имеется в виду, когда говорят о вторичном и позднем происхождении этого типа, и каково место, занимаемое этим типом основ в системе балтийского глагольного словои формообразования. The secondariness of the formant -st(@) in Baltic can only be discussed in that смысле, что он, очевидно, состоит из элементов, которые могут появляться, сохраняя то или иное грамматическое или словообразовательное значение, and separately, i.e. unbound. Mr. verbs on -soti type murksoti, vép501, snopsoti, etc., where -5-in its noun origin (cf. murksa and mūrksa, vépsa, snépsa, etc.) and intransitivity (state notation) echoes with -5-in ilgsta or sėnsta (cf. the original noun types ilgas and sénas and the intransitive meaning of the corresponding verbs), on the one hand, karvė pašėrta or pėdos palikta, or verbs with the meaning of instantaneous и глагольные образования с элементом -!- (ср. предикативные типы, например, single action Ha -teléti: žvilgtelėti“, čiūptelėti, būubtelėti, etc.). The existence of root + teléti and root +stelėti pairs (i.e. -1-: -51-) in TOM, that in a number of cases these formants appear at the same root (cf. dūrteléti and dursteléti etc.), can also be considered as an argument in favour of выделения в -51составных элементов. Наконец, о вторичности и позднем происхождении типа на -5{(а) нередко говорят, имея в виду экспансию этого типа среди глаголов, которые раньше передавали то же значение иными средствами. Такое представление о вторичности неконструктивно, поскольку оно имеет в виду лишь данную совокупность фактов, а не все возможные случаи употребления рассматриваемого форманта. Иначе говоря, при таком подходе опровергается лишь факт нали3 See. K. E. Johansson, An apauzе reformation of the verbal flexion in the Old Indian and Baltic-Slavic languages, —KZ, Vol. 32, 1893, pp. 3. 476; cf. also H. Hirt, Indogermanische Grammatik, Bd. IV, Heidelberg, 1928, pp. 10. 236. 4 For an overview of these views, see in kn. : Chr. $. Stang, The Slavic and Baltic WebBit, p. 134 and following. ; J. Kazlauskas, Or. cit., p. 330 and following. 5 Cp. žvilgterėti in „Postille“ of Daukši (335, 44) and similar formations in dialects. 8 Cp. J. Kazlauskas, Or. cit., p. 324—325:, That the formant in -stašnih verbs is later, shows not only the dual construction of their present tense forms (infix and -sta-), but also the fact that often these verbs in some dialects have the formant -sta, о in others are only infix, cf. predator and slime; gėsta and geiisa, gėsa;... glvita and gliūža, etc. There is no doubt that the genders of infiksinés are older, and the formant -sta appeared here later, already after the disappearance of the infix p". Mr. also Chr. S. Stang, Vergl. Gramm., $.342:,,The fact that it (scil. the suffix -sta-) appears as a supplement to the nasal fix, 4. В. whose distribution is regulated mainly by the usefulness or non-usefulness of the nasal fixation, indicates that the productivity of this suffix does not reach particularly far, In the same direction also indicates the fact that 5 after г and А is not represented by $: we are therefore against an expansion of the suffix in the form -stneiber...” 152 whose -st(a) in a certain circle of verbs, but does not refute the very fact of the use of -st(a). Moreover, when it is said that -st(a) appears only when утрате носового инфикса или — это особенно важно — в глаголах, где в силу звуковой структуры корня носовой инфикс был невозможен, то игнорируется вопрос о том, каким образом передавалось данное значение глагольной основы при условии, что оно не могло передаваться инфиксом. Наконец, при рассмотрении вопроса о вторичности и позднем происхождении того или иного форманта применительно к таким уникальным архаичным языкам, как балтийские, следует помнить, что многие процессы, которые прекратили свое действие уже в эпоху древнейших памятников индоевропейских языков, еще продолжают свое действие в балтийских языках и захватывают новые слои фактов”. Подобно тому, как было бы неправомерным считать, что -и основы в литовском вторичны, поскольку этот способ долгое время продолжал оставаться продуктивным и захватывать своим действием целый ряд новых имен, — точно так же у нас нет оснований считать, что -5(а) вторично и возникло лишь в относительно позднее время. Нужно думать, что различие в интерпретации of these two formants is explained by the fact that the base-forming -u is well известно в самых разных индоевропейских языках, а -51-(а) признается! исключительно балтийским образованием, из чего делается неправомерный вывод: балтийский, значит, послеиндоевропейский. Но об этом ниже. Как бы то ни было, но принимаемое здесь понимание вторичности никоим образом не должно препятствовать поиску индоевропейских соответствий данного форманта. При этом (и это также весьма существенно) под соответствиями нужно понимать не только случаи изофункционального (по отношению к балтийским фактам) употребления данного форманта, но и случаи, когда этот формант (или даже его составные части) выступают в других значениях и даже меняют ранг (корневое расширение, морфологический или словообразовательный элемент, составная часть его и т.д.). Все это, разумеется, действительно при условии, что можно построить сколь угодно длинную цепь реконструкций, которая позволяет соединить в конечном счете сопоставляемые форманты в разных индоевропейских языках. Второй из вопросов, от решения которого многое зависит в проблеме происхождения -5((а), состоит в определении места, занимаемого этим формантом в системе балтийских глагольных типов. В этой связи придется напомнить несколько более или менее известных фактов, придав некоторым из них более специальный акцент или введя их в несколько иной контекст. Одним из достижений в индоевропеистике последних десятилетий следует считать признание того факта, что появление данного круга основообразующих формантов в презенсе при одном определенном корне не явля7 В частности, этим, конечно, объясняются многочисленные случаи сосуществования in a number of dialects of bases on -51with other bases (cf. in Upper Latvian dialects: rii lėipstu from lipt’, tiki and mpukstu from mukt, kiyupu and Mirjai from Kir!”, etc.) or the presence in a number of говоров основ на -51в тех глаголах, которые в других говорах или в литературном языке make the presentation in other ways (cf. LT.! dial. izmudkstu, smokstu, apsudpst etc. (Kashro). See. M. Rudzite, Latviešu dialektoloģija, Rigd, 1964, p. 360; cf. отчасти К. Dravinš, у. КоКе, Verbalformen und undeklinierbare Redeteile der Mundart von Stenden, Lund, 1958, willst; polinka, sindats стр. 14—15. 153 ется случайностью; что это явление (сосуществование основ) подчинено достаточно строгим (в принципе) закономерностям системного характера; и что, следовательно, из факта наличия данных формантов можно с большим или меньшим вероятием делать заключения о наличии других формантов, системно связанных с данными. То, что в разных индоевропейских языках выявлено довольно значительное количество глагольных корней, которые с помощью ряда формантов (-n-, -Sk-, -5-, -{0и т. п.) образуют серии сходных презентных основ, нужно толковать как практическое доказательство реальности связей между разными типами презентных основ, во-первых, и возможности отнесения этих закономерностей к достаточно раннему времени, когда связи между разными частями индоевропейского языкового ареала еще продолжали действовать. В этой связи следует со всей настойчивостью подчеркнуть исключительность Тех отношений, в которых находятся в балтийских языках презентные основы на -5 (а) и презентные основы с носовым инфиксом. Балтийские презентные основы на -5{(а)- и с носовым инфиксом (-п-, -т-), восходя к весьма древним образованиям, получили в истории балтийских языков широкое развитие®. Приобретя целый ряд новых особенностей (в частности, содержательных), они, тем не менее, сохраняют некоторые весьма архаические черты, позволяющие (хотя бы в общем виде) реконструировать некоторые отношения древнейшего типа, например, те, что относятся к эпохе до формирования и актуализации временных противопоставлений. Эти два типа образования презенса находятся между собой в дополнительном распределении, из чего вытекают их общие черты, позволяющие на некоем более высоком уровне объединить эти два типа в один (на уровне грамматической семантики), и их различия в пределах уровня формальных признаков. Из объединяющих эти два типа особенностей нужно прежде всего указать их интранзитивно-инхоативное значение. Вместе с тем нет оснований считать именно эти два способа образования презентных основ (-5{(а)- и носовой инфикс) исконным или исключительным средством для передачи этого значения, поскольку вне системы презенса это значение передается другими средствами. В этой связи уместно отметить и другую общую черту указанных двух типов образования презентных основ — оба они образуют претеPHT с элементом -4, обычно связываемым именно с непереходностью (в отли- * Особенно показательны данные именно литовского языка, особенно тех его диалектов, где носовой инфикс не утрачивался, как, например, в латышском. Что касается прусских данных, то они слишком малочисленны для того, чтобы на их основе делать самостоятельные выводы (ср.: sindens, cp. | poprestemmai | issprestun). * Нужно заметить, что исключительная продуктивность презентного типа с носовым инфиксом в балтийских языках образует своего рода pending к подобному же распространению основ на -sfg. Как и в последнем случае, носовой инфикс появляется у значительного числа литовских глагольных корней при том, что соответствующие корни в других индоевропейских языках (даже тех, которые, как древнеиндийский, хеттский, тохарский, хорошо сохранили этот тип презентных основ) не знают инфиксального образования основ настоящего времени. Факт экспансии основ с носовым инфиксом в литовском тем более удивителен, что в славянском он очень редок (sodo, (ева, bodo, ср. resti с переходным значением), а в германском вообще представлен одним примером (ср. готск. stand-on-stop). 154 чие от -6, имеющего отношение к переходности)®; исключения минимальны и поддаются объяснениюм. Третья черта, о которой стоит здесь упомянуть, — общий (в целом) набор фонем, завершающих корень, к которому присоединяется -5 (а) или в который инкорпорируется носовой инфикс. Впрочем, здесь намечаются и расхождения, причиной которых следует считать фонетические явления. Ср., с одной стороны, по крайней мере двузначные случаи типа gel-sta (но: gelto), nifsta (но: nifto), vysta (но: vyto), vista (но: vydo), žysta (но: žydo), skysta (но: skydo) и под. и, с другой стороны, случаи типа dry, а, агузка, Czech, dina и под., где предполагается носовой инфикс®. Однако с точки зрения задач реконструкции важнее различия, существующие между основами на -st(a) и Ha носовой инфикс. Среди этих различий существенно указать на присутствие интонационных противопоставлений в основах Ha -st(a) в корне, cp. ё : 6 (screams, но: screams, teases); 6 : 6 (ripens, fades, explodes, но : deteriorates, flakes); ii : ū (drying, sour, fading, lacking, HO : choking, smoking); y : У (dygsta, klysta, uo: dyksta, kljpsta, krypsta, nyksta, piksta, vyksta); il : il (long, sluggish, но: weak, sluggish); ir : iF (twist, но: та, sift, melt); in : т (brinksta, stiffs, thickens, tingles, knows to : know, но: dinigsta, liūksta, sprūgsta, tviūksta); im : im (kimsta, rimsta) , но: born, stumbling); ūl : ul (sighs, но: stumbles); dl : al (dlksta, но: alpsta). B презентных основах, образуемых носовым инфиксом, интонационные различия отсутствуют и всюду выступает циркумфлекс: arch, teak, Кита, beech; cover, light, clean, clump; būla, эКага, glėra, kyla, Буга, skjla, svira, gira; diarrhea, nausea, vomiting ka ит. д. | Это отношение свободы — несвободы интонации в презенсе, существующее в основах Ha -51(а) и в основах на носовой инфикс и разделяющее их, принимает иной вид применительно к другим звеньям глагольной системы. Основы на -st(a) характеризуются одинаковой интонацией у данного глагола и в презенсе, и в претерите, и в инфинитиве (ср. dlksta, dlko, dlkti; alpsta, alpo, alpti; kimsta, kimo, ти и т.п.)3. Основы с новым инфиксом, как бы компенсируя отсутствие выбора интонационных моделей в презенсе, соотносятся с такими претеритными и инфинитивными основами, где интонация, как правило, иная (по крайней мере в одной из этих основ), нежели в преShadow. Ср. презенс — претерит, но инфинитив: гайда, ore, но found; shadow, No См. Chr. S. Stang, The Slavic and Baltic Verbum, стр. 98, 189; P. Arumaa, Von der Peculiarity of the Ablauts and the Diathesis im Baltischen, —ZfsIPh, Bd. 26, 1957, стр. 118— 149. 1 Cp. : „sta-stame verbs in the past tense always have also a stem -sh, except born, born dies, ir died. But the verb is born trunk -sta received recently, cf. gēma: was born, the о é-stame of the past tense died, apparently it appeared when the é-stame of the past tense ceased to be a transitive indicator.” См. J. 12, op. cit., стр. 319. Интересно, что dying образует исключение и в отношении перехода 5 в $ после r, о чем см. Chr. S. Stang, Vergl. Gramm., стр. 342—343. Однако возможно и совсем иное решение (-$- в dying из -sk'-), см. J. Endzelin, Uber the Slavic-Baltic Reflex by idg. sk’, — ZfsIPh, Bd. 16, 1939, стр. 114; J. 12, op. cit., стр. 330. 1з Ср. также: bla, bijra, glima, kiiza, blizga и т. д. 3 Исключения редки и объяснимы, ср. sėnsta, séno, sėnti; topic, topics, topics, 16ти. В латышских основах на -sfта же картина, ср. tingle, tingle, tingle; enema, enema, enema; stupid, stupid, stupid; bitter, sour, bitterness и T. д. 155 зёко, но squeezed; slut, limping, но Яари; stemba, stėbo но stėbti; salt, salty, но salty; beast, beast, но beast и т.д.; презенс, но претерит— инфинитив (при корневом -т-, ~un-, -йт-, -um-, -у-, -й-): Кита, но kito, kisti; Бийка, но Бико, evidence; kimba, но kibo, kibti; wrinkle, но wrinkle, гири; wrinkle, но wrinkle, wrinkle, wrinkle но watch, watch, watch; ryzga, but rizgo, rigzti, etc. Еще одно различие, с которым так или иначе соотнесены уже указанные, consists in the fact that the circle of root vowels of present bases Ha -5 (a) is greater than широк (практически неограничен), чем у основ с носовым инфиксом, где явbut predominate -# and -u (drifka, kifita, krifika, Kita, ttwa, tipa, drimba, kimba, limpa, stimpa, Yatra; ita, Ktita, pluiika, rita, zita, Bipaa, Bika, gunda, bita, atijka, čiumpa, dumba, grumba, Mitra, skumba, etc.) and much more до реже и, может быть, вторично выступают -аи -е- (айка, Кайка, гайаа, Yatra, becomes, was, for, skūra, cold; gerida, зейка, хтейва, лейка, гlemba, Кпетьа, лемпа, скремба, $етра, гльера, гвяра)**. Эти различия в устройстве вокалического центра и интонационной парадигмы между глаголами, образующими презенс на -5{(а)-, и глаголами, образующими презенс с помощью носового инфикса, показательны прежде всего именно в том отношении, что они свидетельствуют о старой изофункциональности этих типов и о формальной (для определенного периода) противопоставленности их. Только в пределах этих двух классов, взятых в совокупности, осуществляются возможности, свойственные целому (все виды корневого вокализма, все типы интонационных схем — как внутри презенса, так и внутри всей совокупности глагольных основ). Учитывая эти особенности, можно высказать предположение о том, какие типы и в каком отношении являются ведущими (т.е. способствующими максимальному различению возможностей)18. Но сейчас и здесь важнее подчеркнуть, что и общие элементы и различия, существующие между типом на -5{(а) и типом с носовым инфиксом, свидетельствуют неопровержимо о теснейшей связи — актуальной и исторической — между этими двумя типами презентных основ, об их столь развитой скоррелированности, сбалансированности, которая во многих случаях приближается к уровню дополнительного распределения и, главное, целиком исключает возможность предположения о случайном и совсем недавнем характере этой соотнесенности. Наличие возможностей разного оформpresent basis by dialects (cf. glėžta, base of -st(a): glenža, base with infix; gėsta: gefisa, kiūžta: kiufiZa, gniūžta: gniuiiza, dūžta: 14 Cr. ltsh. tirpstu, Šibstu, atžilbstu, vistu, atbilstu, klistu, svistu, nistu, škistu, likstu, mirkstu, nikstu, slikstu, tvikstu, digstu, ligstu, sirgstu, atspirgstu, stingstu, birstu, irstu, mirstu, silstu, svilstu, dilstu, pazistu, grimstu, rimstu, dzimstu, bistos, |dzist; skurbstu, stulbstu, plūstu, trūkstu, tūkstu, kūstu, lūstu, skumstu, grūstu, klūstu, pūstu, žūstu и под. 15 Cp. ltsh. pampstu, slapstu, skapstu, kalstu, alkstu, spragstu, vargstu, salstu и T. д. 16 In particular, the expansion of bases at -s!(g) in present may be explained precisely by the fact that что они открывают максимальные возможности для глаголов с самыми различными видами корневого вокализма и интонаций, чтобы включиться в презентную систему (что, впрочем, не исключает возможностей выражения других противопоставлений, например, непереходness-transitivity depending on the degree of the vowel in the root, cf. : lit. dygsta: diegia, ltш. digstu: diédzu, etc.). Verbs acquiring nasal infix in present tense, naproduiiZa, prūsta тив, оказываются наиболее пригодными для различения глагольных основ (в частности, временных) средствами интонации. 156 : ргийза, gniūsta : gniūsa, dūsta : dufisa, č)žta : činža, šąšta : šaiiša, sūsta : зийза, dvysta : dvifisa, gyžta : gipsa, gl)žta : gliūža и Ap.)? ", строго говоря, предполагает не только диахроническую смежность инфикса -п- / -тс основообразующими -st(a) типа (451) 4и-й-5(а): *dus-sta, но и синхроническую совместную встречаемость этих формантов типа *4и-п-5--+ sta> dus, неизбежную для всех основ с инфиксом, приобретающих формант -st(a). Более того, формы типа dusty или втуяа < *grįs-sta< *grins-sta, несомненно, в течение начального периода их оформления должны восприниматься не как простые основы на -51а : dus-sta или gris-sta, а именно как презентные основы 4 two terms — -п и -st(a), тем более, что й и j в корне этих глаголов (как, впрочем, и в других аналогичных случаях) являются архифонемами, в которых нейтрализуются соответственно йи un (ит), уи т (im). Учитывая столь тесную и давнюю связь основ с носовым инфиксом и основ на -st(a), не говоря уже о данных других древних индоевропейских языков, приходится признать спорным объяснение генезиса -st(a), данное недавно IO. Куриловичем8, поскольку OHO не учитывает связи этих двух типов основ. Было бы в высшей степени странным; если бы балтийская картина, предполагающая связь основ на -5 (а) и основ с носовым инфиксом, лишь случайно имитировала индоевропейское состояние. Зато Ю. Курилович несомненно прав, когда он намечает общие принципы возникновения и распространения формантов с учетом отношений между первичной и вторичной семантической функциями. Особенно существенно, что из этой схемы вытекает принципиальная подвижность семантических значений у данного фонетического комплекса — от нулевого до словообразовательных и формообразовательных значений. В разных индоевропейских языках, в том числе и в балтийских, элемент -5как раз и фиксирует разные семантико-грамматические ранги и переходы из одного ранга в другой. Кстати говоря, этим переходам способствовала та архаичная система флексий в спряжении, которая становится все более ясной в результате последних исследований (ср. бесфлективное 3-е лицо глагола, неразличение флексий 2-го и 3-го лица в спряжении, связь флексий спряжения 2-й серии (хеттск. -hi) с медиопассивом и перфектом, вскрытие широкого слоя инъюнктивных образований и т.п.). 17 См. J. 12, op. cit., стр. 324—325. Латышские примеры такого типа см. : J. Endzelins, Latvian grammar, стр. 762—763. 18 См. J. Kurytowicz, Ор. cit., p. стр. 50—51. Источником данного форманта признаются причастные формы на -f45 от глаголов с исходом корня -d, -1, -5, -$, -# (-sk, -škt). Эти формы дают повод для возможности двоякой трактовки, например, virstas = 1. virt-tas (первичная форма) или 2. virt-stas (вторичная форма). Ср. далее (стр. 51): “This possibility is exploited the if respective verb shows double function, if, а fundamentally transitive, has e. g. certain contexts intransitive it value in an or if it is a verb of state with secondary a durative function. Thus a participle like vifstas having the primary passive meaning "which has been turned over“ and secondary intransitive meaning a „which has turned (оуег)“, can split be into vift-tas (primary semantic function) and vift-stas (secondary function). Purely virtual in the participle and the infinitive in in -ti, the split actualized the corresponding is present tense: in viFt-ttas: virt-st-as=vert’u: virt-st-ū. According get the subtraction to §36 we of -tvirt-t-(ain s) entailing the restitution the full of grade vert’ since the zero-grade the root only corollary the of addition is a of of -tas, hence participle vert’-: virt-st-= presence vert’=: virt-strepresenting correct a proportion...“ ит. д. 157 В связи с дополнительным отношением -п-/-т-: -stв балтийских презентных основах напрашивается ряд параллелей и аналогий. Помня, что балтийские, славянские и германские языки из трех типов индоевропейскоPresent with nasal formant (1. Linkv, 2. *K'tei-: *k'Įnu-, *krineH,-: 3. *k*rinas) усвоили лишь какой-то один тип (балтийские — первый, славянские — второй, германские — третий), сохранив за ним общее значение интранзитивности, приходится заключить об известной правомерности сравнения балтийского инфиксального и славянского суффиксального типов презентных основ с элементом -я-. В таком случае весьма показательно, что первоначально праславянские основы на -no- (*lift up, *lift up) образовывали исключительно асигматический аорист (*double), что, например, и засвидетельствовано в старославянских памятниках. Таким образом, для известного периода реконструируется следующая схема распределения форм в аористе: презентные основы с носовым (-п-) суффиксом -> асигматический аорист; презентные основы без носового суффикса (хотя и не все) = сигматический аорист, т.е. *lifts— ♪ a lift ♪ но ♪ friends ♪ — *2пахъ. Учитывая стадию, когда из инъюнктива стали выделяться особым образом оформленные основы, можно и для праславянского наметить сосуществование и сбалансированность этих же двух типов — с -пис -5-. Характерно, что и в славянских языках приходится считаться с экспансией сигматического типа, ср. поздние формы сигматического образования аориста от глаголов с -пв презенсе dvigox при старом Drago. Более того, как и в литовских формах, приходится констатировать совместную встречаемость носового элемента и -5-(-х-, -§-) в пределах одной словоформы в сигматических аористах от презентных основ на носовой типа: КОСНЖХЪ, ПО-МЬНЖХЪ, ОУСЬКНЖХЪ и под. (т. e. c конечной перспективе *-sek-non-s-). Эти аналогии, конечно, делают еще более правдоподобным предположение о связи -5в балтийских презентных основах с показателем славянского аориста и подводят к гипотезе о связи -1в -51в балтийских формах с -{- в аористических формах 2-го и 3-го лица ед. числа типа Pits, jets, а может быть и dasto, если не видеть здесь удвоения. Поскольку в последнее время все более утверждается взгляд на эту форму как простую (*44-515), то ее уместно сравнить с прусск. ast, ст.-лит. dūosti, как и рядом других образований, ср. хеттск. daš (2nd-3rd лицо ед. ч. претерита ##-спряжения), алб. dhashe (1-е лицо ед. ч. аориста, ‘я дал’), венет, 4опа.5.10 и под... Уже из приведенных выше примеров можно видеть, что -5появляется то как показатель презентных основ, то как показатель аориста, то как флексия (или часть ее) лица в глагольном спряжении. С этой „подвижностью“ -5-, конечно, нельзя не считаться при решении вопроса о его происхождении. Оставляя в стороне дальнейшие рассуждения о славянском аористе, уместно лишь напомнить, что распределение его форм было обусловлено » См. Н. Ван-Вейк, История старославянского языка, M., 1957, стр. 342—345. 20 См. В. Rosary, historical Lautund Theory of forms Old Bulgarian, Heidelberg, yir1955, стр. 129; B. В. Иванов, Указ. cou., стр. 82; его же, Отражение двух серий индоевропейских глагольных форм в праславянском, — „Славянское языкознание“, M., 1968, стр. 257; В. Н. Топоров, К вопросу об эволюции славянского и балтийского глагола, — ВСЯЗ, 5, 1961, стр. 69. 158 не только типом основ, но и акцентной парадигмой глагола. Ср. акцентноморфологическое правило, существовавшее еще до появления письменных памятников старославянского языка и объяснявшее распределение аористических форм“: непроизводные баритонированные глаголы с равносложными основами образовывали простой аорист, если основа оканчивалась на COгласный, и сигматически-корневой аорист, если основа оканчивалась на гласный или сонант. Непроизводные окситонированные глаголы того же типа образовывали сигматический аорист типа ВЪСЪ — ВЕДЕ, если основа оканчивалась на согласный, и сигматическо-дентальный аорист, если основа оканчивалась на гласный или сонант (см. В. А. Дыбо, Указ. cou., стр. 37—38). Отсюда: pits, но bi или #45, но 100 mg twice daily и под. Если в балтийском и славянском глаголе элементы -ии -5конкурируют друг с другом, лишь изредка выступая одновременно в одной и той же форме (причем или такие образования имеют неустойчивый, промежуточный характер, или они предполагают забвение прежних значений у сочетающихся элементов), то некоторые другие индоевропейские языки развили регулярные образования, характеризующиеся сочетанием носового и сигматического элементов. Прежде всего здесь должны быть отмечены тохарские А глаголы УШ класса и тохарские В глаголы Х класса, которым свойственны (соответственно) суффиксы -nds-, -nisndsk-, и -пазК-. Ср. тох. А ‘купаться’ — уйтпазя (Inf.), wal — ‘умирать’ — wdlldstdr (<*wdil-nds-tdr) и т. д.; Tox. В у@р- ‘входить’ — ydnmaskau (< *удр-пазкаи), pic- ‘намереваться’ — ракпаз-ат, kdm- ‘приходить’ — Кёптаузёт (пт < тп), tdm- ‘рождаться’ — 100 mg/ day (пт < тп) и T. д., не говоря о ряде глаголов с исходом корня на -п: ‘долженствовать’ — klinassim, аип- ‘начинать’ (в med.) — aunastdr, pin- ‘дуть’ — ртаяе (Ger. I), ren- ‘оставлять’ — rinastér, зат- ‘защищаться’ — sainaskentėr и т.п.?. Членимость этого тохарского форманта -nds- (-nds-), -ndsk- (-neisk-) обеспечивается наличием ряда презентных основ, которые характеризуются лишь одним из двух указанных формантов или эти форманты входят в иные сочетания. Достаточно напомнить такие, например, классы, как Tox. В VIII (-5- : -5-): ег- : ersdm, aipaiyps- : em, kdlkūlsū- : m, kau-: kausim и T.n. ; IX (-5К- : -55-): уат-: yamaskau, weweska- : u, ai-: aiskau и T.n. ; XI (-5-...5К- : -5...55-): auk-: auksdssdam, tu(twa-): twassdm и т.п. (смешение классов VIII и IX), с одной стороны, и классы УП (носовой инфикс) : kdttankdm, pinkam и т.п.; УТ (-na-) : alpalpan- : am, kaiskгар-: гарапат и т.п.; ХИ (-йй-) : : Казкаййиаг, klūntskldn- : tsafifii и т.п., с другой стороны. В свете этих отношений формирование класса X в тохарском В (и класса VIII в тохарском А) получает исчерпывающее объяснение. # Это правило сформулировано В. А. Дыбо, см. его статью: Ударение славянского глагола и формы старославянского аориста, — „Краткие Сообщения Института Славяноведения“, вып. 30, М., 1961, стр. 33-38. *2 См. W. Krause, West Tocharische Grammatik, Bd. 1, Das Verbum, Heidelberg, Germany 1952, стр. 96 и след.; W. Krause, W. Thomas, Tocharisches Elementarbuch, Bd. 1, German grammar, Heidelberg, 1960, стр. 214; Е. Sieg, Е. Siegling, W. Schulze, Tocharische Grammar, Berlin, dame 1931, стр. 357 и след. 159 Настоящее время Аорист Настоящее время Ed. h. 1 a. dame aah duomi 2 l. dasi dasts, aa duosi** 3 l. dasts dast, da duosti, duost Dw. h. 1 a. (davė) daxovė duova 2 l. dasta dasta duosta 3 l. daste, dasta daste, dasta duosti, duost Мн. ч. 1 a. daxom® duome 2 l. daste daste duoste 3 J. dadets dase duosti, duost В этом сопоставлении заслуживают внимания прежде всего (если исходить из поставленной в этой статье задачи) две особенности: во-первых, так say, homonymy -51-(see -55 as ending in 3 Ji. un. ch., dasto —da and -sta in 2-rd person d. ch. as a result of recoding- ... d-ta, cf. ideta or sūkata, in -sta and so on); secondly, the cross-temporality of this -51-(p. dasta, 2-е и 3-е лицо презенса и аориста), дающая основание — наряду со многими другими — для реконструкции состояния до выделения системы времен из континуума инъюнктивных форм, что, видимо, особенно реально для балтийского глагола. Наконец, существенно заметить, что в приведенных парадигмах -5{- сосредоточивается в формах именно 2-го и 3-го лица. Last thing to say when discussing the involvement of -Sfв систему показателей презенса в балтийском, — это указание различий в усof the appearance of -Sf-where it acts as a flexion (Hittite or Toхарский), и там, где оно является основообразующим формантом (балтийские languages). In the first case, this -51-is always preceded by a vowel (cp. tarništa, pahhašta, daista; šūlasta, wotkast; aa, etc.), in the second — always by a consonant (cp. alpsta, dyksta, etc.). This difference in conditions should have been reflected in the шающим образом сказаться на дальнейшей судьбе -51в балтийском: оно не могло оставаться флексией, поскольку в этом случае конечная согласная корня и -51образовывали бы трехконсонантные цепочки, завершающие слоBO:... p-st,... k-st,... 1-5 and so on. Structures of the type... a-5 and so on. practically отсутствовали (исключая отдельные примеры из атематического спряжения, where, moreover, the connection -5-c -d-, cp was clearly felt. kliest, 3rd person singular from kliedėti; nusést from nusėdėti, giest from giedoti and so on). Of course, the question of -sfas an indicator of present base is inseparable from the question of derivative conjugation of verbs on -styti (barstyti: Run, dūrstyti: dūrti, daigstyti: diegti and so on), cf. typologically similar use ние -5для образования презенса или аориста, с одной стороны, и производного спряжения (дезидератив), с другой стороны, в древнеиндийском. Характерно, что в производном спряжении -5{- может присоединяться и к глас- - in the end of the root (klostyti: kloti, kraustyti: krauti, kaustyti: kduti, etc.), что противопоставляет этот круг форм презентным основам с тем же элементом“ и тем самым дает дополнительные основания для определения перво- " * Sr. in Daukshi’s “Postill”: duosi, duosti, duost, —forms representing a special интерес в связи со славянскими параллелями. 45 См. P. 10, op. cit., стр. 537—539; J. 10, Op. cit., t. 2, стр. 388—390 и T. д. * Cp. also the usual transitivity (or reversibility) of verbs on -Styti. 166 начальных условий дифференциации этих двух типов47. Нужно полагать, что и глаголы на -soti, выражающие идею длительности“, также разделяют ряд общих черт как с уже названными типами, так и с другими содержащими формант -5-, но здесь не рассматриваемыми. Учитывая все эти образования и помня о нередких в истории балтийского глагола процессах изменения грамматического и семантического статуса одного и того же звукового элемента или их комплекса*, — можно надеяться на постепенное решение всего круга проблем, связанных с происхождением глагольных форм с элементом -5-, B частности, -51-. Детали общей картины предсказать трудно, но все то, что пока известно из области относительной хронологии эволюции балтийского глагола, кажется, склоняет к предположению, что формирование ряда 5-овых форм глагола и прежде всего основ с элементом -51происходило в существенно иных условиях, чем сходные явления в большинстве других индоевропейских языков, а именно при наличии типологически более ранней ситуации. Какова была эта ситуация, т.е. каким набором грамматических категорий и отдельных граммем она определялась, — сказать пока трудно. Более того, в настоящее время эта неясность составляет основное препятствие для интерпретации значений, некогда связанных с -st-. Сопоставляя балтийские глаголы на -5 (а) с медиальной формой 3-го лица ед. ч. сигматического аориста, К. O. Йоханссон был прав лишь в том отношении, что в принципе и в конечном счете эти два форманта сопоставимы. И тем не менее из этого заключения никак не следует, что возникновение балт. -st(a) предполагает наличие в системе аориста (сигматического) или среднего залога типа древнегреческого или древнеиндийского (или каких-либо других конкретных форм, объясняющих это -#-: причастия на -f0-, глагольные флексии на -That's right. основа указательного местоимения *-10-, тип основ на -f0 вроде лат. plecto : explicūre, др.-греч. пёхто : méxw, хеттск. mant- : др.-греч. pévey и под.). ** Весьма показательно формальное тождество таких генетически родственных слов, как лит. msto ‘он думает’, ‘он размышляет” (из *man-stū, ср. think : think : miiti, ср. P. Skardžius, Ор. cit., стр. 538), вед. a-mani-sta (ср. a-mam-sata) ‘он думал’, авест. тазга ‘он думал” (*man-sta), при том, что - What? в индоиранских примерах не может быть связано с лит. -stq по значению. * Ср. итеративные глаголы Ha -5а в иероглифическом хеттском: рёраз(а)- ‘давать’ от pi(a)- | ра- ‘дать’, aias(a)- ‘обращаться с чем-либо’ от aia- ‘делать’ (ср. -5(а)- в лувийском) и т.д. при отсутствии—в отличие от хеттского — суффикса -sk-. Весьма интересны в этой связи хотан-сакские глаголы с суффиксом -5- (возводимым к общеиранскому -5а-, как полагают, из *-5Ке-|*-5Ко*), обладающие интранзитивно-инхоативным значением (как и балтийские глаголы на -sfa), ср. stassta- ‘оставаться’: parspar- ‘стоять’, rij- ‘освобождаться’: ‘спасать’ и т.п.; сходный тип отмечен и в шугнанском. Из других фактов хотан-сакского языка ср. основы -sta типа Shūhšūs- : ta ‘оснащать’, руй-: putrefactive ‘слышать’ и под., причем 5 связано с соответствующей согласной в исходе корня (ср. также baibasta : ‘связывать’, из *badи, кроме того, причастия прошедшего времени на -$га). Ср. Л. Г. Герценберг, Хотан-сакский язык, M., 1965. ® Разумеется, то же можно сказать и о ряде других языков. См. о возникновении -5 во флексии 3-го лица ед. ч. и в]аористе: С. Watkins, Indo-European' Origins of Celtic Verb, стр. 90 и след., ср. его же, Indo-European languages Grammar, Ва. III, стр. 53 и след.