Kalbotyrinės pastabos

ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ 1. Литов. gaibjė Литов. gaibjė «стадо» LKŽ III 15, возможно, относится к той же семантико-словообразовательной модели «получать, приобретать, брать» → «(полученное, приобретённое) имущество» → «домашний скот (|| стадо)», что и многие названия крупного рогатого скота (и его стад) в других языках1. Соответствующим глаголом могло бы быть ap-giėbti (-ia) «охватить, обнять» (Мелягены; ср. также дальнейшее семантическое развитие nu-, su-giėbti, -ia «кое-что смыслить, разбираться, уметь» (Мелягены, Скирснемуне̇)2. Его родственниками в германских языках, по-видимому, следует считать норв. диал. keiva «левая рука», keiv «кривой, скрученный» (и.-е. *geibh-). К тому же корню, только без форманта, по-видимому, принадлежат и литов. į-gyti (-gyja) «получить, обзавестись», nu-gyti (-gyja) «получить» LKŽ III 357–8. То, что gaibjė «стадо», вероятнее всего, было не выдуманным, а живым словом литовских говоров (пусть и узко употребительным), показывает уже сам факт его фиксации в старых словарях прусских литовцев: Gaibje, ės (как Gauje, ės)3. Совершенно очевидно, что здесь оно записано так, как произносилось, то есть gaibjė, gaibjės, gaibjei и т. д. (как gauje, gaujės, gaujei и т. д.). Таким образом, gaibjė (как и gaujė, ср. gaujė (Кретинга)) перешло в ė-основу вследствие нейтрализации различия между ǽ- и ē-основами после палатальных согласных, характерной не для одного лишь западнолитовского говора4. Следовательно, это слово в действительности относится к ǽ-основе (то есть gaibja < *gaibjā), где встречаются и слова с собирательным значением (например, gaujā). 2. Балтийское *galvā Семантическая связь балтийского названия головы *galvā с балт. *gala(n) «конец», повторяющаяся и в других индоевропейских и неиндоевропейских языках5, достаточно очевидна. Не столь ясны словообразовательные отношения этих слов (окончание основы -ā, элемент -v-, долгий гласный корня или акут). Можно полагать, что в прабалтийских диалектах название головы было существительным женского рода u- (или ū-) основы *galus (или *galūs), подобно нередким названиям частей тела в других индоевропейских языках (ср. лат. жен. рода manus «рука», гот. handus «то же», греч. γένυς «челюсть», др.-инд. bhruḥ «бровь»). На то, что наряду с существительным о-основы *gala(n) «конец» в прабалтийских диалектах было и слово u-основы *galu- «конец, вершина, голова», указывают предлог galū и многочисленные сложные слова (galūardis, galūdaržė, galūdienis, galūdirvis, galūgalvis, galūkai-mė и др.6), первый компонент которых galū-, вероятно, и представляет собой чистую u-основу. Для этой основы было характерно, что в парадигмах существительных женского рода, особенно в формах косвенных падежей, наряду с *-eu- / -ou- появлялась и ступень чередования окончания основы *-ue- / -uo-, ср., например, др.-инд. род. и абл. ед. dhenoḥ, dhenvāḥ, дат. ед. dhenāve, dhenvāi и др. (им. ед. жен. рода dhenūḥ «корова»). То, что последнего 1 Этимология 1971, Москва, 1973, p. 281 tt. 2 LKŽ III 286. 3 Подробнее см. A. Sabaliauskas, Iš baltų kalbų gyvulininkystės terminologijos istorijos, LKK XII 18. 4 Plg. J. Gerullis ir Chr. Stangas, Lietuvių žvejų tarmė Prūsuose, Kaunas, 1933, p. 31. 5 В. Н. Чекман, Балтийское и славянское *galvā, — III Sąjunginė baltų kalbotyros konferencija. Pranešimų tezės, Vilnius, 1975, p. 154–5; ср. также «Baltistica», VI, 1970, p. 47–8. 6 LKŽ III 72 tt. 207 На существование флексии основы типа u (или ū) и в прабалтийских диалектах указывают такие инфинитивы прусского языка, как dātwei «давать», girtwei «хвалить» и др.7 По мере исчезновения в балтийских языках женского рода на u (и ū) переход существительного женского рода *galus (или *galūs) в основу на ā был самым простым путем, поскольку названия других частей тела также относились к основам на ā (ср. rankà, rùoka, rancko, nagà, прус. nage «нога», слав. noga, kója, kàja и др.), а также существовали формы на u типа *galua- / *galue-, ставшие основой для генерализации. Во время тематизации противопоставление исходного слова и деривата, по-видимому, обусловило также удлинение гласного корня производного слова (*galu- / *galua- / *galue- → *gā-luā) (или, если это произошло после возникновения интонаций, его корень приобрел акут), а также его отнесение к подвижной парадигме. Поскольку в славянских языках также не сохранилось существительных женского рода на u, можно предположить, что подобный процесс происходил и в праславянских диалектах. 3. Прус. — karkis В прусском сложном слове birga-karkis «kelle (ein grösserer Schöpflöffel, kaušas, samtis)» нет необходимости исправлять вторую часть -karkis ни на *karikis8, ни на *kartis9, поскольку в литовском языке ему могло бы соответствовать kárka «голень свиньи, овцы, сгиб ноги; нога от колена до утолщения; кость окорока, за которую его подвешивают для копчения; пяточная часть ноги животного»10. Аналогичное семантическое отношение наблюдается, например, у лит. káušas «деревянный черпак с короткой ручкой для зачерпывания пойла, воды, зерна, муки и т. п.; выступ задних ног в месте сгиба; пятка, щиколотка» (ср. kojų káušas Alsėdžiai) LKŽ V 445–6 (ср. также krãjus «боковые стенки решета или сита, обруч; подъём стопы; место обуви над подъёмом»; лат. puõds «der Topf; der Kessel» puõdikis9 «ein Spann (подъём стопы)»). 4. Прус. baytan Чтобы сблизить прус. baytan «zeeb (Sieb, сито)» с лит. sietas, лат. siēts, В. Мажюлис исправляет его на *saytan11. Это вполне возможно, если учесть частые неточности и даже ошибки в написании прусских письменных памятников. И все же хотелось бы отметить, что, во-первых, из-за фрагментарности текстов полисемантичность слова, свойственная живому языку, для прусского языка полностью утрачена и, во-вторых, (исходное) значение слова нередко происходит от такого значения, которое исторически никак не связано с известным значением слова (ср., например, значения лит. rėtis, rėtỹs «сито», «плетеная корзина» (в словаре К. Ширвидаса), «доспехи» и родственные им лит. rėtis, rėtis, rėtỹs «след зажившей раны, шрам; выбоина от ножа, щербинка, скол», лат. rēta, rēte «die Narbe, Wunde», rēsti, reñta, retēti, -ēja «становиться редким; разрежаться, становиться рыхлым, с промежутками…», rēsti, rēta, -ē, retēti, -ēja «укрепляться при заживлении; разрастаться при заживлении; становиться реже, покрываться рубцами»12). Тогда, возможно, и прус. baytan «сито, решето», как и прус. -karkis, представляет семантическую цепочку, ко- 7 Plg. V. Mažiulis, Baltų ir kitų indoeuropiečių kalbų santykiai, Vilnius, 1970, p. 272 tt. 8 J. Endzelīns, Senprūšu valoda, Rīgā, 1943, p. 151. 9 V. Mažiulis, Prūsų etimologijos, „Baltistica“, XI, 1975, p. 84. 10 О нем далее см. E. Fraenkel, LEW 222. 11 V. Mažiulis, op. cit., p. 85. 12 E. Fraenkel, LEW 724–5. 208 конец был бы латыш. biete «ein Kalk-, Lehmschlägel» ME I 306. Соотношение вокализма его корня было бы таким, какое наблюдается, например, в прусск. playnis: лит. plienas, латыш. pliens, а связующее семантическое звено, возможно, образовало бы латыш. bite «der Proviantsack, die Speisepaudel» ib. 304 (далее ср. глаголы bit «schieben», bi-d-id «schieben, rücken, schiebend stossen»). S. KARALIŪNAS К ИНТЕРПРЕТАЦИИ ПАРЫ ФОНЕТИЧЕСКИХ ЯВЛЕНИЙ 1. Соответствия ie, uo литературного литовского языка в диалекте дуннинков То, что уже в XVI в. произношение звуков i˙ ~ y и i˙ ~ ie в диалекте дуннинков совпало, хорошо показывают данные словаря Й. Спрогиса¹. Здесь русские записи топонимов из области дуннинков наряду с жмудскими формами на u (=жмуд. i˙, лит. ie) часто приводятся также с e, ie (=лит. ie), например: Сетова (с. 289), Ситова (с. 290) — «река, соединяющая Паршежерис с Лукстасом»; Скабя пиева (с. 290) (Паванденский уезд), Кявлес пивас мишкас (с. 159) (Каршувский уезд), Жардинветис (с. 112) — «поле в Кражайском уезде», Жардинвиты (с. 112) — «поле в Каршувском уезде» и мн. др. Формы с e, ie (=лит. ie) — вероятнее всего, результат литуанизации топонимов по образцу аукштайтов. Что, вероятно, так и есть, показывают встречающиеся в этом словаре гиперкорректные формы топонимов, то есть написание e (=ie) вместо i˙ ~ y, например: Ежня (с. 108) = Ėžnė — «река в Каршувском уезде» наряду с Поижни (с. 246) = Payžnys — «поместье в Каршувском уезде»; Пекойти (с. 225) = Pykaičiai — «поместье в Паюрском уезде» наряду с Пикойти (там же) и др. Следовательно, уже в XVI в. носители говоров дуннинков не могли различать совпавшие в них лит. y и ie (а также ū и uo). Первые упоминания о соответствии дифтонгов ie, uo в жмудских говорах звукам į, ū встречаются уже в грамматике литовского языка А. Шлейхера². Позднее это утверждение конкретизировал и детализировал Й. Юшка³. Оно ясно засвидетельствовано также в трудах всех лингвистов, исследовавших жмудские говоры дуннинков, — К. Яуниса, А. Салиса, Й. Герулиса, П. Йоникаса, В. Гринавецкаса, З. Зинкявичюса, А. Балашайтиса, В. Виткаускаса и других, — а также в текстах этих говоров, сравнительно квалифицированно записанных в издании «Диалекты литовского языка»⁴. Однако лингвист А. Гирденис не признаёт этого совпадения. В статье «Что у дуннинков стоит вместо ie, uo литературного языка»⁵ он стремится проверить, являются ли «соответствиями ie, uo общелитовского языка в жмудском диалекте дуннинков долгие монофтонги į, ū, не отличающиеся от долгих į, ū = y, ū» (с. 143). Для этой цели были отобраны, как указывает автор статьи, «пары слов, которые в общелитовском языке и аукштайтских диалектах различаются только оппозициями ie: i, uo: ū: grūodas: grūdas, kuodas: kūdas „худой“, liėti: 1 Žr. Географический словарь древней жомойтской земли XVI столетия, Составленный Иваном Яковлевичем Спрогисом, Вильна, 1888, 363 стр. 2 Žr. Handbuch der litauischen Sprache von August Schleicher, I, Grammatik, Prag, 1856, p. 5. 3 См. Jon’s Juszka, Kalbos lėtuviško ležuvo’oir lėtuviškas statrazimas arba ortografija, Peterburge, 1861, p. 12, 14. 4 См. LKT, с. 93–129. 5 См. A. Girdenis, Ką turi dünininkai vietoj literatūrinės kalbos ie, uo, „Baltistica“ VI(2), 1970, с. 143–146. 14. Užs. Nr. 1026 209