„[P] + [s] + V + s“ tipo sangrąžiniai veiksmažodžiai rytinėse žemaičių šnektose

GRAMATINĖS KATEGORIJOS IR JŲ RAIDA LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XVIII (1978) V. VITKAUSKAS ВОЗВРАТНЫЕ ГЛАГОЛЫ ТИПА «[P] + [s] + V + s» В ВОСТОЧНЫХ ЖЕМАЙТСКИХ ГОВОРАХ В языкознании давно известно, что место возвратной частицы у возвратных глаголов литовского (и латышского) языка весьма изменчиво и что иногда слово имеет даже несколько возвратных частиц. За многие годы сбора таких возвратных глаголов в жемайтских говорах обнаружено немало новых фактов. Здесь делается попытка классифицировать их по значениям, установить случаи наличия нескольких частиц или переноса одной частицы из середины слова в конец. Цель — показать колебания, тонкости употребления, исчезновение некоторых форм или их более частое употребление. I. В восточных жемайтских говорах сформировался характерный только для них тип возвратных глаголов, которым обычно выражается обобщённое действие (Якучене 1968: 10). В северножемайтских (донининкских) говорах в окрестностях Папиле, Акмене, Вегери, Кликоли, Тришкяй, Эйгирджяй, Рауденай, Кауна тава, Убишке, Вешвенай, Янаполе и др., а также в южножемайтских (дунининкских) говорах в окрестностях Куршенай, Шаукенай, Ужвентиса, Видсодиса, Варпетенай, Вайгувы, Павендене, Варняй, Каркленай и др., когда хотят подчеркнуто или обобщённо охарактеризовать что-либо, употребляют глаголы типа «[P]+V+s». (1) a tā·p | a tā·p mirė·s | kuo čė kįntietį nerū·kuos (Krš, д. Руденай); (2) kā·p važiuojė·s | pri.mietuos tuo šeina (Rdn); (3) kad á.udā·s lė.nc | tuo.ke·t.taisa nerei.k (Užv, д. Шуники); (4) kū·n žeñuos | žėnuos | pasā·kuos (Pvn, д. Шлапгире); (5) jaunė·sne bovuos | ženuojios (Викшняй, д. Жадувенай); (6) dabā· bapėges | veškō·n galė·s ženuotė (Žn); (7) kuōdiel tā·p siedās be dā·rba | uo darbū· gal·bes (Krš); (8) kī·k nutėi.sė·s | tī·k gā·usė·s (Krš); (9) užiedās kuo į rā·ugiejė·s (Krš); (10) kuol priprasė·s pri nau.je kā·tila «к кушаньям новой хозяйки» | tri·sė·s (Krš); (11) tōrė·s dabā·r pī·na (Pvn); (12) dė.rbūos dė.rbūos par vė·sa omžė·lė e prisidė·rbūos (Varn); (13) rāstu·s kuoks pamā·uoms nūmūks | pirkṭu·s (Krš); (14) ka torietomė·s | šlūgtomė·s laukūo tiuoķei šlamā· (Rdn, д. Гирининкай); (15) negėrbū·s darbā· tā·p lė·ngvė· | nemamī·k (Trš); (16) je torie·s | dōusė·s (Pp) и т. д. Многочисленность таких примеров, звучащих в восточных жемайтских говорах, и недавнее упоминание о них в языкознании (Якучене 1968: 10; LKT 95, 97 и др.) побуждают внимательнее рассмотреть употребление, образование и значение таких возвратных глаголов. У этих возвратных глаголов достаточно ясно выражено безличное употребление (ср. LKG II 211–212). Безлично употребляется только форма третьего лица (во всех временах и наклонениях). Кроме того, эти глаголы имеют обобщающее значение. Например, форма третьего лица глагола в первом предложении mirė·s здесь выражает неизбежность мысли и лучше всего соответствует форме второго лица в аукштайтском выражении (как ни так) умрёшь. Здесь как будто подразумевается обобщённый деятель, например: (2) važiuojė·s… — pri.mietuos || едешь… — набрасываешь; (3) á.udā·s lė.nc || ткёшь лён; (4) žeñuos… — pasā· 1 Apie sangražinių veiksmažodžių galūnes šiose šnektose žr. Z. Zinkevičius 1966: 335–344, 361–362; apie tariamosios nuosakos 3 asm. žr. Vitkauskas 1976a: 6; apie nukeltinio kirčio atsiradimą sangražinių veiksmažodžių galūnėse žr. V. Vitkauskas 1960: 67–68; V. Grinaveckis 1972: 69, 72–73. 171 kūos || знаешь... — говоришь; (5) bovuos — žėniõjos || был — знал; (6) galė’s || можешь; (14) toriẽtomė’s — šlūotome’s || следовало бы иметь — следовало бы подметать и т. д. Представители аукштайтских говоров, желая представить действие отстранённым от деятеля, иногда вставляют сюда какое-нибудь обращение (риторическое), обычно слово žmogus «человек»: Vargsti vargsti žmogus, и конца нет (LKG III 743 — Ds); dierbi dierbi žmõ’gus и ничего не заработаешь (Jd, д. Мишюнай), ср. жемайтский «эквивалент» dė.rba’s dė.rba’s ir oṣedė.rba’s šė.šes lė.ntas (Trš). По значению такие возвратные глаголы, по-видимому, имеют некоторые общие черты с соответствующими формами сложных времен страдательного залога (ср., áudõ’s lėnc — áudžiamas linas «тканый лен»). Однако для жемайтских форм характернее обобщение, твердое констатирование, несколько отстраненное от деятеля. Непонимание этого оттенка значения иногда заставляло исследователей (и автора настоящей статьи) считать, что здесь представлен пассив (P. Jonikas 1939: 66; LKT 1970: 95), подобный русскому пассиву, выражаемому возвратными формами глаголов. Русские возвратные глаголы по своему значению ближе к литовским возвратным глаголам с инхоативным значением, которые, вероятно, употребляются на всей территории распространения литовского языка; ср. предложения из этих говоров: dvìli.n.kes «обивка постели» suñ.ke’ plá.nas (Krš), skėñ.s ōugas sō žėvė (Rdn), i. tūn pli.ta gė.rā pėilis galō.ndā’s (Kaunatava) и т. д. Именно отсутствие обобщения действия обычно отличает их от рассмотренных ранее форм. Можно лишь предположить, что возвратные глаголы с инхоативным значением послужили основой для начала употребления и образования возвратных глаголов с обобщающим значением. Поскольку в этих говорах в принципе употребляются возвратные глаголы со свойственным литературному языку словообразованием «P + + s + V»², частица -s в возвратных формах обобщающего значения обязательно должна стоять в конце слова. a) Невозвратные глаголы, употреблённые в обобщающем значении, получают одну возвратную частицу в конце (модель P + V + s) (1) paiėse’s | pasidėse’s и nuvai.se’s (Krš); (2) pasieda’s į prė’n tas dūšuli’s (Varn); (3) išėi.se’s par lėtū, suslāpė.se’s (Krš); (4) še’nc dā.kc «старичок» | jōu pavā.rkstā’s (Ub); (5) pavā.rkstā’s er acesiedā’s (Pp); (6) пе̇ле̇нгва̄ rā.кта pasōkė.niejė’s | pasōkė.niejė’s er adā.rōs (Trš); (7) vai.stu parvėžies | pageriejus (Krš); (8) prisiesė’s pū.pu | ėšvė.rsė’s kūošes (Kaunatava); (9) ė pā.tis pavā.gles | ė rublieli pā.jiemes (Eig); (10) jaunì.stuo prisūn.tā’s | tuo pruōta niẽr (Krš); (11) jū.ka prī-kretā’s puo švėta (Pvn); (12) rė’nkō.ni ta sōjiedā’s kūoke ūuga | ta sōjiedā’s (Rdn); (13) pė.rā ė.lga čiesa (Pp); (14) nėšėt lėižu.vis | ė paklā.ušas nereikė.nt (Rdn); (15) kā.(p) pasė.nctā’s | nebė.tmenā’s (Vidsodis); (16) par tēik lā.ika pa-mė.ršōs (Žr); (17) suvi.nuosė’s | uždėse’s un viršaus džiėkis ir užrišes (Krš); (18) kā.p užmin.gā’s į perkūnėjes nejūn.tā’s (Krš, Dirvonenai); (19) ka padarītōmė’s tā.p | bū.to dėdė.lė gerā (Všv); (20) jė.žlī.nuotī’s | vėsė šuoktū.ės džauksma (Vieks-naliai, д. Жадувенай) и т. д. Отдельные такие формы записаны и западнее этой территории; они известны даже по более ранним письменным источникам. Например: daugiesu daug kęn ir nudirbus (M. Valanč ŽW 103); uo dėivė keik tūn mē.tu pā.rle.dūos (Jdr); pavā.rkstā’s še’nc grė.tā (Jdr); muša vios kūoki pā.ukšti | t’k tuos [medžiojimo] gerūoves bō.va (Šv); par tris vā.karus e pa-dė.rpses Ms; je dėdėlė nuories | atė.šes Ms; padā.rous kā.p | ė negerā Vvr; ср. также предложение, записанное М. Унтулисом в Шатесе в 1943 г.: Mūsa darbā kojoms nuspardomi, nepavargstas; кроме того, в LKŽ IV 158 приведено ещё одно предложение из Шачяйского говора: Išginus bandą iš visos (=весь день), praalkstas. В западных жемайтских говорах и подговорах упомянутые возвратные глаголы очень редки; ср. уже приведённые несколько примеров из Паграмантийского говора и выражение, услышанное в 1965 г. возле Гирджишкяй (Шилальский р-н): pasė.nstas | kas iš tuo škrā.bala biė (д. Пожере). Такое исчерпание явления без изоглоссы, возможно, указывает и на то, что прежде его ареал был шире, однако по разным причинам употребление таких возвратных глаголов в западных говорах южных и северных жемайтов угасло. 2 Кроме образований с частицами te-, be-, ne-, где частица s(i) обычно произносится в конце, см. Z. Zinkevičius 1966: 334. 172 b) Глагол получает две частицы (модель «P+s+V+s»), когда обобщённое значение придаётся возвратному глаголу по происхождению. Например: (1) su-siverš [spragalgėlei] nebi-pakulsė's (Krš); (2) prasistūmsė's ži:ma šė:p tā:p su_tum pāletūku (Krš); (3) ri:meti kad acėkela:s | tā:p viešė | gražė | tā:p kvėp (Eig); (4) pašė.dedā's kā:rtā's er osemė-rštā's (Trš); (5) šo žmuoni:ms pašėsnekėtę sosėti:n-kā's (Kaunatavā); (6) kuokė čė sveikata | pasival.kubė's nuo trioba | į gerā (Krš; LKŽ III 67); (7) vaivori:nūsi nu gai.lu apsigerā's (Krš); (8) vi.ns kita pasilākukā's į nesusipi:kstā's (Šauk); (9) bātu didelė gerā | ka susima:l.tus (Krš) и т. д. В этих примерах ясно ощущается обобщение, отход от действия, соответствие форм литовской восточноаукштайтской конструкции с глаголами во втором лице единственного числа. Ср.: (1) susi-veršės... — nebi-pakūlsė's || susiverš — nebepakūlsi; (2) prasistūmsė's || prasistūmsi [человек]; (3) ri:meti acėkela:s || утром встаёшь и т. д., и т. д. Высказывания здесь имеют явно безличное значение. Такие случаи употребления встречаются и к западу от рассматриваемых говоров. Например: kā:rc pašėšlūrnejęs | kā:p kā:lna nāgė:l (Šv); sosė.sokas er esenėšuojes (Jdr) и др. Иногда их можно услышать и в соседних западноаукштайтских говорах³: tām kārtui prasistūmes | ir gerā (Sk); us pinigus tai nusiperkas (Žg). II. Однако восточные жемайтские говоры употребляют много возвратных глаголов словообразовательного типа «P+s+V+s», не имеющих обобщённого значения. a) Большая группа возвратных глаголов имеет две возвратные частицы, когда хотят особо подчеркнуть совершённое действие, например: išsijemė ons ton plū:nēksna | žūr.t | žūr (Varn); šeimė:t ons sošėmėties dė.rptė (Pp); nu:sėvėdies į sklė:pā.blu pė:rktė (Vidsodis); pasėriemēs on ro:nkę u nasosėdžėties (Pvn); nu brūolu acėskī-ries ir išsistāties (Vārputėnai); kas sāva išižadā's | tas ne žmuogus (Krš) и др. В этих случаях возвратные формы уже не имеют безличного значения. Поэтому две возвратные частицы могут употребляться и в формах других лиц, а также в инфинитиве, например: vākara's susimėsmuos pušīnėti | paju:kūti | negė:rsma lū:b (Šauk); pu:n.čekums vīlnu prasivėrpu's | nuo tā:p kita nieka (Krš); ar fiėse pac eševe:rd's | a valgė:kliuo mi:nti (Rdn); nuoru ūgu prasivīrti's (Krš); a velniu nuori | ka usikabinėji:s visa lai.kā (Krš). Ср. также предложение из западных жемайтских говоров: sosemālsi's | esevė.rsī's (Vn) и др. В речи младших представителей говоров (35—50 лет) это явление встречается даже чаще, чем у старших или самых старших. Вот два характерных диалога: a) a tas būva vielė:k užvil.kis (75-летняя женщина) || jė:m ir užvilkā's | nuo tā:p ānuo „berno“ neniōru (25-летняя девушка) (Vārputėnai); b) šnekīniejėmuos | ka dau:k su mā:šinums užimās (70-летняя женщина) || užimūšā's dau:g | nuo ar bėje | lėk su vieje's (35-летняя женщина, дочь) (Krš). Более частое употребление в настоящее время, возможно, свидетельствует о распространении рассматриваемого явления. Как бы то ни было, здесь возвратная частица лишь немного усиливает, подчёркивает действие. b) Довольно часто две возвратные частицы имеют возвратные глаголы с самостоятельным значением. Например: esetārā's kas | nuors pašėsk (Rdn); tīrpi tā:rukus | prisirū: kies truobā (Dirvōnėnai); šeimė:t tā:p gė:rs pašā:rs sošėvėžės (Vgr); on dojė:nes vē:rd | ne pū:c ese pāišuos | ne pāc nu:sepāišuos (Pvn); gālo apruodi.tė | kas pase dā:ries (Vidsodis); pšė.nėšies juomārks «очень рассердились все ярмарочники» | vėšė pašō.ta dōutė (Ub); pšė.plakies žē:me | blūoks li:tōs (Vidsodis) и др. В данном случае не ощущается даже особого подчёркивания. Здесь возвратная частица, вероятно, формально добавляется по модели «P+s+V+s», которая имела мотивированное значение у описанных выше глаголов с обобщённым значением; здесь же трудно усмотреть какую-либо различительную функцию. Младшие представители диалекта и здесь употребляют две возвратные частицы чаще, чем старшие. Это может указывать на более позднее распространение явления или даже на его возникновение по определённому образцу. Вообще, развивающееся языковое явление или даже языковая единица иногда стремится проникнуть в другие или сходные языковые элементы. Ослабевая, сближаясь с западноаукштайтскими говорами и утрачивая некоторые собственные специфические особенности, восточные жемайтские говоры порой начинают расширять сферу действия одного из своих явлений и без мотивированного значения, словно тем самым активизируя свою жизнеспособность; ср. аналогичное явление у исчезающего то- 3 Сообщение А. Jonait y tės. 173 го же в говорах перехода существительных на -ā-основу к e-основе (Vitkauskas 1976 b: 80–2)⁴, а также недавно вошедший там в широкое употребление суффикс -ikė для образования фамилий девочек⁵. Вероятно, во всех современных наших говорах есть такие явления; их изучение — крайне важная задача, поэтому здесь несколько подробнее рассмотрено распространение на первый взгляд немотивированного или слабо мотивированного появления двух возвратных частиц у возвратных глаголов с самостоятельным значением. Описанное здесь явление в целом связано с варьированием места возвратной частицы в балтийских языках⁶. После того как в части диалектов балтийских языков начали образовывать возвратные глаголы с приставками по модели «P + V + s» (средние латышские говоры и современный литературный язык, прежде — средние говоры Литвы, как свидетельствуют сочинения М. Даукши, а возможно, и жемайтские), сложились условия для разнообразной интерпретации и нового использования имевшейся (или приобретённой) словообразовательной тенденции. Поэтому структура возвратных глаголов стала варьироваться и возникли условия для дифференциации значений⁷. В западных жемайтских говорах здесь образовались переходные глаголы (ср. различие между pasemė•stė «пропасть, исчезнуть» и pamėštėis [pim.ngus] (Krt), pasėnė•rte i• vọ.ṇḍeni и panė•rtėis vã•ka i• ọ.pe (Krt) и т. д.). Модель возвратных глаголов «P+V+s» (как и бесприставочная «V+s») на востоке Жемайтии была самостоятельно приспособлена специально для выражения обобщённого значения глаголов, хотя и здесь иногда встречаются характерные для западных говоров формы модели «P+V+s», не имеющие обобщённого значения: pamė•skis vã•ka on ė•žės ė prū•ni•k (Pvn), tēvi ešmėšės ež dė•rba oš ti.ngiejema (Všv), и особенно часто форма pasū•skis (Pvn, Varn, Všv, Lk, Ub, Kaunatava), pasūškis (Krš), которой выражают вывод или устанавливают связь: pasū•skis | tiek ōudega ōžvė•rtes (Janāpolė – Viržuvėnai), pasūškės | ri•škė•s | tava valė (Krš) и др. Упомянутые модели «P+V+s» и «P+s+V+s» применялись также для подчёркивания совершённого действия и, по-видимому, позднее — для образования глаголов, обозначающих самостоятельное действие. Склонность балтийских диалектов иметь одну и ту же модель возвратных глаголов с приставкой и без неё (Й. Казлаускас 1966: 145), как показывают приведённые здесь факты, используется говорами для различения значений слов. В настоящее время под влиянием различных аналогий или даже социальных факторов диалектная модель возвратных глаголов с приставками распространяется и без какой-либо ясной мотивации. LITERATŪRA Aleksandravičius J. Kretingos tarmės veiksmažodis. – „Vilniaus valstybinio pedagoginio instituto Mokslo darbai“, 1959, t. VIII. Endzelīns J. Latviešu valodas gramatika. Rīga, 1951. Grinaveckis V. Žemaičių tarmių istorija. V., 1972. Jonikas P. Pagramančio tarmė. K., 1939. Kardelytė J. Gervėčių tarmė. V., 1975. Rudzīte M. Latviešu dialektoloģija. Rīga, 1964. Vitkauskas V. Kuršėnų tarmės kirtis ir priegaidė. – „Lietuvių kalbotyros klausimai“, 1960, t. III. Vitkauskas V. Šiaurės rytų dunininkų šnektų žodynas. V., 1976 a. Vitkauskas V. Į kamieno veržimasis į e kamieną. – „Kalbotyra“, 1976 b, t. XXVII(1). Zinkevičius Z. Lietuvių dialektologija. V., 1966. Казлаускас И. О месте возвратной морфемы и ее ударения в литовском языке. – „Baltistica“, 1966, t. I. Якулене А. История возвратных глаголов в литовском и других балтийских языках (автореферат канд. диссертации). В., 1968. 4 Apie latvių šnektų analogišką reiškinį žr. M. Rudzīte 1964: 337–9. 5 Bemaž iki 1940 metų šios priesagos dariniai turėjo niekinamąją reikšmę, o dabar to nebesuvokiama. 6 Apie sangrąžinių veiksmažodžių darybos istoriją žr. J. Endzelīns 1951: 908–16; Казлаускас И. 1966: 143–9. 7 Apie sangrąžinių veiksmažodžių darybą tarmėse išsamiau žr. Z. Zinkevičius 1966: 333–4; plg. dar J. Kardelytė 1975: 78–80. Vakarų žemaičių sangrąžiniai veiksmažodžiai nagrinėjami J. Aleksandravičiaus (J. Aleksandravičius 1959: 108–118). 174 В. ВИТКАУСКАС ВОЗВРАТНЫЕ ГЛАГОЛЫ ТИПА „[P]+[s]+V+s“ В ВОСТОЧНО-ЖЕМАЙТСКИХ ГОВОРАХ Резюме В диалектах балтийских языков у возвратной частицы нет постоянного места. В восточно-жемайтских говорах имеются модели возвратных глаголов „V+s“ для выражения обобщенного, несколько отдаленного от субъекта действия: kuòdiél tã:p siedá:s be dárba (Куршенай) „почему так хочется сидеть без работы“; tòre:s dàbàr pi'na (Павандене) „имеется теперь молоко“. В этом случае возвратная частица приставочных глаголов не переносится в середину (модель „P+V+s“): jauni'stuo prišùn.tá:s | tuõ pruõta niër (Куршенай) „в молодости перебесится, ума-то нет“; prisiesé:s pù.pu | éšvė.rsé:s küõses (Каунава, Тяльшяйский р-он) „бывало, насеешь бобов, наваришь каши“. Могут быть и две возвратные частицы (модель „P+s+V+s“), напр.: pasè.dedá:s kãr-tã:s er òžmė'rštá:s (Тришкяй) „положит(ся) иногда и забывается“: vi'nc kìta pasilá'uká:s ìr nesù-sìpi'kstá:s (Шаукенай) „один другого дождутся и не ссорятся“. Безличное значение этих оборотов не вызывает сомнения. Иногда две возвратные частицы употребляются и для других целей: а) для подчеркивания и более яркого выражения совершенного действия: pasèriemés on rò'nku er nasosėdaužės (Павандене) „на руки уперся и не ударился“; в) для выражения произвольного действия: šėimė't tã'p gė'rs pašà'rs sošėvėžies (Вягяряй) „в этом году такие хорошие корма были свезены“. В этих случаях количество образований с двумя возвратными частицами возрастает в речи младших представителей говора — это явление даже расширяется. Его истоки следует искать в склонности балтийских диалектов обобщить употребление частицы -si возвратных глаголов в конце слова, т.е. создать один словообразовательный тип для всех возвратных глаголов. В восточно-жемайтских говорах эта тенденция используется для различения значений. V. VITKAUSKAS REFLEXIVE VERBS OF THE “[P]+[s]+V+s“ TYPE IN EASTERN DIALECTS OF ŽEMAČIAI Summary In the dialects of Baltic languages the place of the reflexive particle often varies. Eastern dialects of Žemaičiai have formed the ”V+s“ model to express the action which is generalized and slightly abstract: kuòdiél tã:p siedá:s be dárba (Kuršėnai) (why does one feel like sitting), tòre:s dàbà'r pi'na (Pãvandėnė) (there is much milk now). In that case the reflexive particle of verbs with a prefix is not drawn into the middle of the word (the ”P+V+s“ model): jauni'stuo prišùn.tá:s | tuõ pruõta niër (Kuršėnai) (one sows one’s wild oats when young, no common sense at all), prisiesé's pù.pu | éšvė.rsé's küõses (Kaunatava) (he who sows beans cooks porridge), etc. Here there can be two reflexive particles (the ”P+s+V+s“ model), e.g.: pasè.dedá:s kãr-tã:s er ošemė'rštá:s (Tryškiai) (one puts something somewhere and forgets), vi'nc kìta pasilá'uká:s ìr nesù-sìpi'kstá's (Šaukėnai) (one waits for the other and doesn’t get angry). Here the usage is definitely impersonal. Sometimes two reflexive particles are used for other purposes: a) to emphasize an accomplished action: pasèriemés on rò'nku er nasošėdaužės (Pãvandėnė) (one leans upon one’s hand and doesn’t hurt oneself), kas sàva išžádė's | tas ne žmùogus (Kuršėnai) (he who renounces ones own blood is not a man); b) to express a spontaneous action which goes on by itself: šėimė't tã'p gė'rs pašà'rs sošėvėžies (Vegėriai) (this year such a good forage was brought together). In these cases the number of combinations with two reflexive particles increases in the speech of representatives of the younger generation — the fact tends to spread. The roots of this phenomenon lie in the tendency of Baltic dialects to generalize the reflexive particle -si in the end, to form one type of building for all reflexive verbs. Eastern dialects of Žemaičiai have used this tendency for specific ends — to distinguish the meanings of words.