Нерегулярные явления в фонетике, акцентуации и грамматике белорусских говоров западной зоны

LIETUVIŲ AREALINĖS LINGVISTIKOS KLAUSIMAI LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA Э. И. ГРИНАВЕЦКЕНЕ, Ю. Ф. МАЦКЕВИЧ, Е. М. РОМАНОВИЧ, Е. И. ЧЕБЕРУК НЕРЕГУЛЯРНЫЕ ЯВЛЕНИЯ В ФОНЕТИКЕ, АКЦЕНТУАЦИИ И ГРАММАТИКЕ БЕЛОРУССКИХ ГОВОРОВ ЗАПАДНОЙ ЗОНЫ В статье анализируется ряд явлений белорусских народных говоров, относящихся к нерегулярным образованиям в области фонетики, акцентуации и грамматики. Большинство из них локализуется в пределах западной зоны белорусского языкового континуума (Гродненская, Минская, Витебская обл.). I. Звуковые диалектные различия, не относящиеся к фонетической системе белорусских говоров. а) Белорусские говоры пережили сужение широкого1 гласного е и его изменение в звук заднего ряда о(ё) под ударением перед твердым согласным, напр.: бро́за ‘берёза’, лён, лёд. Однако в западных белорусских говорах в отдельных словоформах в указанной позиции после мягких согласных отмечены случаи а(<е), напр.: маладзúй (вместо маладзёж) ‘молодёжь’, капа́йка (вместо капе́йка) ‘копна’ (сена), ужо́ цямне́я (вместо цямне́е) ‘темнеет’ (Волковысский, Щучинский р-ны). Данное явление известно и в заимствованиях, напр.: радла́ука (вместо радле́йка) ‘лопатка’, цвяк (< нем. диал. zweck, ср. польск. ćwiek) ‘гвоздь’. Как известно, во многих случаях изменения в языковой системе часто бывают не абсолютными2, вследствие чего нарушается регулярность тех или иных системных закономерностей. В данном случае наличие гласного а в морфеме под ударением перед твердым согласным — не что иное, как реликтовое явление, не подавшееся изменению. Это, по всей вероятности, сохранение более древнего качества гласного е. Подобное изменение, возможно, вызвано преобладанием на данной территории суффиксов с вокалическим элементом а, я в именных и глагольных образованиях, напр.: авяча мяса, курача пе́р’я3. С другой стороны, произношение а из е в данной позиции характерно и для говоров соседнего литовского языка, напр.: g’āras (< gēras) ‘добрый’, v’āža (< vėža) ‘везёт, -зут’, ž’āmas (< žēmas) ‘низкий’ (также и заимствование c’v’ákas (< cvėkas) ‘гвоздь’)4. Поэтому есть некоторое основание видеть в данном случае и поддерживающее влияние фонетической системы литовских говоров. 1 Ср. Нарысы па гісторыі беларускай мовы, Мінск, 1957 (далее — Нарысы), с. 63 (§ 48). 2 Ср. там же, с. 54—55. 3 Ср. Дыялекталагічны атлас беларускай мовы, Мінск, 1963 (далее — ДАБМ), карта № 185. 4 Ср. Z. Zinkevičius, Lietuvių dialektologija, Vilnius, 1966 (далее—LD), карта № 12. 89 Наряду с этим на данной территории в указанной позиции широко известны также случаи суженного гласного е, произносимого как дифтонг переднего ряда ie, напр.: авёс ‘авё’, лед ‘лёд’, мед ‘мёд’, бе́рда ‘бе́рда’ (Вороновский, Волковысский р-ны). Суженное е отмечено и в глагольных формах исследуемых говоров, напр.: пек хлеб, напёк алапкай, стек лейню, завёс да фёрмы, прывёс пацуйбон, павёу каня, бок разбёг, памёр сын (Вилейский р-н)⁵. В данном случае выравнивание е в корневой морфеме могло произойти под влиянием формы инфинитива, ср. пекцы : пек, завеці : завёс, павеці : павёу, памерці : памёр. Но наличие е под ударением в отдельных словах, возможно, является результатом более сильного воздействия ударения. Под ударением гласный е, как видно из примеров, значительно удлинился и одновременно стал более напряженным и суженным. Данное явление, по всей вероятности, тождественно аналогичному явлению, отмеченному в некоторых литовских говорах белорусского пограничья, в которых вместо долгого узкого é литературного языка (< из широко́го *ē), как и в соседних белорусских говорах, произносится нерегулярный дифтонг ie, напр.: turėj ~ turėjo ‘имел, -ла, -ли’, gulėj ~ gulėjo ‘лежал, -ла, -ли’⁶. В этой связи вызывает интерес и наличие в исследуемых говорах ударного o(ё) из закрытого древнего ē⁷, напр.: аслён ‘ослеп’, бясе́да ‘беседа’ (Новогрудский р-н), пабёг ‘побег’ у лес, ён палёс ‘полез’ на гару, ня улёс ‘улез’ у хлеб, слёс ‘слез’ снег (Вороновский р-н). Отмеченные случаи отклонения от нормы перехода é в o (ё), вероятно, вызваны его позиционным положением. Прежде всего здесь могло оказать воздействие чередование гласных е : о(ё) в корневых морфемах глагольных форм: нёс: нёсци, вёў : вёсци; е, приравниваясь к о (ё), должен был несколько сократиться, вследствие чего стал более широким и изменился в звук заднего ряда о (ё). б) В отдельных словоформах отмечено недоговаривание а : о, напр.: трава : тро́вы (Вилейский р-н). Этот единичный случай относится к периферии ареала распространения а>о перед у (типа про́йда: праўда) в говорах с недиссимилятным аканьем⁸. Но в говоре нас. пункта Солоново (Вилейский р-н), где отмечена словоформа тро́вы, произносится праўда, дау, лаўка. Возможно, тро́вы относится к явлению лабиализации и сужения гласного а перед ў, которое в этом говоре уже стерлось, сохранившись лишь в форме родительного падежа мн. ч. (тро́ў). Затем, вероятно, произошло выравнивание гласного во всех формах мн.ч. (: тро́вы, тро́вам, тро́вах). Сохранение данного остаточного явления поддерживается и позиционным чередованием типа сава́ : со́бы при аканующем вокализме. Лабиализация и сужение первого компонента дифтонга аи наблюдаются и во всей Восточной Литве. Это особенно ярко выражено в дзукских говорах, ⁵ Больше примеров см. Хрэстаматыя па беларускай дыялекталогіі. Мінск, 1962, с. 7, 8, 9, 46, 47, 122, 131, 142 и др. ⁶ Ср. LKT, с. 388 и др., также Е. Й. Гринацевкене, Некоторые явления контактирования литовских и славянских говоров (на материале языковых контактов в юго-восточной Литве, — Балто-славянский сборник, Москва, 1972, с. 399 и сл. ⁷ Ср. Нарысы, с. 56. ⁸ Ср. ДАБМ, карта № 28. 90 напр.: šāšas || švāšas ‘сухой’, lāukas || lūkas ‘поле’, radāũ || radžũ ‘нашел, -ла’⁹. Данное явление отмечено и в изолированных литовских говорах на территории Белорусской ССР, напр.: proūse ‘умывать’, gloūsc ‘прижимать к груди’, krōjas ‘кровь’¹⁰. Из сказанного и данных, представленных на упомянутой выше карте № 28 ДАБМ, видно, что территории отмеченных явлений соприкасаются. Поэтому можно предполагать, что эти особенности обоих языков являются общими. в) При различении фонем с и ш в единичных словах в пределах западной зоны белорусских говоров отмечено некоторое колебание. Чаще всего вместо обычного для остальных говоров согласного с в данном случае здесь нерегулярно выступает согласный ш, напр.: шпіна ‘спина’ (Вороновский р-н), шкапе́ц ‘скопец’ (Поставский р-н), шаракано́йка ‘сороконожка’ (Браславский р-н), шлоць (< слюта) ‘слякоть’ (Новогрудский р-н). В заимствованных словах в этих говорах сохраняется свойственное языку источнику произношение упомянутых согласных, напр.: паршу́к ‘поросёнок’, ср. лит. paršiūkas (данное слово с таким произношением в белорусских говорах занимает компактный ареал¹¹); склю́т, склю́д ‘тесло’, ср. шклю́д ‘т.с.’ (Калинковичский р-н), лит. skliūtas; пашку́ства, пашку́да ‘гадость, мерзость’ (Новогрудский, Поставский р-ны; данные слова, по всей вероятности, получены через литовский язык), ср.: паску́да (Рогачевский р-н), лит. paškūstva ‘т.с.’ < из польск. paskudstwo, paskuda. г) Отмечено здесь и необычное для белорусского языка факультативное произношение согласного к’ перед е, напр.: ке́йкацца при обычном ко́шкаць, ко́шкацца ‘копать, копаться’, наке́йзацца ‘пачкать’, кляке́на при кляко́ча ‘щелкает’ (Новогрудский, Ашмянский, Ивьевский р-ны), заке́лтаць, мі́лці при наиболее распространенном закала́ціць ‘развести водой, размешать’¹². Возможно, что отмеченные случаи вызваны общим характером чередования твердых-мягких согласных в парадигмах спряжения, но, возможно, относятся и к реликтовым или субстратным явлениям, ср. лит. kẽsinti ‘медленно идти’, kiaũzeris ‘зевака’, klekēnti ‘щелкать’. д) В этих говорах в отдельных лексемах соответственно х произносится к, напр.: ка́та ‘хата’, жані́к ‘жених’, клеп ‘хлеб’, канюк ‘конюх’. Эта черта обычно захватывает большой круг лексики в тех пунктах, где население общается на белорусском и литовском диалектах. Нами отмечены следующие случаи в Вороновском р-не (дер. Старые Смильгини): чаро́мка ‘черёмуха’, чка́я ‘чихает’, казя́н ‘хозяин’, жані́кі ‘жанихи’, чаты́ры па́ры сок ‘сох’, пры́ехаў да іх ‘их’, не бачыла іх ‘их’ и мн. др. В традиционных литовских говорах согласный ch произносится как к, напр.: kòras (литер. яз. chòras) ‘хор’, kaukòzas (< из kolchòzas) ‘колхоз’, kòlera (литер. яз. chòlera) 9 Ср. LD, с. 92–94. 10 Ср. J. Senkus, Kai kurie Lazūnų tarmės ypatumai, „Lietuvos TSR Mokslų akademijos darbai, A serija“, 1(1958), с. 185. 11 Ср. ДАБМ, карта № 292. 12 Ср. также А. У. Арашонкава, Е. І. Грынавецкене, І. П. Кавальчук, Ю. Ф. Мацкевіч, Я. М. Рамановіч, А. І. Чабярук, Л. Ф. Шаталава, Да лексіка-семантычнай дыферэнцыяцыі ў беларускіх народных гаворках, „Весці Акадэміі навук Беларускай ССР, № 1, 1971, Серыя грамадскіх навук“, с. 95–96. 91 ‘холера’, karāktorius (литер. яз. charākteris) ‘характер’, kūdas (из chūdas) ‘худой’ и мн. др.¹³ Изменение х в к характерно и для других западных белорусских говоров¹⁴. Так как согласный ch для собственнолитовских слов совсем чужд и встречается, как видно из примеров, только в заимствованных инновациях литературного языка, можно предполагать, что белорусские говоры западной зоны переняли данную особенность языка своих западных соседей. е) В том же говоре (в говоре Старые Смильгини) наблюдается утрата начального фрикативного г (h), напр.: iltāi (< giltāi) ‘лентяй’, ōbly (< gōly), aryвь (< garyвь) ‘горит’, adūi (< gadūi) ‘воспитывай’, alavéйка (< galavéйка) ‘головня’, aryвца (< garyвца) ‘горница’, арошаны (< garošany) ‘гороховый’, умnisak (< gumnisak) ‘гуменник’, алойка (< galойка) ‘головка’, уста́я (< густа́я) и мн. др. Данное явление относится к языковой интерференции в условиях литовско-белорусского билингвизма, так как в традиционных литовских говорах начальное h заимствованных слов всегда отпадает, напр.: aktāras (литер. яз. hektāras) ‘гектар’, ēriķas (литер. яз. Hēriķas) ‘Генрих’, ērbac (литер. яз. herbas) ‘герб’, imnas (литер. яз. himnas ‘гимн’, ср. еще arielkà (< белор. гарёлка) ‘водка’, arbatà (< польск. herbata) ‘чай’, alasas (< польск. hałas, белор. го́лас) ‘шум’, ādelis (< нем. Handel) ‘торговля’15. В собственнолитовских словах согласный h вообще отсутствует. II. Говоры западной зоны выделяются и по характеру ударения. Существительные женского рода с непроизводной основой на -а, относящиеся к акцентной парадигме с неподвижным ударением на корень в литературном языке и во многих белорусских говорах, здесь образуют подвижную парадигму с флективным ударением в единственном числе, напр.: liná, liné, liný, linói (при сохранении корневого ударения во множественном числе: linы, lináy, linám, linámi, на linax). К этому акцентуационному типу относятся существительные: муха, хмара́, груша́, буда́ и некоторые другие. Приведем несколько иллюстраций: буда́: у будзе́ саба́ка спіц; скуры́ зня́ў; муха́ кусучая; ве́лька груша́; на дне засталася гушча́ з груцы; скула́; скура́; пад ску́рой; хмара́ цёмная ідзе́ (Вороновский р-н); (Щучинский р-н); (Мостовский р-н); (Островецкий р-н); (Ивьевский р-н); (Новогрудский р-н). Но перечисленные здесь существительные не отличаются последовательностью передвижения ударения: в одних говорах подвижная акцентная парадигма включает большой круг существительных, в других — лишь отдельные слова. Так, например, кура́ с флективным ударением отмечена и в ряде центральных районов (Червенский, Рогачевский и др.). В круг флективного ударения входит и производные существительные с основой на -а, напр.: сынава́ (Мостовский р-н), свінца́га ‘свинец’ (Новогрудский р-н), рабіна́, каліна́, хваіна́ (Вороновский р-н), даўніна́ ‘старина’, маліна́, кра́міна́ ‘материал фабричного изделия’ (Червенский р-н), мякіна́, балаціна́. 13 Ср. LD, с. 152; Lietuvių kalbos gramatika, I, Vilnius, 1965, с. 66. 14 См. Е. Й. Гринаве́цкене, И. П. Ковальчук, Ю. Ф. Мацкевич, Е. М. Романович, Северо-западные белорусские говоры литовского пограничья, — Балто-славянский сборник (далее — БСС), Москва, 1972, с. 378. 15 Ср. LD, с. 152—153. 92 (Щучинский р-н), альшына́ ‘ольха’, маліна́ (Свислочский р-н), даліна́, нізіна́ (Новогрудский р-н), ганіна́ ‘стадо’, ганоля ‘т.с.’ (во многих пунктах, см. карту изоглосс № 1), сушня, даубня, жаўцюха ‘желтуха’, смярдзюха ‘вонюха’ (Ивьевский р-н) и мн. др.16 Значительное количество приведенных суффиксальных образований относится к sing. tantum. Акцентуация приведенных выше слов очень сходна с акцентуацией именительного падежа единственного числа аналогичной группы существительных соседнего литовского языка, в котором двухсложные и многосложные существительные ж. рода с кратким окончанием и кратким или сильноконечным предпоследним слогом, а также древние окситоны в именительном падеже единственного числа во всех случаях имеют ударение на окончание, напр.: šakà ‘ветвь’, rankà ‘рука’, trobà ‘хата’, sveikatà ‘здоровье’, pabaigà ‘конец’. Данное правило касается и заимствований: kvietkà ‘цветок’, terbà ‘мешок’, skūrā ‘шкура’, vyšnià ‘вишня’, kamarà ‘кладовая’. Скорее всего, данная акцентуационная особенность западных белорусских говоров тождественна соответствующей системе ударения литовского языка. Данному явлению могли способствовать слова литовского происхождения, употребляемые в белорусских говорах, исходная акцентуационная структура которых, соответствующая источнику заимствования, здесь освоена и сохранена, напр.: naùdā ‘польза’, salā ‘остров’, kūdra ‘пруд; хороший участок леса’, mīlta ‘еда из овсяной муки’, dūlka ‘пыль’ и др., ср. лит. naudà, salà, kūdra, milta ‘еда из кислого молока и гречневой муки’, dùlkė. Однако в некоторых белорусских заимствованиях из литовского отмечены и акцентуационные отклонения от исходных форм, ср. лит. bandà ‘булка хлеба’ и белор. бо́нда ‘т.с.’, лит. kùlsė ‘бедро’ и белор. кулиша́ и кулúша ‘т.с.’, лит. maurai ‘ряска’ и белор. маўра́ ‘т.с.’ и др. Таким образом, в исследуемых белорусских говорах западной зоны среди лексического состава имен существительных с основой на -а значительную группу составляют имена с флективным ударением в формах единственного числа. Это дает основание предполагать, что дистрибуция данного акцентуационного типа складывалась под влиянием указанных выше многочисленных литовских форм в условиях белорусско-литовских контактов, в итоге которых в пограничных говорах расширился тип с основой на -а с флективным ударением, хотя отдельные формы могут иметь расхождение. Следует учитывать, что влияние исходило как от отдельных заимствованных лексем, так и от всего структурного типа, который мог вызвать тенденции к передвижению ударения на окончание. III. Грамматические различия, выделяющие западную зону белорусских говоров от остального белорусского массива. а) Лексический состав имен существительных а- основы в говорах западной зоны пополнился за счет переоформления иных основ, напр.: мыша́ ‘мышь’, мышиё; гус я ‘гусь’, гусёю, гусёй17. Возможно, здесь оказало влияние 16 Ср. еще БСС, с. 379—380. 17 Ср. ДАБМ, карты №№ 80—83; также Лінгвістычная геаграфія і групоўка беларускіх гаворак, Мінск, 1968, с. 139—140; Лінгвістычная геаграфія і групоўка беларускіх гаворак, Мінск, 1969, карта № 56; Baltų kalbų veiksmažodžio tyrinėjimai, Vilnius, 1973, с. 247; также БСС, с. 379. 93 и грамматическая система соседних литовских говоров, в которых существительное женского рода, как правило, не имеют словоформ с нулевой флексией. б) В белорусском литературном языке и в значительной части говоров слово стада ‘стадо’ относится к среднему роду. В западных говорах оно образует падежные формы по типу существительных а- основы, напр.: стада, стады, стадзе, стаду, стадай(ю), у стадзе (см. карту изоглосс № 1). Изменение рода в данном случае тоже, по всей вероятности, обозначается поддерживающим влиянием литовского языка, в котором прямое соответствие исследуемого слова является существительным женского рода, ср. bandā ‘стадо’. Необходимо отметить, что в древних письменных памятниках литовского языка и его говорах известны заимствования из белорусского языка stōdas, stodā «стадо»18. Судя по их форме, можно предполагать, что они не имеют никакой связи с категорией рода слова стада, употребляемого в белорусских говорах западной зоны в настоящее время. Следуя за К. Бугой, литовские stōdas, stodā относятся к более древним заимствованиям, и род последних чисто формально зависит от фонетической системы как литовского, так и белорусского языков того времени (ср. лит. pōśmas < па́смо, bōgnas < ба́сно, reklā < pieklo, provà < право19). Воздействие фонетических законов белорусских говоров на изменение категории рода диалектного стада в данном случае полностью отсутствует, ср. белор. гора (ср. род) < горе, дзе́рава (ср. род), стада (ж. род), дружыка (м. род) и др. В результате отмеченных процессов в разных частях белорусских говоров западной зоны лексический состав имен существительных а- основы шире, и то в значительной мере обусловлено белорусско-литовскими контактами. в) В белорусских говорах имеются свои специфические средства выражения пространственных, временных и других отношений. Обычно в литературном языке эту роль выполняют сочетания предлогов с различными падежными формами. В говорах же исследуемой зоны часто в этой функции выступают беспредложные конструкции. Соответственно предложной конструкции с предлогом у + винительный падеж для выражения обстоятельства времени в народной речи исследуемых белорусских говоров употребляется творительный времени. При обозначении моментного действия в функции творительного времени выступает чаще всего адвербиализированный творительный имени единственного числа, напр.: ноча́й (литер. яз. у ноч) абіралі яблыкі (Вороновский р-н); па́ўднём (литер. яз. у по́ўдні) пры́шла́; ён паро́й (литер. яз. у пару́) пры́шоў; якім вре́мям схо́дзім (Ивьевский р-н); не адным вре́мям (литер. яз. не ў адзін час) прыду (Ашмянский р-н). При обозначении повторяемости действия в функции творительного времени выступает творительный имени множественного числа, но его формы неадвербиализированны, напр.: недзе́лямі (литер. яз. у недзе́лі) былі кармашы; вечарамі будзем пісаць (Новогрудский р-н). 18 См. P. Skardžius, Die slavischen Lehnwörter im Altlitauischen, Kaunas, 1931, с. 207; картотека „Словаря литовского языка“, хранящаяся в рукописных фондах Института литовского языка и литературы АН Лит. ССР. 19 Ср. K. Būga, Rinktiniai raštai, III, Vilnius, 1961, с. 46. 94 Существительные с общим указанием периода времени уточняются определенными словами. Очень часто в этой функции употребляются указательные местоимения, реже прилагательные, напр.: цяперашнім часам добра жыць; гэтым днямі былі даўшы; гэтым годам многа есьць яблык, гагад, грыбоў (Новогрудский р-н); гэтым часам не спіцца; Норыя прыйшла гэтай парой (Волковысский р-н). Форма творительного падежа множественного числа выражает и длительное время, в течение которого происходят те или иные изменения, напр.: кругія куча камней гадамі расце (Вилейский р-н). Конструкции с творительным времени в большей или меньшей степени свойственны всем белорусским говорам, в особенности для обозначения тех или иных состояний, длящихся в течение определенного периода времени. Этим и определяется их грамматическая функция — выражение обстоятельства времени, напр.: цяплом іду жыта жаць; марозам павешалі сушыць бялізну; такою сушаю жыта ня абыйдзеце; вайной пагарэлі (Новогрудский р-н); і дажджом есьць работа (Щучинский р-н); у нас святам ня робяць; нядзелькай паедзім с табой; яна яшчэ дзеўкай хварэла (Вороновский р-н); днём вянуць кветы (Волковысский р-н). Но для обозначения моментного действия и действия повторяемого данные конструкции наиболее концентрировано локализуются в западной зоне. В литературном языке и в других говорах, как было уже упомянуто, им соответствуют синонимические предложные обороты. Данные конструкции творительного времени широко распространены в соседних литовских говорах и в литовском литературном языке, напр.: nakčią nūkrētė obuolius; kokiu laiku eisim; ne vienu laiku parėjom; sekmadieniais būdavo turgai; vakarais mezgū; dabartiniais laikais lengva gyventi; šiąs metais daug grybų; tuo laiku dar nemiegų и мн. др. Поэтому и в данном случае можно видеть поддерживающее влияние аналогичных конструкций литовского языка. Наряду с этим в исследуемых говорах широко употребляются конструкции творительного места, творительного орудия, также и творительного количества, напр.: старанамі шоў дождж; вол баразной шоў (Ашмянский р-н); ён ляціць вуліцамі (Ивьевский р-н); мылі лугам адзежду; ехалі машынай; канём паедзе (Вороновский р-н); за Алачку годам старэй (Щучинский р-н). Данные синтаксические конструкции тоже имеют свои прямые соответствия в литовском языке, напр.: šonais lijo; jautis vagą eina; jis laksto gatvėmis; širmu skalbė; mašina važivo; arkliu važiuos; už Ong metais vyresnis. Однако в белорусском литературном языке и в других говорах вместо беспредложных конструкций в данном случае широко распространены синонимические предложные конструкции, напр.: у баках шоў дождж; па баразне шоў вол; ён ляціць па вуліцы; мылі ў лузе; ехалі на машыне, на кані, за Алачку на год старэй и т.п. Отсюда вывод: литовский язык и в данном случае, по всей вероятности, оказал свое поддерживающее воздействие на семантическую систему белорусских говоров западной зоны. г) В исследуемом языковом массиве белорусских народных говоров отмечены и некоторые менее характерные для славянских языков синтаксические конструкции, но широко употребляемые в соседнем литовском языке и его 95 говорах. К числу последних в первую очередь относятся родительный части (genetivus partitivus) и родительный цели, напр.: каля кустоў ламой ёсьць (Ашмянский р-н), ср. лит. prie krūmų yra šakų; užėjo į gadaū ёсьць (Ивьевский р-н), ср. лит. jau įogų yra; пришоў ён раз каня (Ивьевский р-н), ср. лит. atejo jis kartą arklių; схажу я сала (Щучинский р-н), ср. лит. einù aš lašinių и др. В белорусском литературном языке и других говорах подобные конструкции не сохранились, напр.: каля кустоў ламы ёсьць; ужо ягад ёсьць; прыйшоў ён каб далі каня; схажу я па сала и т.п. Исследуемый материал, собранный диалектологическими экспедициями 1972—1975 гг., проливает новый свет на проблему изучения балто-славянских языковых, этнических и исторических контактов и значительно расширяет их объем, также дает возможность выдвигать целый ряд теоретических проблем освещения языковой ситуации в белорусско-литовского пограничья в настоящее время. КАРТА № 1 Распространение слов гайня (гангля) и стада (род. п. стаду) в белорусских говорах западной зоны 1 — гайня (гангля), 2 — стада (род. п. стаду)