Lietuvių kalbos vardininko su dalyviu (nominativus cum participio) struktūra ir raida

GRAMATINĖS KATEGORIJOS IR JŲ RAIDA LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XVIII (1978) В. Амбразас СТРУКТУРА И РАЗВИТИЕ ЛИТОВСКОГО ИМЕНИТЕЛЬНОГО С ИМЕНЕМ ДЕЙСТВИЯ (NOMINATIVUS CUM PARTICIPIO) Традиционным термином «именительный с причастием» (далее — ИП) обычно называют конструкции, в которых с глаголами со значением сообщения¹ употребляется причастие в именительном падеже, занимающее в предложении позицию предикативного определения (адъюнкта) и имеющее двойные синтаксические связи: с глаголом и с именительным падежом существительного или местоимения, например: отец чувствовал себя больным, гость притворился (прикинулся), будто не заметил, он говорил, что тяжело работал, брат сказал, что я не вернулся. Причастие в именительном падеже здесь зависит от глагола и передает его содержание; вместе с тем оно семантически связано и формально согласуется с именительным падежом существительного или местоимения, обозначающим одновременно субъект действия глагола и самого причастия. Структура и развитие ИП давно привлекают внимание лингвистов. Эта конструкция обсуждалась уже в грамматиках Д. Клейна (KlG 165; KlC 111), а затем упоминалась в большинстве грамматик литовского языка XVII–XIX вв. (SC 82–4; R 150; MG 188–9; OsG 162, 165; HG 336; SchG 317). Немало примеров ИП из современного литовского языка привели Й. Яблонскис (1957: 456–7, 557), считавший их особыми формами причастной речи, и Й. Балкявичюс (1963: 101–3; 403 сл.), а из старых письменных источников — К. Буга (1959: 116–7, 122–3) и особенно Й. Паляонис (1967: 152–3). Э. Френкель (1928: 18–9) охарактеризовал ИП как отдельный случай употребления именительного падежа. Сопоставляя ИП в литовском и латышском языках с соответствующими фактами славянских языков, генезис этой конструкции объяснял А. Потебня (Потебня 1958: 156–67), а позднее, значительно иначе, — Э. Тангль (1928: 48 сл.) и И. Марван (1962; 1969: 18). Рассматривая глагол-сказуемое, представление об ИП в современном литовском языке описал В. Сиртаутас (1965: 27–32; 1968: 305–38). Однако синтаксическая структура и употребление ИП в старых памятниках языка систематически не описаны, а его происхождение и развитие объясняются крайне противоречиво. Поскольку история этой конструкции непосредственно связана с основными процессами развития простого предложения и изменением синтаксических оппозиций его грамматического центра — глагола, целесообразно специально исследовать ее. 1. СИНТАКСИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА ИМЕНИТЕЛЬНОГО С ПРИЧАСТИЕМ 1.1. ИП образуют только глаголы определенных семантических групп². Разные формы причастий сочетаются с ними неодинаково. 1 То есть глаголами, способными присоединять придаточные пояснительные предложения. Такие глаголы фразового управления также называются комментативными (о термине см. автор. 1974: 210). 2 Совершенно так же, как личные формы глагола, ИП могут образовывать и причастия, и полупричастия, например: Якуб, осознав близость смерти, обессилел всех своих детей Valanč (LKŽ IV 129); Кузнец, зная, что приобрел сильного работника, принялся ковать какие-то вещи Lt III 239; Он имеет и ветви, и саму птицу Lt III 394. 7 1.1. Действительные причастия в конструкции VD обычно зависят от глаголов, обозначающих: a) физическое восприятие, например: matyti(s), regėti(s), jausti(s), pa(si)justi; близкие к ним глаголы (pa)rodyti, rodytis, atrodyti: Старик, кажется, уже не в силах Dauk (LKŽ VII 916); Отец и мать … видели, что сын не заговорит (MLLG I 362); он почувствовал, что стоит у дома врача CvR III 108; она не чувствует, что совершила ошибку PaukštK 264; Впервые слышу, что у него есть господа на его земле ŽemR I 24; та покажется имеющей самое доброе сердце ŠRagR III 233; (машина) показала, что закончила свою работу ŽemR III 258; он, кажется, ничего не знает Kps; b) психическое восприятие и деятельность, например: manyti(s), nu(si)manyti, pra(si)manyti, tartis, žinoti(s), su(si)prasti, pa(si)tirti, susigriebti, at(si)minti, prisiminti, už(si)miršti; сюда можно отнести также глаголы, обозначающие решение и обещание действовать, например: apsiimti, siūlytis, nuspręsti, žadėti(s), ketinti, grasinti, užtikrinti, а также веру и сомнение, например: (į)tikėti(s), įsitikinti, viltis, abejoti: Он думает, будто ему снится Симона 321; предполагаю, что не услышу ничего хорошего Klp; (MLLG I 75); можно подумать, что попал в круг знаменитых врачей CvR IX 93; Другие в твои годы знают всё, во всём разбираются Blv (LKŽ VII 833); думает, что вяжет снопы LKŽ II 385 ему снится, что он в церкви KatkR 223; Испугавшись, он поймёт, что этой птицы у него нет Lt III 394; я быстро понял, что ошибся CvR II 220; она спохватилась, что проговорилась ŽemR I 220; она спохватилась, что слишком много говорит SimonVK I 158; Вилкадс вспомнил, что не задержался в среду LTRn 284; Петронеле вдруг обнаружила, что у неё небесные глаза ŽemR I 223; Римейка… вызвался привезти священника для больной ŽemR III 88; я намеревался тогда написать ответ Baran (APh II 81); священник грозил проклясть его Myk-PutS 304; мне обещали помочь VaižgRR I 273; Дегутис обещал её убить BsRP 161; пообещал ему помочь Jrk (LKŽ III 211); надеялась, что у неё будет хорошая работница ŽemR II 7–8; надеялся одолеть морские бури VaižgRR I 368; надеюсь, что получу (APh VII 110); Винцас убедился, что купил хорошо VaižgRR I 276; c) информацию, например: sakyti(s), pa(si)sakyti, skelbti(s), tvirtinti, minėti, liudyti, kalbėti, pasakoti(s), pareikšti, rašyti(s), pri(si)pažinti, gintis, teisintis, prisiekti, dievažytis, girtis, skųstis: А ты говорил, что не рвал JD I 172; Женщины сказали, что им больше нечем топить Lt III 378; Парень заявил, что хочет получить королевскую карету CvR V 34; Отец… показал меня, сказал, что привёл в школу ŽemR IV 31; утверждал, что перепрыгнули через забор CvR III 168; рассказывали, что видели Šts (LKŽ VII 913); гость рассказывал, что кладёт оставшиеся у него деньги в латвийский банк ŽemR III 7; Она объявила, что не подарит никому никаких подарков SimonVK I 280; Гетман… заявил, что поедет в Литву SimonŠL₂ 13; купец подписался отдать всё своё добро BsRP 59; писал, что вы… не успеете напечатать Baran (APh VI 157); они признались ему, что украли королевские деньги BsRP 33; Печюра… поклялся, что больше не будет воровать Vien IMA 77; тот оправдывался, будто ничего толком не знает Jrk 94; Антанас отрёкся, сказав, что не видел ŽemR III 347; хвастался, что петух поймал вожака Ppr 341; человек пожаловался, что лишился своего поместья TMPs 50; волк… жалуется, что не может оседлать кобылу ŽemR IV 455; d) эмоциональное и притворное состояние, например: džiaugtis, bijoti(s), baisėtis, b ūdy tis, rūpintis, sielvartauti, gailėtis, verkti, gėdytis, stebėtis; apsimesti, nu(si)duoti, išsiduoti, dėtis, slėpti(s), tartis, būti: Лиса… радовалась, что у неё будет вкусный завтрак LKŽ II 727; я обрадовался, что аист прилетел Шил; они боятся, что не заработали на хлеб (rs); иногда (Петронеле) боится, что её муж растолстеет ŽemR I 225; беспокоилась, что ей нечего положить ŽemR I 232; сожалею и никак не могу перестать сожалеть, как глупо я поступил Kp (LKŽ III 25); плакал, что не оправдал надежд родителей VienUT 34; встретив меня, сделал вид, будто совсем не видел Alvt (LKŽ II 633); двое старейших притворялись очень умными BsRP 102; мать… притворилась, что ничего не заметила Krėv Rg 193; не говори ни слова, притворись, что не слышишь Lt III 255; Как ловко он умеет поцеловать, а потом снова сделает вид, что ничего не знает ŽemR I 221. В конструкции VD чаще всего употребляются действительные причастия настоящего времени, которые могут сочетаться со всеми упомянутыми глаголами. Действительные причастия прошедшего кратного времени встречаются реже; кроме того, они не сочетаются с 8 словами, обозначающими решение и обещание действовать (взяться, решить, обещать(ся), угрожать, заверить). Именно с этими глаголами, а также с верить(ся), убедиться, надеяться, сомневаться, защищаться, которые своим лексическим значением указывают на определённую интенцию и перспективу действия, чаще употребляются причастия действительного залога будущего времени. С другой стороны, причастия действительного залога будущего времени обычно не сочетаются с глаголами, обозначающими действие, ограниченное настоящим или прошедшим временем, например, выдать себя, опомниться, либо с так называемыми verba memoriae: вспомнить, припомнить, забыть (за исключением конструкций с причастиями модального значения, например, он вспомнит, что ему предстоит вернуться). Только причастия действительного залога настоящего времени сочетаются с глаголом būtis (см. 4.6.3.3). Конструкция VD с причастиями действительного залога прошедшего частого времени встречается лишь в очень редких случаях. 1.1.2. Страдательные причастия настоящего и прошедшего времени в конструкции VD зависят почти от тех же групп глаголов, что и действительные, однако встречаются реже и сфера их употребления уже. В современном языке они обычно не сочетаются с некоторыми глаголами психического восприятия (вспомнить, припомнить, забыть), вовсе не встречаются с глаголами, обозначающими решение и обещание действовать (взяться, решить, обещать(ся), угрожать, заверить), некоторыми глаголами сообщения (упоминать, свидетельствовать, говорить, сообщать, клясться, божиться) и глаголом būtis. Он чувствовал себя исцелённым LKŽ III 285; они чувствовали, что Норманты намеренно притесняют их VaižgP, IV 194; старик словно почувствовал себя оттеснённым на второй план CvR III 156; дорога показалась ему знакомой Šl; утром Юргис выглядел словно избитый Kp.; Человек не догадывается, что над ним смеются Šts; тогда путник, поняв, что его обманули, сказал DaukRR 331; Лучик, не ведая, что он ненавистен, спускался вниз ŽemR I 262; (Катре̇) вспомнила, что уже отделена от родителей ŽemR I 74; надеюсь, что меня оправдают ŽemR III 284; Говорит, что её притесняют, а кто их там знает Kltn; вы никак не признаетесь, что побеждены JankKK 384; На эти вопросы… настоятельно требуют ответа JabIR II 256; батюшка хвастался, что его хорошо содержат и лечат Krž; а ребёнка и там притесняют, гоняют Krž; Несчастного слышно, не плачь, а то будут ругать VP 31; солдат притворился застреленным Ds; теперь он делает вид, что его притесняют Kv; может, уговорили вернуться Sd. 1.1.3. Причастия страдательного залога настоящего времени могут также зависеть от глаголов, выражающих желание, стремление (или, напротив, нежелание, уклонение, страх, просьбу либо привычку, например: хотеть, позволять, даваться, поддаваться, любить, ждать(ся), сопротивляться, просить(ся), умолять, молить, привыкать, терпеть(ся), сносить, бояться(ся). Оба старые, оба хотят, чтобы за ними ухаживали Tv (LKŽ V 317); может, хотите, чтобы вас лучше содержали? ŽemR II 351; он позволил себя уговорить SimonVK I 40; и хорошая собака даётся обучать Ds (LKŽ V 324); не дадим себя притеснять ŽemR II 71; он не давал себя гладить по носу Vlkv; Ларсен любит, когда его хвалят (рукоп.); он ждёт, чтобы его подвезли Kv (LKŽ VII 185); Мальчишка не ждёт, чтобы его ругали Als (LKŽ VII 186); тогда не будет сопротивляться уговорам ŽemR I 261; лошадь боится, что её ударят по морде Škn³; Просился, чтобы его впустили вместе с другом Šlv (LKŽ VII 262); Печюра уже не звал и не просил, чтобы ему дарили VienIMA 78; молил, чтобы его спасли из этого ада ŽemR II 233; звал, чтобы их выпустили обратно BaltSKVD I 138; Книга так выпрашивала, чтобы Няуры её листали VaižgR IX 47; просит телёнка вести, жеребёнка объезжать JabIRR I 457; Неужели вы станете терпеть, когда вас так бранят? Alk (LKŽ V 641); кто же может терпеть, когда в него бросаются словами, словно палками ČinlE III 122. 1.1.4. Как видно из примеров, конструкцию VD могут образовывать возвратные и невозвратные формы самих глаголов, например: чувствовать(ся), видеть(ся), считать(ся), знать(ся), говорить(ся) и т. д. Более обычны возвратные формы, с которыми VD, как правило, образуются в жемайтском диалекте. Конструкции с невозвратными формами глаголов, характерные для некоторых диалектов северо-восточной Литвы⁴, в литературном языке также по- ³ При глаголе bijoti отмечено также причастие страдательного залога прошедшего времени, например: боялись, что рано выкопают Skr (LKŽ V 386), поэтому такие конструкции можно было бы отнести и к предыдущей группе (1.1.2). Однако причастие страдательного залога прошедшего времени здесь чрезвычайно редко, а конструкцию VD с bijoti связывают с другими конструкциями этой группы также общая синонимика и трансформационные отношения; см. 1.3.2. ⁴ Žr. VD paplitimo lietuvių kalbos tarmių plote kartografinę schemą aut. 1977: 17. 9 продуктивны. Только возвратные формы VD употребляются с глаголами prisiminti, apsimti, dievagytis, džiaugtis, stebėtis, baisėtis, apsimesti, išsižadėti, dėtis, tartis, girtis, skųstis, gintis, įsitikinti, būtis. Только невозвратные формы употребляются здесь с глаголами atrodyti, nuspręsti, grasinti, užtikrinti, tvirtinti, minėti, liudyti, kalbėti, pranešti, prisiekti, nuliūsti, abejoti; mėgti, vengti, maldauti, paprasti, kęsti. 1.2.1. В конструкции VD именительный падеж причастия (P) подчинён глаголу (V), который предикативно связан с именительным падежом существительного или местоимения (N). Кроме того, P связан с N также полупредикативным отношением, однако их связь не непосредственная, а опосредованная — через V. Взаимоотношения компонентов VD, выявляющиеся во внешней структуре и отражающиеся в грамматических формах слов, показывает следующая схема: 1.2.2. Такие сложные отношения между компонентами VD можно объяснить, рассматривая конструкцию с синхронной точки зрения как производную, образованную путём трансформации из двух предложений более простой структуры. Одно из них (конститутивное, или включённое) включено в другое (матричное) и занимает в нём позицию пропозиционального объекта (или семантического падежа со значением пояснения), обусловленную валентностью глагола. Например, конструкцию tėvas sakosi dirbęs можно считать образованной из базовых предложений tėvas sako (tėvas dirbo), структура и взаимоотношения которых показывают её внутреннюю структуру⁵. Глагол матричного предложения sako здесь «открывает» позицию пропозиционального объекта (семантического падежа со значением пояснения), которую занимает конститутивное (включённое) предложение tėvas dirbo. Глагол этого предложения при образовании VD заменяется именительным падежом причастия, а именительный падеж подлежащего, совпадающий с соответствующей формой матричного предложения, опускается⁶. Совпадение подлежащих во внешней структуре часто обозначается возвратной частицей, присоединяемой к глаголу⁷. Например: брат чувствует (брат болен) ⇒ брат чувствует себя больным; парень радовался (парень вернулся) ⇒ парень радовался вернувшимся; отец угрожал (отец не простит) ⇒ отец угрожал не простить; ребёнок привык (ребёнка били) ⇒ ребёнок привык быть битым; друг признал (друг был побеждён) ⇒ друг признался побеждённым. Предложения с формами перифрастического пассива, в свою очередь, выводятся из активных предложений, например: ребёнок привык (ребёнка били) ⇐ ребёнок привык (x бил ребёнка). Временная форма глагола включённого предложения и причастия во внешней структуре чаще всего совпадают, но не всегда. Если VD зависит от глаголов, выражающих намерение или проекцию действия в будущее, например: tikėti(s), viltis, norėti, laukti(s), bijoti(s), prašyti(s), maldauti, во включённом предложении постулируется будущее время, например: мальчик ждал, что его подвезут ⇐ мальчик ждал (мальчика подвезут) ⇐ мальчик ждал (x подвезёт мальчика). ⁵ Внутренняя структура конструкции (англ. underlying structure, рус. внутренняя структура) считается её синтаксическим инвариантом, определяемым на основе трансформационных связей с другими конструкциями того же языка. Понимаемая таким образом внутренняя структура является синтаксической и не тождественна глубинной структуре (deep structure, глубинная структура), постулируемой генеративной семантикой. В целом трансформации используются в работе только как средство синтаксического анализа предложения, а не его порождения; ср. авт. 1974: 261 и сл. ⁶ Опущение совпадающей именной группы (англ. Equi-Noun Phrase — Deletion, сокр. END) — одна из наиболее элементарных трансформаций, характерная также для инфинитивных конструкций (я просил поесть, пойду работать и т. п.), ср. Rosenbaum 1967; Perlmutter 1971; Miller 1974: 224 сл.; Wegner 1975: 98. ⁷ В некоторых случаях возвратная частица также помогает избежать омонимии с соответствующими конструкциями с аппозитивными причастиями, ср.: отец говорит, что пообедал, и отец говорит, пообедав || обедая. 10 Считая глагол (V) грамматическим центром предложения и вершиной его синтаксических отношений (Tesnière 1959; Fillmore 1968; Lehmann 1974; Нейд 1974), а включённое предложение обозначая S, именную группу — NP, а причастие — P, внутреннюю структуру VD можно представить следующей схемой: Глаголоцентрическая модель структуры предложения позволяет объяснить позицию включённого предложения валентностными свойствами глагола и дать ей семантическую характеристику. Поэтому она предпочтительнее дихотомической модели Н. Хомского (1956) и его школы, применяемой также к причастным и инфинитивным конструкциям типа VD в других языках (ср. Miller 1974: 232 и след.). 1.3.1. По своей внутренней структуре VD соответствует конструкции с винительным падежом и причастием или полупричастием (GD), которая также представляется как NP₁ → S (см. aut. 1974: 261). Однако GD отличается тем, что NP включённого предложения не совпадает с NP матричного предложения и поэтому не устраняется, а во внешней структуре получает форму винительного падежа, ср.: брат чувствует (мать больна) ⇒ брат чувствует, что мать больна. Синхронно значительную часть конструкций VD можно считать синтаксическими вариантами соответствующих GD. 1.3.2. Из той же внутренней структуры, что и VD, посредством иной трансформации можно вывести и присоединительное пояснительное предложение с что или что. В придаточной части пояснительного предложения, как и в VD, NP устраняется, например: брат чувствовал (брат болен) ⇒ брат чувствовал, что болен (ср.: чувствовал себя больным). Такие пояснительные предложения употребляются как синтаксические синонимы VD. Они могут образовываться с теми же глаголами, что и VD, однако в литературном языке чаще предпочитают причастные конструкции как стилистически более выразительные и (особенно с возвратными глаголами) недвусмысленные. В этом отношении соотношение VD с пояснительными предложениями отличается от соотношения GD. Синонимичные пояснительные предложения встречаются также у VD с действительными причастиями настоящего времени несовершенного вида, зависящими от глаголов, обозначающих желание, стремление, страх, просьбу или привычку (см. 1.1.3). При образовании таких пояснительных предложений в включённом предложении пассивная трансформация не применяется, V выражается формой сослагательного наклонения, а NP подвергается прономинализации, например: больной хотел (x будет навещать больного) ⇒ больной хотел, чтобы его навещали; аналогично с позволять(ся), любить, ждать(ся), просить(ся) и др. Другая особенность этой группы — синонимия с инфинитивными конструкциями. Инфинитивная конструкция образуется из включённого предложения, трансформированного в пассив, в котором совпадающая NP устраняется, а вспомогательный глагол переводится в инфинитив, например: больной хотел, чтобы его навещали или (после глаголов позволять(ся), даваться, проситься) — и сама форма страдательного причастия, например, мать не позволяла даже выстрелить (SKr (LKŽ VII 245). Синонимичные инфинитивные конструкции могут встречаться и у некоторых VD с действительными причастиями, а именно у зависящих от глаголов, выражающих намерение и перспективу действия: браться, решить, обещать, угрожать, заверять, надеяться, уповать и т. п., например: отец обещал (отец вернётся) ⇒ отец обещал вернуться. Итак, внутренняя синтаксическая структура VD совпадает со структурой пояснительных предложений, а в некоторых лексически и семантически определённых случаях — также с внутренней структурой инфинитивных конструкций. Из одних и тех же базовых предложений, применяя различные трансформации, можно образовать и VD, и пояснительные предложения указанного типа, и инфинитивные конструкции. 1.3.3. В конструкции VD причастие выполняет синтаксическую и семантическую роль, сходную с ролью личной формы глагола в придаточной части пояснительного предложения. Оно может присоединять различные падежи, инфинитив и образовывать сложные конструк- 11 …ций, в состав которых, в свою очередь, входят также придаточные части предложений. Именную часть сказуемого в придаточном пояснительном предложении в конструкции VD заменяют сочетания форм причастий глагола būti и именительного падежа существительных и прилагательных, например: panos pasijuto besą baltos iki juostai Lt III 253 (подробнее см. LKG II 359). Сложные формы времен глагола заменяются сочетаниями полнозначных причастий и причастий вспомогательного глагола būti, например: sakės esąs pavalgięs Skd; mama sakės buvusi sutikusi savo seserį Yl; Laumė… suprato apgauta esanti MLLG II 60; Jis laukė būsiąs kaip visados apibar tas ir iškoneveiktas VaizgP 16 (см. также LKG II 359, 361). Они могут выступать эквивалентами как начальных, так и перфектных сложных времен, однако встречаются значительно реже, а некоторые формы (например, с причастными сочетаниями плюсквамперфекта) кажутся возможными лишь теоретически. Таким образом, наряду с VD с одиночными причастиями мы имеем целую парадигму VD с сочетаниями причастий глагола būti и других причастий с различными лексическими значениями, например: отец говорил, что был, будет идти « « был, был, будет пришедшим « « « « « бит « « « « « битый VD употребляемые конструкции с полнозначными причастиями и причастными сочетаниями полностью соответствуют сложным формам косвенного наклонения (см. LKG 1977: 7–8). 1.4. По внешнему строению к VD близки конструкции, образованные фазовыми глаголами liautis, paliauti, baigti, nustoti, mesti и т. п. с причастиями действительного залога прошедшего частого времени, обычно имеющими значение несовершенного вида, например: liaukis barškėjus Gs; vėjas nustojo pūtęs Lzd; puodžius metė prekiavęs LTR. В таких случаях причастия действительного залога прошедшего частого времени не сочетаются с причастными связками. По своей внутренней структуре эти конструкции отличаются от VD. Лексемы liautis, baigti, nustoti в них не обозначают отдельного действия, а лишь сообщают действию причастия фазовую характеристику завершения. Основой таких предложений, как ar baigei lauką akėnes? (Rdm), следует считать глагол akenti с признаком завершенности действия, который в данном случае выражен лексически, но в других случаях может выражаться и словообразовательными средствами, ср. ar suakenai lauką? Из такой структуры невозможно вывести пояснительное предложение (*baigei, kad akėnai), однако конструкции с управляемым инфинитивом (baigei akenti, lioveisi pūsti, metė prekiauti и т. д.), как и конструкции с фазовыми глаголами начала действия (pradėjo || ėmė akenti, pūsti, prekiauti…) и модальными глаголами (norėjo, galėjo, turėjo eiti). Подробнее об этих конструкциях и их развитии см. 4.1. Фазу завершения действия обозначают также некоторые глаголы, имеющие самостоятельное лексическое значение и также сочетающиеся с именительным падежом причастий действительного залога прошедшего частого времени, например: sustok bėgęs, žirgūžėli LB 109; panačiai parėjo medžioje Plng; kada sugrįši krygaitėn joje? KlvD 250; jis atsikėlė klūpojęs ŠRagĮT 282 (см. LKG 1964: 56). По своей внутренней структуре такие конструкции соответствуют предикативным атрибутам, зависящим от глаголов состояния и движения. Они выводятся из двух базовых предложений, однако между ними не наблюдается пояснительных (пропозиционно-объектных) отношений, например: лошадь бежала + лошадь остановилась ⇒ лошадь остановилась, пробежав; ср. соответствующие конструкции с прилагательными: отец вернулся + отец был сердит ⇒ отец вернулся сердитым. Сходным образом образованы и конструкции глаголов (iš)(nu)kęsti, (iš)kentėti, ištverti, susivaldyti, susilaikyti и т. п. с отрицательными формами именительного падежа причастий действительного залога прошедшего частого времени, например: сестра вытерпела + сестра не разговаривала ⇒ сестра вытерпела, не разговаривая (подробнее о них см. 4.1.1.). В случаях истинного двойного отрицания во внутренней структуре постулируется форма причастия без отрицания: он не вытерпел + он сказал ⇒ он не вытерпел, не сказав. Таким образом, внутреннее строение употребляемых в современном литовском языке номинативных конструкций с причастиями неоднородно. Характерным признаком VD является трансформационная деривация от базовых предложений, между которыми устанавливаются пояснительные отношения. 12 2. ИМЕНИТЕЛЬНЫЙ ПАДЕЖ С ПРИЧАСТИЕМ В ЛИТОВСКИХ ПАМЯТНИКАХ XVI– XVII вв. В языковых памятниках XVI–XVII вв. зафиксировано несколько более раннее состояние развития ИП, чем в современных говорах литовского языка; в некоторых отношениях отличаются и связи этой конструкции с другими синтаксическими средствами. Данные старых письменных источников помогают лучше понять образование ИП и его дальнейшее развитие. 2.1. Распространение и соотношение с конструкциями оригиналов 2.1.1. ИП в старых письменных источниках не очень распространён. Во всех исследованных языковых памятниках XVI–XVII вв. мы находим всего около 500 примеров, поэтому ИП здесь встречается примерно в 6 раз реже, чем РП (ср. авт. 1969). Однако относительная частотность употребления обеих конструкций в текстах разных авторов сходна. ИП чаще всего употребляется у Б. Вилента, И. Бреткуна, С. Вайшнора, то есть у авторов, происходивших из жемайтского и западноаукштайтского диалектов Малой Литвы. Показатель частотности конструкции (то есть число конструкций в отрезке текста объёмом примерно 40 000 печатных знаков) здесь колеблется между 5 и 2. Наибольший он у уроженца востока К. Сирвида в «Пунктах» (5, 6), где даже приближается к показателю частотности РП (7, 7). Однако в других письменных источниках, представляющих восточноаукштайтский диалект (например, AK, Ev), ИП встречается гораздо реже, а в изданиях реформистов, основанных преимущественно на кедайняйском говоре, эту конструкцию уже днём с огнём не сыщешь (например, в крупнейших кальвинистских изданиях — «Постилле» 1600 г. и Новом Завете Хылынского — показатель частотности ИП составляет всего около 0,2). Более частое употребление ИП в «Суме евангелий» (1653) можно сопоставить с другими жемайтскими языковыми элементами этого издания, которых здесь немало (ср. Palionis 1967: 76), а следовательно, и с возможным происхождением переводчика из Жемайтии или приграничной с ней области. Это позволяет предположить, что ИП, как и РП, в XVI–XVII вв. наиболее широко употреблялся в жемайтских говорах и западноаукштайтских говорах Малой Литвы, несколько реже — у восточных аукштайтов, а в северной и центральной части западноаукштайтского диалектного ареала (по новой классификации — в шяуляйском говоре западноаукштайтского диалекта) был редким и непродуктивным. Таким образом, ареал употребления ИП, устанавливаемый по старым письменным источникам для XVI–XVII вв., приблизительно совпадает с современным, но, по-видимому, несколько шире и охватывает часть восточных аукштайтов, где в настоящее время ИП после возвратных глаголов почти не употребляется. 2.1.2. Помимо диалекта авторов, распространение ИП в письменных источниках XVI–XVII вв. обусловливалось и другими обстоятельствами, важнейшие из которых — соотношение с соответствующими конструкциями оригиналов, их характер и жанр. Статистика распространения ИП (см. табл. 1) уже ясно показывает, что эта конструкция интенсивнее употребляется в оригинальных или полуоригинальных письменных произведениях, чем в переводах. В компилятивной «Постилле» И. Бреткуна она встречается в четыре раза чаще, чем в переводе Библии. В литовских предисловиях к переводам С. Вайшнора мы находим 7 примеров ИП, а в значительно более крупном переводе «О папистской мессе» (преимущественно с немецкого языка) — 9. Особенно бросается в глаза интенсивное употребление ИП в «Пунктах проповедей». Это тем более примечательно, поскольку ни в современных говорах окрестностей Аникщяй—Укмерге, откуда, вероятно, происходил сам автор (ср. Zinkevičius 1971: 153—167 с лит.), ни в ближайших окрестностях Вильнюса, диалект которых участвовал в формировании восточного варианта языка литовских письменных источников XVII в. (Zinkevičius 1972: 90 и сл.), ИП с возвратными глаголами в настоящее время не употребляется. Маловероятно, что и в XVII веке именно там находился главный очаг употребления этой конструкции, — тогда он, вероятнее всего, тоже располагался в Жемайтии и Малой Литве. Более высокая частотность ИП в полностью или частично оригинальных письменных произведениях объясняется тем, что в них автор меньше ограничен влиянием языка оригинала. Это подтверждается сопоставлением переводных текстов с оригиналами. 13 В частях Библии И. Бреткуна, переведённых с немецкого языка, следующие синтаксические средства оригинала переданы конструкциями ИП: a) придаточные части присоединительных пояснительных предложений, например: szinnokes smertimi mirsens I Moz 20, 7 – so wisse / das du des tods sterben must; ghis dėiosi tho negirdins I Sam 19, 27 – er thet als hóre ers nicht; b) части сложносочинённых предложений (с союзом или без союза), например: paleiskem, jei nenories mana uszmuschama I Sam 19, 17 – las mich gehen / oder ich tödte dich; kaip galli sakiti (nubr. -es) manne milins Teis 16, 14 – Wie kanstu sagen / du hast mich lieb. c) инфинитивные конструкции, например: welcziaus… kariaudiens Iz 27,4 – ich möcht… kriegen. d) конструкции предикативного определения, например: ieib netartumbeis nekaltas esans Jer 30,11 – das du dich nicht vrschuldig haltest. e) другие разнообразные выражения, например: ir randosi teipo esą V Moz 22,28 – und findet sich also; Ach welcziaus tą kardą turrins Rankoia IV Moz 22,29 – Ah / das ich itzt ein schwert in der hand hette. Из четырёх ИП в Евангелии от Луки тремя переданы латинские инфинитивные конструкции (например: tikities atgause 6,34 – speratis recipere (т. же гр.: ἐλπίζετε λαβεῖν); в одном случае — глагольное словосочетание с существительным: naritis sweikinami: dilig itis…salutationes 11,43. .. Таким образом, ни в немецком, ни в латинском оригинале переводов И. Бреткуна совсем не было конструкций, внешне сходных с ИП. Те синтаксические средства, которые автор переводил посредством ИП, можно было передать и литовскими выражениями соответствующей структуры (придаточными частями сложноподчинённых предложений, инфинитивными и другими конструкциями), не нарушая тем самым законов литовского языка. То обстоятельство, что автор во многих случаях выбирал ИП, преодолевая таким образом влияние языка оригинала, можно объяснить только высокой продуктивностью ИП в тогдашнем западноаукштайтском говоре Малой Литвы. Точный, стилистически продуманный выбор ИП и его чередование с придаточными частями сложноподчинённых предложений² и другими конструкциями свидетельствуют также о большом мастерстве переводчика и живом языковом чутье. В «Постилле» М. Даукши мы находим 63 ИП, большую часть которых (46, то есть 74%) составляют конструкции с формами причастия būti (esąs, esanti, esą). Следует отметить, что 38 из последних использованы при переводе польского accusativus cum infinitivo с глаголом być, то есть конструкции³, заимствованной из латинского языка и не имеющей формального соответствия в живом литовском языке, например: idant’ paroditus essąs tikrūu anų Pranaszų 504₂ – aby się okazał być prawym onym Prorokiem W 857; kas… ręgis taw’ essąs artimu anám 322₂₀ – Ktoryż… zda się tobie bliżnym być onemu 534.Стремлением переводчика найти для этой конструкции семантический эквивалент объясняется более частое, чем где-либо ещё, употребление ИП с причастиями būti. Лишь 4 такие конструкции в DP передают придаточные части сложноподчинённых предложений, 2 — выражения иной структуры. Из ИП с причастиями других глаголов 8 также соответствуют инфинитивным конструкциям оригинала, 7 — частям сложноподчинённых предложений с że, aby, iż, iakoby, 2 — причастным конструкциям. Таким образом, соотношение ИП с оригиналом полностью соответствует общей переводческой тенденции М. Даукши — как можно точнее передавать ори- 1Отрывки из сочинений Й. Бреткуна и Б. Вилента сопоставлялись с изданием Библии Лютера 1549 г.: Biblia: Das ist: die gantze heilige Schrifft… D. Mart. Luth. Wittemberg. Gedruckt durch Hans Lufft. Для сравнения с Вульгатой использовались следующие издания: Biblia Sacra Vulgatae editionis Sixti Quinti Pont. Max. iussu recognita atque edita Romae… MDXCIII; Novum Testamentum graece et latine… curavit Eberhard Nestle Stuttgart, ¹1921. Цитаты из этих текстов не снабжены сокращенными обозначениями. 2Иногда придаточные части заменяются конструкцией nominativus cum participio при исправлении рукописи, например: O tu Mote ar szinnaisi ischgananti Wirą? (tais. iš bau ischganasi Wirą?) I Кор 7,16 – ob du den man werdest selig machen? – si virum salvum facies? 3 Dėl acc. c. inf. lenkų kalboje, kaip sintaksinės kalkės, žr. S. Kropaczek 1928: 424 tt.; J. Bauer 1972: 60; J. Safarewicz 1972: 148 tt. Kad VD senųjų raštų autorių buvo laikomas lenkų k. acc. c. inf. atitikmeniu, rodo ir „Punktų sakymų“ originalaus pamokslų teksto santykis su lenkišku vertimu: acc. c. inf. čia atitinka VD 21 atveju iš 51. 14 Nominativus cum participio в письменных памятниках XVI–XVII вв. (статистические данные) 1 lentelė Šaltiniai Apimtis (lankais) Vardininkas su dalyviu es. l. veik. būt. k. į. veik. bus. l. veik. es. l. nev. būt. l. nev. bus. l. nev. Bendras skaičius Skaičius 1-me lanke M. Mažvydo raštai (1547—1570) 6 1 — 1 — — — 2 0,3 B. Vilentas, „Enchiridion“ (1579) 1,2 4 — 1 — — — 5 4,2 B. Vilentas, „Euangeliac bei Epistolas“ (1579) 5 7 1 1 — — — 9 1,5 J. Bretkūnas, „Biblia…“ (1579—1590) 100 78(3) 26(1) 39(7) 14 4 — 161(11) 1,4 J. Bretkūnas, „Postilla…“ I-II (1591) 19 36(6) 25(2) 10(1) 14(3) 9(2) — 95(14) 5 J. Bretkūnas, „Giesmes Duchau[n]as…“ (1589) 2,3 5 1(1) 1 — — — 7(1) 3 M. Daukša, „Katechismas…“ (1595) 1,5 3 — — — — — 3 2 Anoniminis 1605 m. katekizmas 1,5 2 — — — — — 2 1,7 M. Daukša, „Postilla…“ (1599) 40 59(2) — 1 2 1 — 63(2) 1,5 Ischguldimas Evangeliv (1573) (ištraukos) 1,2 1 2 — — — — 3 3,3 S. Vaišnoras, „Margarita Theologica…“, PM etc. (1600) 11,3 26(6) 5(1) 3 22(3) 1 1 58(10) 5 „Postilla Lietvwizska“ (1600) 41,5 5 1 — — 1 — 7 0,17 „Punktay sakimu…“ I-II (1629—1644) 9 33(3) 20(3) 2 — 1 — 56 6,2 S. M. Slavčinskis, „Giesmes…“ (1646) 3,6 2 1 — — — — 3 0,8 „Kniga Nobaznistes…“ (1653) 5,5 1 — — 1 — — 2 0,4 „Summa… Evangeliv…“ (1653) 7 4(1) — 3 3(2) — — 10(3) 1,4 S. B. Chylinskis, „Novvm Testamentum…“ (1658…) 21,3 2 — 1 — — — 3 0,2 „Ewangelie Polskie y Litewskie…“ (1674) 3,5 2 1 — — — — 3 0,8 J. Rikovijus, „Naujos… Giesmju Knygos…“ (1685) 6,5 4 2 — — 1 — 7 1 275(21) 85(8) 63(8) 56(8) 18(2) 1 498(47) Pastaba. Kai konstrukcijoje yra keli dalyvių vardininkai, tai antroje, trečioje ar tolesnėse vietose einančių vardininko formų skaičius pateikiamas skliausteliuose 15 ginalo sakinio sintaksinę sandarą, nutolstant nuo jos nebent tik tada, kai ji prieštarauja lietuvių kalbos dėsniams. Tokiomis aplinkybėmis palyginti reti VD atvejai M. Daukšos raštuose yra itin simptomiški ir reikšmingi. Svarbiausių verstinių tekstų gretinimas su originalais rodo, kad VD paplitimas XVI–XVII a. raštuose tik iš dalies atspindi realią šios konstrukcijos vartojimo apimtį to meto gyvojoje kalboje. Vokiškų, lotyniškų, lenkiškų originalų kalboje konstrukcijų, savo išorine forma atitinkančių VD, visai nebuvo, todėl VD į raštus buvo ypač sunku patekti. Šiuo atžvilgiu VD vartosenai raštuose sąlygos buvo dar sunkesnės negu GD arba savaiminiam naudininkui, kurie turėjo stipresnę atramą lotynų kalboje. Turint omenyje tuo metu vyraujantį sakralinių tekstų vertimo pobūdį, net palyginti retą VD vartojimą verstiniuose raštuose galima paaiškinti tik dideliu konstrukcijos produktyvumu vertėjų tarmėje. VD senuosiuose raštuose – tai autochtoniškos, reikšmingos ir informatyvios to meto gyvosios kalbos konstrukcijos, prasiskverbusios pro aukštą originalų kalbos užtvarą. 2.1.3. Pagal pasiskirstymą įvairaus žanro tekstuose VD skiriasi tiek nuo GD, tiek nuo savaiminio naudininko ir kitų dalyvinių konstrukcijų. J. Bretkūno Biblijoje VD būdingesnis ne epinio, o didaktinio, filosofinio, teologinio stiliaus dalims. Pavyzdžiui, Povilo laiškuose jis dažnesnis negu evangelijose, Job, Pat, Sir knygose labiau vartojamas negu Moz, Kar, Mak. Žanro skirtumu veikiau reikėtų aiškinti ir dažnesnį VD vartojimą Naujojo testamento vertime (NT dažnumo rodiklis 2, 4, ST – 1,3). M. Daukšos Postilėje VD taip pat paprastai randamas pačiuose pamoksluose, o ne perikopių tekstuose (taigi vėl visai priešingai kaip GD ir savaiminis naudininkas, plg. aut. 1962: 41). 2.1.4. VD senuosiuose raštuose vartojami kaip aiškinamųjų sakinių su jungtukais jog, jeng, kad, kaip, bau ir kt. sintaksiniai sinonimai. Jų sinonimija yra pagrįsta vidinės struktūros bendrumu (plg. 1.3.2). Nuo tų pačių veiksmažodžių, kaip VD, priklauso ir aiškinamųjų sakinių šalutiniai dėmenys, plg.: passiszinūsi, ne ischmintingai kalbėiens BrB Job 42,3 – passiszinsta, jog tame sugrieschija BrB III Moz 5,4 ir pan. Šiuo atžvilgiu VD atitinka GD (žr. aut. 1974: 256 tt.). VD ir aiškinamųjų sakinių sinonimika ypač išryškėja J. Bretkūno Biblijos taisymuose. Daugelyje vertimo vietų, taisant rankraštį, aiškinamieji sakiniai pakeisti VD konstrukcija, pvz.: Sakos, jog (užbraukta) Diewą paszista Tit 1,16 (Sie sagen / sie erkennen Gott; confitentur se nosse); Wire, er szinai, bau tu ischganisi (nuo bau pabr., paraštėje: ischganisens) Moterį? I Kor 7,16 (was weissestu ob du das weib werdest selig machen? si mulierem salvam facies?); ne tardios, ieng (pabr.) tau gawes bucziau (pabr.) Filip 3, 13 (Ich schetze mich selbs noch nicht / das ichs ergriffen habe; me non arbitror comprehendisse); Nes tikiūsi kaip (pabr., virš. iōg) te pareisiu (pabr., parašt.: pereisens) ir ius reges (-iu nūbr., parašt.: sens) Rom 15, 24 (ich hoffe das ich dadurch reisen vnd euch sehen werde; spero quod praeteriens videam)⁴. Pažymėtina, kad priešingų atvejų, kur VD būtų taisomas į aiškinamąjį sakinį, J. Bretkūno Biblijos rankraštyje visai nepastebėta. Tai irgi rodo didelį VD populiarumą to meto gyvojoje kalboje, kuris tik iš dalies galėjo atsispindėti raštuose. 2.2. Грамматическая форма 2.2.1. Глагольный член 2.2.1.1. Глаголы с возвратным показателем составляют около 90% всех примеров этой конструкции, найденных в письменных памятниках XVI–XVII вв. Большинство этих глаголов — те же, чьи невозвратные формы выступают главным членом конструкции с GD. Их распределение по семантическим группам представлено в таблице 2. Поскольку все возвратные глаголы, образующие эту конструкцию, являются непереходными, по общим валентностным характеристикам 4Аналогично — Флп 2, 23; I Кор 4, 7; Сир 32, 12; II Пар 19, 6; Рим 7, 15. 16 они не подразделяются, а лишь объединяются в те же группы, что и глаголы с возвратным показателем современного языка, рассмотренные в 1.1. Однако глаголы с возвратным показателем, употребляемые в конструкции nominativus cum participio, различаются по распределению внутри самой конструкции: глаголы norėtis, geistis, melstis, privalytis употребляются только с причастиями настоящего времени действительного залога и образуют отдельную группу. Среди глаголов физического восприятия в этой конструкции преобладает regėtis — наиболее часто встречающийся в ней глагол (около 20% примеров). Глаголы rodytis и jaustis встречаются значительно реже, а с другими обнаружены лишь единичные примеры. regėtis, rodytis, jaustis, justis, matytis, rastis regėjauš su jumis edąs ir geriąs DP 196₅; (zdąlem się z wami jeść y pić W 332); o anas rodesi tolaus eysiąs SE 848; esch ne jauczias hadna alba verta santi BrP II 268; paiusies ęsęs maz ne praritu nūg nuludimo DP 400₂₆ (poczujesz się być mało nie požartym W₃ 657); Idant… asanti matićiaus potą danguose SIG I 146₄; ir randosi teipo esą BrB V Moz 22, 28 (und findet sich also). Среди глаголов психического восприятия в этой конструкции чаще встречаются žinotis и pasižinti; остальные представлены единичными примерами. žinotis, pasižinti, suprastis, (pra) (iš)manytis, dabotis, atmintis Эти слова «не любят евреев | но ненавидят» (= «ненавидят») BrP I 110; «Поэтому, понимая, неумышленно» (сверху подчёркнуто: глупо) kalbeiens BrB Job 42, 3 (bekenne ich | das ich hab vmweislich geredt); «и поняли, что они голы» BrB I Moz 3, 7 (wurden gewar | das sie nackat waren); «зная это, презирает всё» SP I 156–7 (= rozumie się | że tym wszytkim pogardza); «мы представляемся праведными» DP 364₃₆ (sie zmyślali być sprawiedliwymi W 599); «Королями же, будучи, не кажутся» DP 586₃₅ (Krolem się tedy być nie baczy W 998); «чтобы всегда помнил, что они овцы» DP 209₂₉ (aby zawsze pamiętał że są owce W 353) К глаголам психического восприятия примыкают и глаголы со значением ожидания tikėtis, tartis; в конструкции nominativus cum participio они употребляются довольно часто и с различными формами действительных и страдательных причастий. tikėtis, tar(y)tis Не надейся…исхода и завершения SE 601; скоро к тебе приду BrB I Timot 3, 14 (надеюсь вскоре прийти к тебе); считайте себя умершими для греха BrB Rom 6, 11 (считайте себя | мёртвыми для греха; existimate, vos mortuos quidem esse peccato) Глаголы эмоционального состояния и притворства в старых письменных памятниках VD образуют конструкцию значительно реже и чаще всего употребляются с причастиями настоящего времени действительного залога. радоваться, сожалеть, стыдиться, притворяться, становиться («притворяться») Она радуется, что нашла SIG II 72₅; сожалела, что дала дочь Александру BrB I Mak 11, 10 (Я подумал, что отдал Александру дочь); Они должны будут устыдиться, когда придут туда BrB Job 6, 20 (они… должны будут… устыдиться | когда придут туда); он сделал вид, что не слышит BrB I Sam 10, 27 (он притворился, будто не слышит); считая себя умершим DP 459₄ (чтобы вообразил себя умершим W 766)⁵. Среди глаголов информации в VD преобладает сакыттис, который по частоте употребления в конструкциях VD старых письменных памятников занимает третье место (после регетис и тикетис). В старых письменных памятниках не обнаружено VD с глаголами информации и непереходными причастиями. сакыттис, (по)хвалиться, гордиться, хвастаться, жаловаться, исповедоваться, (за)щищаться, обещать, (за)писываться Лютер сказал, что стал теологом MT3₁₇; Смеялся, хвастаясь, что так будет стоять KN 32₂₀; Похвались, что ты христианин RG 347₂₂; Не видит… своего зла | и не считает себя достойным (они говорят, что его нет) SP II 116₆; Давид… жалуется, что находится близко к 5 Ср. они притворялись, будто не знают друг друга Galbrasčiai MLLG VI 44. 2. Gramatinės kategorijos ir jų raida 17 болезни (= близко к гибели) SP I 199₁₂; мы не можем терпеть, если одолевают несчастья WP 142; не отрекается, тот, кто поступил (не отрекается тот, кто что-либо совершил) SP I 8₁₆; будучи зажжённым, учил ученика DP 162₃ (как будто был привязан к возу W₂ P 26); как иногда кто-нибудь… пожелает разделить всё с вами MT (PM) 32–32²; Св. Августин… познакомился с философией Платона и изучил её MT 265; Бог… описал… мир водами, не затопив его MT LI XXXI₇. Глаголы, выражающие желание, потребность и просьбу (verba voluntatis), как уже упоминалось, обычно образуют конструкцию именительного падежа с причастием только с причастиями настоящего времени страдательного залога. хотеться, желаться, молиться, быть должным, ожидаться Они хотят, чтобы их почитали, ценили и прославляли своими подданными DP 497₃₆ (Oni chcą być czczeni y ważeni y chwaleni W 838)⁶; «желавшая быть крещённой и быть с Христом» MT 186ᵃ₅; Давид молился, прося быть принятым в царство MT 193₆; его тело… должно быть унесено MT (PM) 31; не жди, пока тебя попросят помолиться, | но, видя нужду… смилуйся SE 168₁₅. Тем не менее в таких конструкциях можно усмотреть и следы употребления причастий действительного залога. В двух местах «Жемчужины» С. Вайшнора наряду с причастием настоящего времени страдательного залога встречается и причастие настоящего времени действительного залога, например: Ir Pomilas norisi ischrschamas ir su Christumi e ssąs 267ᵃ₁₅; см. также процитированный пример с geistis. Причастие настоящего времени действительного залога здесь синонимично инфинитиву, ср.: Norįsi ischrschamas | ir buti su Christumi 261₁₅ (также 261ᵃ₁₃). Глагол (be)velytis, по значению соответствующий verba voluntatis, образует конструкцию именительного падежа с причастием с причастиями действительного залога настоящего времени и прошедшего кратного времени, а также с причастиями страдательного залога настоящего и прошедшего времени. (be)velytis Но welicziaus, dabar su iumis esas ir iumus bekalbas BrB Gal 4, 20 (Ich wolt aber | das ich jetz bey euch were | vnd meine stimme wandeln kündte; vellem autem esse… et mutare vocem); ghe weltusi некогда родившаяся, не может родиться WP 11 (Ger. 53); bewelijes… wargus kenteje MT 181ᵃ: daugia isch szmoniu… weliasi nuszawinami, nei apsibiauinoghe BrB I Myk 1, 66 (liessen sich lieber tödten | denn das sie sich ver-unreinigen); mana dusche welitunse pakarta BrB Job 7, 15 (meine seele wünd-schet erlangen zu sein). Всё это позволяет предположить, что ограничение конструкции именительного падежа с причастием после verba voluntatis причастиями настоящего времени страдательного залога не является изначальным. Причастия действительного залога настоящего времени и прошедшего кратного времени, а также причастия страдательного залога прошедшего времени, по-видимому, были вытеснены из таких конструкций инфинитивом. 2.2.1.2. В старых письменных памятниках сочетания VD с невозвратными глаголами встречаются гораздо реже. В них обычно используются те же глаголы, возвратные формы которых образуют VD. Основным компонентом конструкции выступают: глаголы физического восприятия видеть, глядеть, показывать, чувствовать Pharaonas regeia atsidwesens (надстр.: очнувшись) BrB II Moz 8, 15 (sahe | das er lufft kriegt hatte); weisdeket (dabokities) ką weike (-t nubraukta) BrB II Kron 19, 6 (Sehet zu was ir thut); idant parodytu esas anu tikriiu Emanuelu DP 504₁₃ (aby się okazał być… W 858); Kuris žmogus iauzdamas essąs tokioié…garbeie… DP 422₇ (czując się być w takiej… chwale W 690); глаголы психического восприятия знать, понимать, помнить, думать, видеть во сне; верить, считать Szinok essas yszwaizdas BrGD LXXIV (126); Bet supratens, mirsens, adwa-dina sawensp Heretkius (подчёркнуто, по полям: Kunigaikszcius) BrB I Mak 1, 6 (mercket | das er sterben würde); nótmena Karālumi essas ant’ žmonių DP 586₃₈ (nie pomni iż królem iest W 999); kuris… Prassidesti iau dumoti | Diewop noris prisiwersti BrGD ⁶ В одном месте рукописи Библии Й. Бреткуна уникальный для этой конструкции глагол ieškoti ‘искать’ заменяет глагол norėti ‘хотеть’: Kurie ieschkas, milimi (подчёркнуто, на полях: kurie naris milimi) pagal kuna, tie werzia ius BrB Gal 6, 12 (die sich wollen angenehme machen nach dem Fleisch; volunt placere). 18 2 lentelė Классификация конструкций с nominativus cum participio в письменных памятниках XVI–XVII вв. по главному компоненту Глаголы | Форма причастия* | наст. вр. действ. зал. | прош. вр. прост. действ. зал. | прош. вр. сложн. действ. зал. | все действ. зал. | наст. вр. страд. зал. | прош. вр. страд. зал. | буд. вр. страд. зал. | все страд. зал. | Общее число Возвратные jaustis, pajustis | 9 | 1 | — | 10 | — | — | — | — | 10 regėtis, matytis | 53 | 8 | 3 | 64 | — | 4 | — | 4 | 68 (pa) rodytis | 15 | 3 | 1 | 19 | — | — | — | — | 19 rastis | 2 | — | — | 2 | — | — | — | — | 2 (iš) (pra) manytis | 3 | 1 | — | 4 | — | 1 | — | 1 | 5 žinotis | 20 | 4 | 13 | 37 | 1 | 7 | — | 8 | 45 pasižinti | 15 | 3 | — | 18 | — | — | — | — | 18 suprastis, dabotis | 2 | — | — | 2 | — | — | — | — | 2 atmintis | 2 | — | — | 2 | — | — | — | — | 2 tikėtis | 26 | 3 | 20 | 49 | 2 | — | 1 | 3 | 52 tartis | 33 | 6 | 8 | 47 | 3 | 1 | — | 4 | 51 džiaugtis | 1 | 1 | — | 2 | — | — | — | — | 2 gailėtis | — | 7 | — | 7 | — | — | — | — | 7 gėdytis | — | 1 | — | 1 | — | — | — | — | 1 dėtis, darytis | 8 | — | — | 8 | 1 | — | — | 1 | 9 saky­tis | 34 | 18 | 3 | 55 | — | — | — | — | 55 (pasi) girtis, gerbtis | 8 | 1 | 1 | 10 | — | — | — | — | 10 skųstis | 2 | 1 | — | 3 | — | — | — | — | 3 (už)gintis | 1 | 4 | — | 5 | — | — | — | — | 5 išpažintis | 4 | — | — | 4 | — | — | — | — | 4 rašytis | — | 1 | 1 | 2 | — | — | — | — | 2 apsižadėti | 1 | — | — | 1 | — | — | — | — | 1 išsimanyti | — | 1 | — | 1 | — | — | — | — | 1 norėtis | — | — | — | — | 44 | — | — | — | 44 be (velytis) | 5 | 14 | — | 19 | 1 | 2 | — | 3 | 22 geistis, melstis, privalytis, lauktis | — | — | — | — | 4 | — | — | — | 4 244 | 78 | 50 | 372 | 56 | 15 | 1 | 72 | 444 Невозвратные regėti | — | — | 4 | 4 | — | — | — | — | 4 veizdėti, jausti, parodyti, pakesti | 2 | 2 | — | 4 | — | — | — | — | 4 žinoti | 5 | — | 2 | 7 | — | — | — | — | 7 bevelyti | 1 | — | — | 1 | — | — | — | — | 1 Kiti psich. percepcijos v. | 5 | — | 1 | 6 | — | — | — | — | 6 tikėti | 1 | — | 4 | 5 | — | — | — | — | 5 sakyti | 3 | 3 | — | 6 | — | — | — | — | 6 Kiti informacijos v. | 2 | 1 | — | 3 | — | — | — | — | 3 norėti | 4 | — | — | 4 | — | 1 | — | 1 | 5 Пассивные формы | 8 | 1 | 2 | 11 | — | 2 | — | 2 | 13 Всего | 275 | 85 | 63 | 423 | 56 | 18 | 1 | 75 | 498 *То есть первая форма причастия, входящая в конструкцию. Число причастий, стоящих на втором, третьем или последующем месте, в таблицу не включено. 2* 19 LXVI (108); Мне приснилось, как будто когда-то стоял на берегу у воды BrB I Moz 41, 17 (Mir trewmete | Ich stunde); поскольку вы говорите (думаете), что от Бога… Поэтому испытайте BrB Judit 8, 30 (dafur haltet | das aus Gott sey); глаголы речи сказать, пообещать, утвердить «подтвердить», «исповедать» появился Февда, который говорил, что он кто-то (исправлено с: сам кто-то) ChB Apd 5, 36 Бог обещал нам нечто великое MT 118₁₈; …подкрепить нас, действительно простив грехи и даровав вменение праведности MT 71₆; …радуясь и ликуя в познании … что он слуга и ученик его DP 254₂₄ (wyznawać… že są sludzy W 424) Крайне близки к VD с глаголами речи конструкции, зависящие от глагола благодарить, например: Благодарю тебя | за то, что ты дождался | этого радостного часа BrGD XLVII; ср. похожие конструкции, но с другим субъектом, употребляемые со словами здравствуй (типа «здравствуй, вернувшийся») или спасибо, благодарю, например: спасибо, что пришёл (= за то, что пришёл) Kd; благодарю, что выслушали OsG 162; глаголы волеизъявления хотеть, (не) желать Тот, кто не хочет быть сильно наказан Богом, тот не должен есть DP 285₄₉ (niechce byč, sadzon W 476); лучше подать это собакам MP II 328₃₈ (wolisz to dać psom RP 220₄₅); не желая, ты отворачиваешься, иначе говоря, отходишь MT LLJ XXXII₁₄ 2.2.1.3. VD с перифрастическими формами страдательного залога непереходных глаголов, в состав которых входят причастия настоящего и прошедшего времени, образуют отдельную группу. Хотя такие конструкции довольно редки, они встречаются в письменных памятниках разных авторов, представляющих различные диалекты, и нет оснований сомневаться, что в XVI—XVII веках они употреблялись в живой речи. Формы страдательного залога в них образованы причастиями тех же глаголов, которые употребляются и в других конструкциях VD. а) VD с причастиями настоящего времени: мы… сами теперь оказываемся найденными грешниками BrB Gal 2, 17 (Solten wir … selbs Sünder erfunden werden; inventi sumus et ipsi peccatores); Судя по всему, ты пришёл Mž 86 (= BrGD XXXVI); умершие названы спящими, чтобы отдохнуть MT 262₁₁; ибо ты носишь имя живого, а мёртв BrB Apr 3, 1 (du hast den namen | das du lebest; nomen habes quod vivas); расставание считается наказанием BrB Išm 3, 2 (abschied wird für ein pein gerechnet); б) VD с причастиями прошедшего времени: Младенец Иисус найден не в трактире… но сидящим посреди учителей | и слушающим их, и спрашивающим DP 66₂₀ (nálezion jest… siedząc… y słucháiąc ich y pytáiąc W₂ 66); ведь не было у меня своей праведности MT 83₁₄; который никогда не был найден обманутым MP II 359₂₂ (omynym nie byl nalezon RP 241₉); Разве Христос таким образом должен был быть придуман как имеющий два тела? MT (PM) 31₁₅. 2.2.2. Причастный член 2.2.2.1. В VD чаще всего употребляются причастия настоящего времени действительного залога (более половины всех примеров). Причастия прошедшего однократного времени действительного залога встречаются более чем в четыре раза реже, однако с некоторыми глаголами (gailėtis, gėdytis, pakęsti) в старых письменных источниках зафиксированы только они. Объём употребления причастий будущего времени действительного залога почти такой же, хотя их соотношение с отдельными глаголами отличается: чаще всего они встречаются с tikėtis, žinoti, tartis; только причастия будущего времени действительного залога зафиксированы с невозвратными формами regėti. VD с причастиями страдательного залога составляют около 13% всех примеров, обнаруженных в старых письменных источниках. Чаще встречаются причастия настоящего времени страдательного залога. Только с ними связаны глаголы geistis, melstis, privalyti, lauktis. Между тем в конструкциях с žinotis, tikėtis, tartis, gėdytis, regėtis причастия страдательного залога употребляются наряду с действительными. Причастия настоящего времени страдательного залога в VD обычно имеют значение несовершенного вида, причастия прошедшего времени страдательного залога — совершенного вида. С причастием страдательного залога будущего времени об- 20 наружена только одна конструкция: per malone Iesaus Christaus tikimes ischganisemi | kaip ir anie yra ischganiti MT 208₁₂. 2.2.2.2. Поскольку причастный член конструкции VD соответствует глаголу придаточного предложения (ср. 1.2.), он обладает многими свойствами, характерными для сказуемого предложения. Около 32% всех VD, встречающихся в старых письменных источниках, образованы с причастиями глагола būti, которые связываются с именами и наречиями точно так же, как личные формы этого глагола, употребляемые в качестве связки. В тех случаях, когда причастие būti употребляется с наречиями модального значения, его лексическое значение существования ощущается яснее, например: Ir randosi teipo esa BrB V Moz 22, 28 (vnd findet sich also); Awis... puschozie kleodama iauczesši negerai esanti BrP II 224. Употребляясь с наречиями места и времени, как и с местными падежами существительных или предложными конструкциями обстоятельственного значения, оно уже близко к связке, например: Ius kurie toli tarities esa nūg piktos dienos BrB Am 6, 3 (Die jr euch weit vom bösen tag achtet); Kas sakosi Schwiesibeie esas BrB I Jon 2, 9 (saget er sey im liecht; dicit se in luce esse); regis éssas didime smurtę DP 80₂₃ (widzì žé iest w wielkim niebespiečenstwie W₂ 87); iaučiasi essus sunkiuose nusidėlimuose (sė czuié byé w wielkich grzechach) SP I 246₃. Совершенно ясная относительная (то есть отнесение к определённому классу) функция проявляется в конструкциях, где причастие būti употребляется с формами именительного падежа существительных, прилагательных и местоимений. Употребляясь с именительными падежами причастий, причастие būti может образовывать соответствия сложным глагольным формам. Причастия настоящего времени действительного залога не связываются с причастными связками (как и теперь их не принято связывать с глагольными связками), за исключением тех, которые употребляются в значении прилагательных, например: nė žeminos... pasižindamas éssas teip niekam’ nedėrancziu (znaiąc sie byé ták nikczemnym) DK₁ 119. Среди причастий прошедшего времени действительного залога обнаружено лишь несколько конструкций с nusidėjęs, также имеющим близкое к прилагательному значение и соответствующим оригинальному grzeszny в DP, например: pažìstas éssas nussidėisiųjų DP 291₂ (sie zna byé grzesznym), см. также DP 280₁₉, 515₁₅, 586₃₃. Обычные конструкции со страдательными причастиями, например: žinnas essa ischklaúsomi MT 10₁₆; A ieigi kas rastusi essas neapsunkintas Vln 31₄; sakos essus aptaystas (powiada śię býc opuszczonym) SP I 199₁₂; rėgis éssa... izliźusį DP 84₃₅ (widzą býć wyzwoleni W₂ 94); Ghis gerrai szinnosi busens Ischdùts Apìukts | Ischgedents | Appiaudìts | Ischplakts | Numarints BrP I 257. Тем не менее такие конструкции составляют лишь небольшую долю (около 20%) всех VD со страдательными причастиями⁷. Кроме того, некоторые страдательные причастия, употребляемые с причастными связками, также имеют значение прилагательных и не образуют соответствий сложным глагольным временам, например: ažusleptas įzadas... regėsi essus regimas ir atwiras (sie zda býdź widomy) SP II 209₁₈. 2.2.2.3. С именительными падежами имён и местоимений причастные связки связываются так же, как соответствующие личные формы глагола būti, ср. sakosi esąs karalius || piktas ir sako, kad yra karalius || piktas. Существительные (a) с такими связками употребляются почти вдвое реже, чем прилагательные (b); местоимения (c) встречаются ещё реже. В качестве связки чаще всего употребляется причастие настоящего времени действительного залога глагола būti. a) Phariseuschai... kitiems Szidams regėiosi... geri kunigai esa BrP II 58; Regisi čia žodžiuose kazto essunti priesziare (zda się tu byé... prze-ciwność) SP I 136₁₇; karoghimas... regisi mumus ne dzauksmas, bet tuszba esans BrB Hebr 12, 11 (düncket sie vns... trawrigkeit sein; videtur non esse gaudii, sed moeroris) b) он признаётся, что он невиновен BrP II 362; скажу, что я прав BrB Job 9, 20 (Sage ich | das ich gerecht bin); которые, кажется, тверды, как камень (sie zdadzą býc) SP I 349₁₆; Знаю, что я грешен KN 55₂₂; Esch szinnaus Teisus busens BrB Job 13, 18 (Ich weis | das ich werde gerecht sein) c) priezastis... tikriausia regis santi toii DP 496₁₀ (nawłasnieysza zda się být tá W 836); Teip iog iiemus regėjęs éssas kitókias DP 191₁ (Так что, увидев их, он был иным 7 В таблице 2 конструкции с причастными связками распределены по отдельным разделам в соответствии с формой причастия действительного залога, выполняющего функцию связки. 21 …им zdai быч w иншэй паставей W 324); Повилас говорит / Wissiems wissas buwens BrP I 223. 2.2.2.4. Как и личные формы глагола būti, причастные связки VD могут сочетаться с предикативным творительным падежом. Творительный падеж существительных (a) здесь даже встречается чаще именительного. Между тем творительный падеж прилагательных (b) встречается значительно реже, а местоимений — лишь в отдельных случаях (c). a) считал себя тогда слугой MT LĮ XLI₁; не признал себя великим должником DP 481₁₂ (šie nie znai byé wielkim winowayę W 809); говорит, что является апостолом BrB Apr 2, 2 (sagen / sie seien Apostel; se dicunt apostolos esse); О Алкиме… не надеялся… стать первосвященником BrB II Mak 14, 3 (dacht | Das er... noch weder zum Hohenpriesternampt komen möchte); b) считают себя важными DP 291₁₆ (rozumie się być w wadze W 485); Положишь на меня позор | хотя бы ты и не был прав MT II 193ₐ; Когда считали себя мудрыми BrB Rom 1, 22 (Da sie sich für Weise hielten, dicentes enim se esse sapientes)⁸; кто из троих кажется тебе бывшим ближним тому Ev 116₉; c) Но мы уже слышали | что Иоанн не узнал, что это был DP 23₁₀ (slyszeli | czym się Ian być nie znal W 23) А ей казалось, что она нечто VEE 110₈ (lesst düncken | er sey etwas)¹⁰. В целом конструкции с творительным падежом в старых письменных памятниках употребляются не реже, чем с именительным, а некоторые авторы (например, М. Даукша) даже предпочитают их (вероятно, под влиянием польского предикативного творительного — особенно в конструкциях с прилагательными). В этом отношении VD отличается от GD, где конструкции с творительным при причастных связках встречаются реже (см. авт. 1974: 248), ср.: Видим не всех христиан, которые хвалятся тем, что они христиане BrP I 249¹¹; однако совсем рядом находим и хвалится, что он христианин BrP I 247. Причастные формы глагола būti, выступающие в роли связки, иногда сочетаются и с родительным падежом; с ним они также образуют эквиваленты составного сказуемого, например: Ибо лицо его казалось ему человеческим (nie zdála się bydź twarz ná nim ludzka SP 220₂₅; Ибо Ирод знал, что он чужого рода BrP I 110. Помимо причастий глагола būti, функцию связки в VD могут выполнять и причастия других глаголов близкого значения, например: Лютер говорит о себе, что стал богословом MT 3ₐ¹⁷. Итак, причастный член VD по своим синтаксическим свойствам в старых письменных памятниках полностью соответствует личной форме глагола. 2.2.3. Порядок слов 2.2.3.1. Порядок трех основных членов VD в старых письменных памятниках весьма устойчив: более 450 обнаруженных в них примеров (около 92%) представляют позиционную модель NVP и лишь около 8% — другие модели. За исключением единичных примеров, для всех конструкций характерна постпозиция причастного члена (P) по отношению к именной группе (N). В этом отношении VD соответствует другим полупредикативным причастным конструкциям (ср. авт. 1973: 170 и далее), однако превосходит их регулярностью порядка членов, что тем более примечательно, поскольку для самой структуры VD он во многих случаях нерелевантен. Из шести возможных вариантов расположения членов трехчленной конструкции в старых письменных памятниках реализованы только четыре. Основная позиционная модель NVP обусловлена преобладающими в рассматриваемый исторический период тенденциями литовского порядка слов: препозицией субъекта и постпозицией объекта по отношению к глаголу. Причастный член VD, представляющий включенное предложение пояснительного (содержательного) значения, занимает позицию пропозиционального объекта. ⁸ Аналогично BrB Pat 28, 11. ⁹ Аналогично DP 322₂₀ с éssąs. ¹⁰ Аналогично BrB Gal 6, 3: kuo esąs, см. также Apd 5, 36. ¹¹ Ср. также Pasigir krikščionims essa RG 347₂₂. 22 зицию. Таким образом, модель NVP непосредственно отражает модель SVO (subjectum-verbum-objectum), характерную для современного литовского языка, как и для многих других индоевропейских языков. Она стилистически нейтральна и представлена в VD со всеми причастными формами. Гораздо реже порядок слов VO сохраняют второстепенные члены конструкции внутри этой модели. В тех случаях, когда причастный член, в свою очередь, имеет объект, во многих случаях наблюдается тенденция ставить этот объект перед P, а не после него (как следовало бы ожидать при последовательном соблюдении принципа VO), например: Herodas… tares kaki szenkla nūg io regesens BrP I 378; Bet kad jau tikėsi wirszu gavęs | Ir iz wisso piktunno išbėges RG 550₃. Препозицию объекта иногда наблюдаем и тогда, когда в оригиналах встречается иной порядок слов, совпадающий с моделью VO, ср.: kiekwiens… tikiesis tarnawimu Diewuy darus (nniemac będzie że czyni posługę Bogu) Ev 85₈ (также DP 231₂₉, VEE 91; SE 119₃). Влияние оригинала могло побуждать к постановке объекта перед причастием только в переводах с немецкого языка, где конечная позиция глагола в пояснительных придаточных предложениях регулярно встречается в исходных текстах. Это отчасти объясняет особенно широкое распространение такого порядка слов в сочинениях Й. Бреткунаса, где он встречается в целых сериях VD, например: Jei tu regiesi Diewo szodi nemilins | Basznczion ne eigans | poteru schwen-tu nemokans | Diewo kuna… reta karta imans | tadda szinok tikrai Welina nūg tawes Diewo szodi atimanti BrP I 250. Сохранению этой модели, по-видимому, способствовал и преобладающий в нераспространенных трехчленных конструкциях порядок членов NVP с конечной позицией причастия. Случаи препозиции объекта при причастии часто встречаются также в переводных текстах с других языков и в отчасти оригинальных сочинениях. Они отмечаются и в разговорной речи народа, а также в фольклоре, ср.: Vagis pasisakęs jaunojo žirgą vykas pavogti BsMt I 73; Jaunikaitis visą savo vakartį pasisakė pametęs End (VoL II 321); varinių papuošalų girias turįs Pp (LKT 62). В целом в современном языке такие конструкции значительно реже. Вполне возможно, что препозиция объекта в них архаична и отражает более раннюю модель порядка слов с конечной позицией глагола (т. е. OV), реконструируемую в настоящее время многими исследователями для периода общности индоевропейских языков¹². Следует отметить, что сходным образом к концу конструкции перемещается и причастная связка, соотносящаяся с препозитивно употребленными именами, например: esch ne iaucziūs hadna alba werta santi BrP I 268; ieib netartumbeis nekaltas esans BrB Jer 30, 11 (Das du dich nicht vnschüldig haltest); Simon… sakęs nėko didis esąs BrB Apd 8, 9 (gab fur | Er were atwas grosses; dicens se esse aliquem magnum); Po kieno akimis pasisizsti grieschnas essas? VE 72₁₃; kurie tikėimu gir-resi teisus essa MT 93₂. Такой порядок слов в старых письменных памятниках также стилистически нейтрален и не зависит от влияния оригиналов; его автохтонность подтверждается соответствующими конструкциями в современных диалектах и фольклоре, например: Velniukas prapuolė, o ji pasijuto viena vidury šokančių bestovinti SI 117; Ale žmonės dedas tei(p) kytrūs esą Jrk 96. Примечательно, что в старых письменных памятниках причастная связка чаще ставится в конце, когда соотносится с именительным падежом. Именно форма именительного падежа является наиболее архаичной в предикативных сочетаниях. Между тем в более новых конструкциях с творительным падежом, особенно адъективных, многие из которых в старых письменных памятниках испытали влияние славянских языков (ср. Fraenkel 1926: 94 и далее, 114; 1928: 201 — 4), именная форма творительного падежа чаще следует за причастной связкой, например: ne pažinęs ėssas didžiūniu skolininkū DP 48₁₂ (sie nie znal być wielkim winowaycą W 809); pažikimės ėssą ne naudigais tarnāis DP 97₃ (žesmy są niepożyteczni słudzy W 163); tureio… sakitis essu biaurumis ir izteptays (powiōdac śię być nieczystymi y pomāzānymi) SP I 256 —7. Иногда даже в одном и том же предложении порядок слов в конструкциях с именительным и творительным падежами различается, ср.: Asch pasisizstius takiop darbop per silpnas ir ne hadnas neigi tam tikras essas, taczu 12О конечной позиции глагола в индоевропейском языке, отмеченной уже Б. Дельбрюком, см. Watkins 1963: 36 и далее, 1964: 1037 и далее; Ибанов 1965: 194 и далее; об OV как исходной индоевропейской модели см. Lehmann 1972a: 984 и далее; 1973: 47 и далее; 1974: 30 и далее; Vennemann 1974: 345 и далее; иное мнение — Ross 1970: 258. Об архаичности предшествующего (т. е. OV) порядка слов с точки зрения общего языкознания см. Балли 1955: 226–7 (§ 325 — 6); Müller 1957: 3–4, 22; Lehmann 1972. 23 kaipog (40) szinausi tame essąs tarnu mana Pona MT LĮ XL–XLI. Разумеется, это не строгое правило, а лишь тенденция, проявляющаяся в отдельных местах; даже в одних и тех же текстах можно обнаружить как вполне последовательные, так и варьирующие примеры, ср.: Powilas… sakossi tarnu essąs MT 70₂₃ ir szinausi tame essąs tarnu MT LĮ XL₁. Однако приведённые данные показывают, что конечная позиция связки в VD встречается гораздо чаще и является более обычной, чем в соответствующих глагольных конструкциях, где её хорошо сохранил только жемайтский диалект. По-видимому, и в этом случае конструкция VD сохранила более древние тенденции порядка слов. Наряду с упомянутыми, в старых письменных памятниках широко употребляются и такие конструкции, в которых объект стоит после причастия (a), а именительный или творительный падеж именной части предикативного сочетания — после причастной связки (b), например: a) Ką gielbt, Brolei, jei kas sakos turis Wierą BrB Иак 2, 14 (jemand sagt | er habe den glauben; si fidem quis dicat se habere); Ir tikieiosi | regeses szenkla nūg jo VEE 201₁₆ (und hoffet er wurde ein Zeichen von jm sehen); A kad raszty sakos turis akis | ausis | runkas ir kitus sunarius žmogaus (iž ma oczẏ | vszy | ręce…) SP 196₁₇; Ponas… sakos nekenczes moxu ir sluszbu žmogišku MT LĮ XXIV₁₅; b) priežastis | kurios (327) regis essu priešingos (ktore śię zdadzą byč przeciwne) SP 327–8; Asch… pasizištis essąs kaltas MT 143₁₂; tos swodis… regisi essu mažos (śię zdadzą byč małe) SP I 315₂; Zinaus essąs griesznas KN 55₂₃; Nesą ghys sakiesi essas Sunumi Diewa VEE 208₂₄. В современном языке такие конструкции составляют подавляющее большинство всех случаев употребления VD. По-видимому, стабилизация порядка слов в конструкции VD в период письменной традиции происходила именно в этом направлении. Именная часть VD может оставаться невыраженной в самой конструкции: подразумеваться по форме глагола 1-го или 2-го лица, быть названной ранее в том же предложении либо быть ясной из контекста или ситуации. Nes vżu akiu budamas gali sakitis dirbis SP I 328; Gulkes ont Patalo tawa, ir dekes sergans BrB II Сам 13, 5 (mach dich kranck); Nes welmies numiręs, nei giwas BrB Тов 3, 6 (ich wil viel lieber tod sein | denn leben); tikimes tikį DP 291₄₄ (mniemamy że wierzymy W 486); Musu ghis Issijłga | Sakesi jau Trokschtas BrGD LXVIII Учитывая обычную препозицию субъекта по отношению к глаголу и абсолютное преобладание модели VNP, такие конструкции условно можно считать вариантами этой модели. 2.2.3.2. Позиционная модель NPV представлена в старых письменных памятниках примерно 20 примерами. Эта модель построена по принципу OV: глагольный компонент, организующий структуру всей конструкции, стоит в конце, например: Ir passirodei ant tu, kurie drąsės esa tikieiosi BrB Прем 12, 17 (die sich keck wusten); idant meilu essus pasiroditu (aby śię wdzięcznym stawił) SP I 37₂₁; nameatuose sawa budama | pagimdisianti tikieiosi SE 18₁₇; nūg wissą swietą paleista santi regessi MT 45₈₁₂; Kacz nenoris taw reggėsi | Sziradis tenesibijos’ RG 375₁₈. Особенно примечателен пример из предисловия к оригинальному анонимному катехизису 1605 г., где после глагола следует ещё и объект, зависящий от причастного компонента: Atāio ausiump mano ne wieno žodtey, kurie neyszmānu sākos Cathechismo perguldito, nuog… Daukszos AK I 11₂. Если исключить около трети примеров, в которых порядок NPV полностью соответствует оригиналам, использованным переводчиками (например, в «Постилле» М. Даукши), то в остальных не видно, чтобы на такое инверсное расположение членов конструкции повлияли особенности контекста или структуры самого предложения (как в соответствующих конструкциях GD, ср. автор 1973: 172). Возможно, это остатки ранее продуктивной модели с конечной позицией глагола. В более поздних письменных памятниках и в современном языке они встречаются лишь как исключение (ср.: Iš didelės baimės ir rūpesčių pasenęs pasimačiau Tat. (LŽK VII 919). 2.2.3.3. Модель VNP основана на перемещении глагола перед субъектом в именительном падеже (то есть на порядке VS). Она непродуктивна (всего около дюжины примеров) и чаще 24 встречается только в конструкциях с причастиями настоящего времени страдательного залога, например: если хочется, человек выслушивается в молитве BrP II 101; хотелось Богу быть познанным и услышанным MT LI XXVII₂₃. Следует отметить, что и конструкции с norėti в GD гораздо чаще имеют инверсионный порядок; однако в них именной член, напротив, выносится перед глаголом (там обычен порядок NVP), ср. авт. 1973: 176. В остальных случаях, за исключением примеров, объясняемых влиянием оригинала, такой порядок слов обусловлен необходимостью инверсионно выдвинуть глагол на первое место и связать его с предшествующим контекстом, например: Грамота… говорит… что он — вечный верховный священник… и других таких священников грамота не признаёт MT (PM) 18ₐ₁₈; И тогда говорится, что Иоанн S видел, как идут в ад (павирада Jan S. же | widzial) SP II 42₁₅. Иногда между V и N вклинивается также препозитивный объект причастия, например: Хотя и кажется, что и это Господь не когда-нибудь совершит (zda się Pan | že y to nie kiedy vczynil) SP II 41, то есть здесь также наблюдаем сходное препонирование объекта причастия, как и в модели NVP. В современном языке модель VNP также используется в инверсионном порядке: стилистически маркированном или обусловленном контекстом, например: Хвастается лиса, что поймала зайца, а собаки уже за хвосты хватают PP 340; казалось, что она была сестрой первенца Jurgis Irk 85; Пётр вспомнил, что видел Марцике, разыскивая лошадей ŽemR II 162; Он заявил, что является богатым князем KrėvSP 252. 2.2.3.4. В модели VNP, где причастие занимает препозитивное положение по отношению к имени, не свойственное полупредикативным конструкциям, в старых письменных памятниках обнаружено лишь несколько отдельных примеров: Не спасётся злое творивший человек Mž 446₁₃; Из каких слов заключают, что сила отнята у бесов (die sie wiedzieć / že iest moc odieta Dyabłu) SP II 71. Теоретически возможные модели PNV и PVN (также с препозицией причастия относительно имени) в исследованных текстах не засвидетельствованы. Крайне редка и двучленная модель безличной конструкции VP (например: И находится таковым BrB V Moz 22, 28 — vnd findet sich also), ср. соответствующие конструкции винительного падежа с полупричастием Ибо знаешь, что всегда так было BrB Job 20, 4 (см. авт. 1968: 197). Итак, порядок членов VD в старых письменных памятниках основан на общих закономерностях порядка слов в литовском языке, прежде всего на преобладающей модели SVO и постпозиции полупредикативных причастий относительно имени (местоимения). Вместе с тем в этой конструкции заметны и следы модели OV, а именно тенденция в определённых случаях употреблять объект перед причастием, а иногда и переносить сам глагол в конец конструкции. Таблица 3 Порядок членов конструкции именительного падежа с причастием в XVI—XVIII вв. Позиционная модель Количество конструкций % NVP 460 92,3 NPV 20 4,1 VNP 14 2,6 VPN 3 0,7 VP 1 0,3 3. ПРОБЛЕМА ПРОИСХОЖДЕНИЯ КОНСТРУКЦИИ NOMINATIVUS CUM PARTICIPIO Изучением образования VD начали заниматься ещё в конце прошлого века, и с тех пор этот вопрос неоднократно рассматривался и обсуждался. Он не вполне выяснен и до сих пор. Хотя VD встречается и в других родственных языках, однако в литовском и латышском языках 13 Совершенно так же RG 89₁₄. 25 Данные здесь имеют особое значение, поскольку в этих языках VD — живое явление, хорошо сохранившееся до наших дней; его соотношение с другими синтаксическими средствами и его употребление можно непосредственно наблюдать, а его историю на протяжении нескольких столетий письменной традиции — документировать с помощью несомненно аутентичных фактов. Особенности строения и развития VD в литовском языке помогают лучше понять происхождение соответствующих конструкций в других языках, и наоборот. Поэтому, рассмотрев строение VD в современном языке и в старых письменных памятниках, целесообразно обратить внимание на его соотношение с соответствующими конструкциями других родственных языков. 3.2. Именительный падеж с причастием в балтийских и славянских языках 3.1.1. Латышский VD также образуется с причастиями формантов *ant > uot, us, m и t, особенно действительными. Главным членом конструкции также выступают глаголы тех же семантических групп, обозначающие физическое и психическое восприятие (например: redzēties, rasties, zinoties, (ie)domāties), желание (например: vēlēties), передачу информации (например: sacīties, teikties), эмоциональное и притворное состояние (например: priecāties, cerēties, šķisties, izlikties, lielīties) и т. д. Хорошо совпадают также отношения этих глаголов с определёнными формами причастий и их распределение внутри конструкции. Как и в литовском языке, причастия прошедшего времени действительного залога с us здесь ещё могут сочетаться с глаголами, выражающими волевое усилие (особенно с их отрицательными формами), например: neciešu nesacij(u)se, nevaru nesnauduse, nevar atturēties nenēmīs Endzelīns 1951: 1015, тогда как причастия настоящего времени пассивного залога с формантом m сочетаются с глаголами, выражающими желание, ожидание и т. п., например: nauda gribas skaitāma, gaidu tauta pieceļama ib. 997. Последние конструкции (с gribēties, gaidīt) засвидетельствованы в латышском языке уже в древних памятниках (встречаются в сочинениях Глюка, Манселиуса и др.; ср. Ta ne gribb dseedinajama Glück Jer 15, 18; ghaida Weesis meelojams Manz. L. P. I, 529, см. P. Schmidts 1908: 34) и часто употребляются в народных песнях. Следует отметить, что и древние литовские письменные памятники, как заметил уже К. Буга (1922: 93), свидетельствуют о широком распространении таких конструкций с причастиями на m1; и сейчас они употребляются не только в Жемайтии, но и во многих местах Центральной и Восточной Литвы (Sirtautas 1965: 31). Особенно примечательно соответствие таких конструкций, ныне уже исчезающих, но некогда широко употреблявшихся в обоих языках. В целом всё сказанное о внутренней структуре литовского VD (1. 2) применимо и к латышскому языку. Совпадая по синтаксическому строению, литовские и латышские VD во многих случаях имеют одинаковое лексическое выражение, то есть состоят из семантически и этимологически тождественных лексем: ср. zinuos tēva klausījuse ME IV 722 — žinokis tėvo neklauses ŠĮ (LTR); sakas dzirdējis ME III 603 — sakos girdėjęs tą malodiją Ssk; vēlējās nepīnusī Schmidts 1908: 34 — bevelýčian nepyvnus Sd и т. д. Всё это наглядно свидетельствует об общем происхождении литовского и латышского VD. Различия между этими языками связаны с более поздним развитием конструкции и относятся к сравнительно недавнему прошлому. Главное из них состоит в том, что в латышском VD широко употребляются неизменяемые формы причастий, постепенно вытесняющие причастия в именительном падеже. Например, наряду с преобладающим в старых письменных памятниках именительным падежом причастий на *nt, например у Манселиуса: škietās… tuvi esuoši, apzinuos pareizi daruots Endzelīns 1951: 1009, распространяется соответствующая неизменяемая форма, например: škita pili būvējuot ib. 1013 zinājuos nemākuot BW 7327 (ME IV 722). Однако и она, в свою очередь, вытесняется всё более распространяющейся в VD неизменяемой формой причастия настоящего времени пассивного залога с -m (J. Bergmane MLLVG 26–27), которая могла проникнуть сюда лишь после того, как укоренилась в конструкции GD (Endzelīns 1951: 1002), ср. likuos nieku nemākam (Endzelīns ib.). В академической грамматике латышского языка при рассмотрении словосочетаний типа VD современного языка приводится уже лишь несколько примеров с причастиями в именительном падеже на us, 1 Помимо сочинений Й. Бреткуна и С. Вайшнора, представляющих западноаукштайтский и жемайтский диалекты, они встречаются также в «Постилле» М. Даукши (например: to del’ noris wadinami giaradieomis DP 497₂₆ — checą byc zwāni W 838), а также в «Сумме Евангелий» (Ne laukis prāszomās meldžiāmas 168₁₅). 26 а все остальные — с неизменяемыми формами (А. Бергмане MLLVG 23 и сл.). Таким образом, латышский VD, по своей исходной структуре соответствующий литовскому, представляет несколько более поздний этап развития полупредикативных конструкций, когда процессы замены балтийских склоняемых форм причастий неизменяемыми и нивелировки их разрядов уже продвинулись дальше. 3.1.2. В древнепрусском языке VD, по-видимому, также употреблялся. Об этом свидетельствует предложение из «Энхиридиона» 1561 г. (III катехизиса): Pirsdau Deiwan turridi wissans Grikans sien skellants dātunsi 177₁₇–₁₈ – Für Gott sol man aller Sünden sich schuldig geben 176₁₇–₈ (Mažiulis 1966)². Возвратная форма глагола dāt (dātwei) здесь употреблена в значении «признаваться» и связана с номинативом причастия skellants совершенно так же, как в литовских конструкциях типа duodasi kaltas. Причастие skellānts можно считать усеченной формой Nom. plur., т. е. < *skelāntes (см. об этом Endzelīns 1943: 249), однако смысл немецкого текста позволяет понимать его и как Nom. sing. обобщенного значения, ср. лит. skelįs (от skelėti). Наряду с возвратным инфинитивом dātunsi аккузатив ортотонического возвратного местоимения употреблен плеонастически, вероятно, под влиянием немецкого языка (ср. Jakulienė 1969: 40), хотя здесь можно усмотреть и определенную аналогию с «двойными возвратными» формами литовских глаголов: pasimestis, prisipažintis и т. п., см. 4.4. Впрочем, здесь мы имеем соответствие таким литовским VD, как sakosi (prisipažįsta) skelįs. Все это позволяет считать VD конструкцией общего балтийского происхождения. В литовских письменных памятниках XVI–XVII вв. конструкциями типа duodasi kaltas переводятся соответствующие немецкие (su sich geben) или польские (su dać się) выражения, например: dūmiesi kaltas mana grieku VE 69₁₉; dūmies iz wisso kaltas DK 131₁₈ (daįe sįe... winien DK₁ 122); dūmies kaltas AK 160; tēdałis kaltas DK 125₁₃ (niechay sįe da winien DK₁ 118)³; turėtų duotis kaltos DK 115₁₀ (by sįe miały winne-mi dawać DK₁ 112)⁴; impudus… nusideimosna niesidave kaltas (nie dawał sįe winnym) SP 75, 2; idant vž tay dutotus kaltās (aby sįe żadne dewał winien) PK LVII; Diukites Diewų kalti KN 5, 12; duosios | kaltās KN 36₂₆⁵. 3.1.3. В древних памятниках славянских языков возвратные формы глаголов физического и психического восприятия, передачи информации, выражения эмоционального состояния и притворства вместе с причастиями также образуют конструкцию, соответствующую балтийскому VD⁶. В старославянском языке в нее входят действительные причастия с суффиксами *-nt и *-us, зависимые от глаголов javiti sę, mьněti sę, obrěsti sę, slyšati sę, tvoriti sę и т. п., например: slьšaše sę… glagole Supr 162₁₈–₁₉; da obrěstemo sę prědъ toboju ugọždъše Euch 17₁₈–₂₀ (Večerka 1961: 65). По семантике глаголов и формам действительных причастий древнеславянский VD полностью соответствует балтийским конструкциям. Совпадает и их внутренняя структура: модель, рассмотренная в 1.2., применима и к славянским языкам. Здесь также употребляются конструкции с причастными связками, например: tvoręšte sę pravedъnici sъše Luk 20, 20 (Havránek 1928: 158, Růžička 1963: 191–2). Тем не менее лексический состав форм, образующих славянскую номинативную конструкцию, и сфера их употребления значительно уже. Совершенно не отмечены характерные для балтийских языков VD с глаголами, выражающими волевые усилия, желание и ожидание; весьма редки, спорадичны случаи с причастиями на суффикс *mo, например: veděaše… iskušaemъ Luk 4₁–₂ (τεσσεράκοντα πειραζόμενος), которые могли возникнуть под влиянием греческого языка (Růžička ib. 201); на низкую продуктивность таких конструкций в древнерусском языке уже указывал Потебня (1958: 159). Однако славянский характер самой конструкции, ее автохтонность не вызывает сомнений: это подтверждает ее тесная связь с GD, употребляющимся после тех же (только невозвратных) глаголов и образуемым с причастиями тех же суффиксов 2 Или 43₂₃–₄ и 42₂₁–₂ по Trautmann 1910. 3 T. p. DK 121₁₁; 123₁₅; 128₁₇; 130₁₂. 4 Panašių DK 119₁₇. 5 Иногда вместо именительного падежа здесь употребляются также формы творительного падежа, например: iš ko turėtus (115) káltais dūtis DK 115–6 (sįe winni dác mieli DK₁ 112); duomisi kaltu iz septiniu grieku Ev 219₁. 6 Apie slavų kalbų VD žr. Потебня 1958: 156 tt.; Jagić 1900: 62; Vondrák 1928: 406; Gebauer 1929: 597 tt.; Havránek 1928: 156–61; 181; 1963: 51–2, 61; Ломтев 1956: 141; Večerka 1961: 65–6; Růžička 1963: 191 tt., 194, 201–2; Борковский-Кузнецов 1965: 377. 27 (ср. Večerka 1961: 66), сопоставление с греческими оригиналами, где в соответствующих местах часто употребляются инфинитивные конструкции (Večerka ib; Ružička ib. 191 сл.), а также соответствия в других славянских языках в древнейшие зафиксированные периоды их развития (особенно в древнерусском и чешском языках). В них VD чаще всего образуется с глаголами, являющимися рефлексами упомянутых древнеславянских лексем (особенно vid-, obrět, tvor-, mьn-); сходное положение наблюдается и в древнесербском, древнехорватском, древнесловенском и древнепольском языках (см. Jagić 1900: 62; Havránek 1928: 158 сл. с лит.). Примечательно, что в некоторых из них отмечаются также тенденции к более широкому употреблению этой конструкции. Так, в древнерусском языке VD встречается и с глаголами, обозначающими эмоциональное состояние: довольны, радоватися, сожалитися и т. п., например: сожалимси отослав сына Ип. 190; не убоящаяся князя два умыще Лавр. 160 (Потебня 1958: 157). Учитывая общность внутренней структуры и внешней формы (глагольных лексем, причастных суффиксов), а также балтийские соответствия, почти несомненно, что синтаксическая модель VD является праславянской. Однако в древнейших памятниках славянских языков VD, по-видимому, уже фиксировались в период упадка и в отдельных случаях несколько активизировались под влиянием греческих образцов. По разнообразию форм и широте употребления они не сравнимы с соответствующими конструкциями балтийских языков, а позднее во многих славянских языках полностью исчезают, заменяясь придаточными изъяснительными предложениями, инфинитивными конструкциями или сочетаниями с инструменталисом. Поскольку литовский язык на протяжении всего периода письменной традиции вплоть до наших дней лучше всего сохранял синтаксическое строение VD, его данные имеют большое значение и для объяснения генезиса соответствующих славянских конструкций. 3.2. Д в е г и п о т е з ы Относительно происхождения VD в балтийских и славянских языках выдвинуты две различные гипотезы. 3.2.1. Первая из них непосредственно выводит VD из GD. Именно так строение латышского VD объяснял уже A. Bielenstein (1863: 265—6). VD с причастиями, например šie teicās labi strādājoši, как и соответствующие конструкции с прилагательными, например viņš teicās bagāts, он считал образованными из глагола, его объекта, выраженного возвратной частицей, и именного предиката. Последний получил форму номинатива вместо аккузатива (ср. лат. dixit se divitem) под влиянием номинатива субъекта (аттракция). Сходным образом A. Bielenstein объяснял и форму номинатива местоимения pats при возвратных глаголах, например apskaties pats (ib. 266). Эту точку зрения, подвергнутую резкой критике A. Potebnia еще в конце прошлого века (1958: 167), позднее развил и дополнил новыми аргументами E. Tangl (1928: 48 сл.). Он утверждал, что возвратная частица первоначально употреблялась в конструкции литовского GD в значении аккузатива; позднее, после утраты этого значения, причастие стали согласовывать с номинативом субъекта. Таким образом, из GD žinojo si (= save) atėjusį возникло VD žinojosi atėjęs. VD с глаголами, в которых возвратная частица не имеет значения аккузатива, E. Tangl считал возникшими позднее. Более поздними он считал также VD с невозвратными глаголами (sakė atėjęs, manė grįšiąs и т. п.). Разделяя точку зрения E. Tangl на происхождение литовского VD от GD с возвратными местоимениями, I. Marvan (1962; 1969: 18) распространил ее и на славянские языки. Такое направление развития этих конструкций он интерпретировал как общую черту балтийских и славянских языков, обусловленную генетической связью их синтаксических систем. Согласно этой гипотезе, VD следует считать сравнительно новой конструкцией, возникшей в балтийских и славянских языках после того, как энклитические возвратные местоимения утратили значение аккузатива. 3.2.2. Вторую точку зрения наиболее ясно изложил A. Potebnia (Потебня 1958: 156—67). VD в балтийских и славянских языках он считал разновидностью «второго номинатива», существовавшей с древних времен и неотделимой от соответствующих конструкций с невозвратными непереходными глаголами. По Потебне, твориться ида — такое же составное сказуемое, как и останется творя (ib. 167), ср. лит. dedasi bemiegas и liko bemiegas. Возвратная частица в таких высказываниях не имеет объектного значения и представляет собой чистый «показатель медиальности». Поэтому форма номинатива причастия в конструкции VD вполне закономерно согласуется с субъектом, как и в лат. nemo doctus nascitur. Конструкции VD с возвратными 28 и невозвратными глаголами Потебня приводит наряду с такими конструкциями, как латыш. palika kauts (163), лит. pasiliko bestovis (161), древнерус. самъ пребылъ еси с тѣлъ (157). B. Havránek (1928: 160; 181) также полагает, что предикативный номинатив в конструкциях балтийских и славянских языков типа VD может быть очень древним, восходящим к номинальному предложению (как в предложении [Симонъ волхъ] u сам премѣня- шется, ово старъ, ово молодъ), а слияние возвратного местоимения с глаголом помогло ему сохранить свою форму и не превратиться в аккузатив. Многие другие исследователи обычно относят балтийские и славянские VD к той же группе, что и случаи предикативного номинатива при глаголах со значением «казаться», «оставаться» и т. п.⁸ 3.2.3. Если говорить о происхождении VD в целом, не связывая его с определенным периодом эволюции синтаксической системы, эти гипотезы кажутся диаметрально противоположными, и по их поводу не раз велась полемика (ср. Потебня 1958: 167; Tangl 1928: 48). С точки зрения относительной хронологии это противопоставление лишь условно. Если выделить отдельные этапы развития грамматических оппозиций и синтаксических связей и попытаться определить место VD на каждом из них, можно заметить, что обе точки зрения относятся к разным этапам генезиса и истории этой конструкции и отчасти дополняют друг друга. 3.3. Отношения с другими конструкциями предикативного определения 3.3.1. Взгляд А. Потебни может быть применён к древнейшему этапу истории VD, восходящему ко времени индоевропейской общности. По синтаксическим отношениям между членами во внешней структуре VD полностью соответствует конструкциям предикативного определения (адъюнкта) с прилагательными, зависящими главным образом от таких глаголов, обозначающих состояния и их изменение, как сидеть, лежать, стоять, идти, бежать, подниматься, падать, рождаться, умирать, расти, жить и т. п., например: человек сидит сердитый, лежит распростёртый, стоит грязный, бежит пьяный, спит счастливый, растёт большой, рождается калекой, умирает старым, живёт богатым; гораздо реже (обычно в фольклоре) — с существительными: cūnelis užaugo darbininkas LTR; jis… apsisuko ir išlindo plunks kąreivis LTT 322 (Valeckienė 1967: 99); ãnas jau gimė ligonis Rk. Ясные параллели этим конструкциям имеются во всех группах индоевропейских языков, начиная с древнейших памятников, ср.: с. сл. padǫ ničb (Miklosich 1874: 16), slěpǫ rodi (ib. 136); др.-рус. стояще крѣпокъ Лавр. 82, паде мертвъ Лавр. 78; ide п’ишъ Ип. 438 (Потебня 1958: 168 tt.; Ломтев 1956: 142; Мельничук 1966: 133 tt.; Борковский 1968: 6; Стрингчак 1960: 67); гот. (þiumagus) ligip uslipa «(слуга) лежит больной», «galaib gaurs «ушёл печальный» (Гухман 1958: 222; о других германских языках Wilmanns 1909: 666 – 7; Behaghel 1924: 383 tt. 409 tt.); лат. felix vivas (Schmalz-Hofmann 1928: 467), др.-инд. (savitā) ’sthād ūrdvāh «стал прямо стоящим», гр. στῆ δ’ ὀρθός «то же» (Brugmann 1925: 93; 1911: 664 tt.; Delbrück 1888: 78; 1893: 453 su lit.; Савченко 1974: 339) и т. п. Вследствие двояких синтаксических отношений имени такие конструкции нестабильны, и со временем во многих индоевропейских языках их структура перестраивается: имя, выступающее в роли предикативного определения, теснее примыкает к глаголу, получает форму зависимого от него падежа (например, инструменталя в славянских языках) или, утратив согласование, адвербиализуется (в германских и романских языках). Древность конструкций предикативного определения не вызывает сомнений: со времён Б. Дельбрюка (1893: 393—4, 453 tt.) и А. Мейе (1934: 359—60) и до последних обобщающих обзоров сравнительного синтаксиса (например, Lehmann 1974: 42 tt.; Савченко 1974: 340) они считаются праиндоевропейскими. Многие исследователи полагают, что они возникли в результате контаминации архаических именных предложений с глагольными 7 Beje, kitoje vietoje (1928: 161) B. Havránekas nurodo, kad predikatinio atributo ir subjekto derinimas kai kur gali būti ir antrinės kilmės, t. y. iš divitem se facit tipo konstrukcijų. 8 Ср. Miklosich 1868—74 IV: 344—5, 822 tt.; Jagić 1900: §§ 27, 34; Endzelīns 1951: 553, 997, 1013—4; о других индоевропейских языках Brugmann 1897—1916 II²: 2: 643 tt.; Delbrück 1893—1900 I: 393—4. Е. Френкель (1928: 16 tt.) также относит VD к другим случаям предикативного номинатива, однако в работе 1947: 102 считает возможным и предположение Е. Тангля. 29 с глагольными (вербальными)9. Например, лат. perii miser Plt. Amph. 1039 выводится из предложений (ego) perii, (ego) miser (Schmalz-Hofmann 1928: 467–8); чеш. bratr leží nemocen — из bratr nemocen, leží (Zubatý ib.; Trávníček 1956: 123). Такой путь развития вполне возможен; его подтверждает и трансформационная деривация: предикативное определение выводится из именного предложения, включённого в состав глагольного предложения10, то есть (ego) perii + (ego sum) miser ⇒ (ego) perii miser. Однако этот процесс, по-видимому, относится к очень далёким временам языковой истории, и к концу существования индоевропейской общности многие конструкции предикативного определения уже должны были сформироваться в синтаксические единицы. 3.3.2. Исторически неотделимы от упомянутых случаев предикативного определения и соответствующие высказывания с такими самостоятельно не употребляющимися глаголами, как лит. at(iš)rodyti, likti, tapti, virsti. В литовском языке с ними употребляются именительные падежи как существительных, так и прилагательных и местоимений, например: jis... senas ir atrodo KrėvP 197; aš našlė likau Skr; liko vienas Kp; neliks skolingas Jnš; brolis tapo lobingas; Jonelis pavirto kiškis LTR11; подобным образом и в других индоевропейских языках, см. Brugmann 1911: 644; 1925: 93 tt. Синтаксическую и семантическую нестабильность глагола в конструкции предикативного определения, его колебания между «полнозначными» глаголами и синтаксическими связками убедительно показал уже Б. Дельбрюк (1900: 12 tt.). Соединяясь в единую конструкцию с именем, глагол склонен утрачивать самостоятельность, сближаясь со связкой. Так, из глаголов корня *bheu/*bhū, некогда означавших «расти, процветать» (Pokorny 1959: 146 tt.), через промежуточное значение «подниматься, становиться» во многих индоевропейских языках, в том числе и в литовском, образовались связки прошедшего и будущего времени; глагол корня *ues, ещё сохранявший в древнеиндийском конкретное значение «оставаться, ночевать, (по)жить где-либо» (ср. др.-инд. vásati «живет, ночует»), в германских языках уже в древнейших памятниках употребляется как чистая связка, чередуясь с формами корней *es и *bhū. Весьма вероятно, что и глагол корня *es, употреблявшийся в качестве связки, вероятно, уже во времена индоевропейской общности, прошёл сходный путь развития: от более конкретного лексического значения и самостоятельного употребления через конструкции предикативного определения к показателю абстрактного синтаксического отношения12. В таком случае употребление этого глагола в значении «существовать, жить» (ср. лит. aš gerai esu Jrb; kaip ėstite? Lp (LKŽ I, 1213–4)), отмечаемое во многих родственных языках, следует считать архаизмом. Противоположная точка зрения, согласно которой связочное (то есть почти копулятивное) значение *es является первичным (Савченко 1974: 332–3), основывается на его преобладании в древних памятниках индоевропейских языков (например, в эпосах Гомера) и семантических аргументах13, однако с трудом согласуется с этимологией других глаголов, превратившихся в связки, и общей тенденцией развития, выявляющейся в индоевропейских языках: абстрагированием значения глаголов, употребляющихся при предикативном определении, и его грамматикализацией. Такие различные с точки зрения современного языка конструкции, как отец был сердит («чистая» связка), остался беспокойным («нечистая» связка), жил счастливый (предикативное определение, ср. Valeckienė 1967: 108–9), отражают разные степени этой грамматикализации и, по-видимому, имеют одну и ту же генетическую основу. 3.3.3. Подобно именительному падежу, предикативное определение в индоевропейских языках сочеталось также и с другими зависимыми от глагола падежами: дательным, винительным, творительным, местным. Из-за сложной синтаксической структуры эти конструкции— 9 Ср. Zubatý (1954: 126 tt.; Meillet 1934: 359 tt.; Meillet – Vendryes 1952: 596; Trávníček 1956: 123 tt., 179 tt.; Bauer 1958: 108 tt. и др. 10 Об интерпретации предложений с предикативным определением с точки зрения трансформационной грамматики ср. Harris 1964: 180–1; Růžička 1966: 56 tt.; Križková 1968: 106–7; Бархударов 1973: 59–60; Schwartz 1968: 757–8. 11См. также Jablonskis 1957: 455 tt.; Fraenkel 1928: 12 tt.; 1926: 88 tt.; Balkevičius 1963: 106 tt.; Valeckienė 1967: 108 tt. 12О первоначальном конкретном значении существования глагола *es и его отношении к связке см. Delbrück 1900: 13–14; Brugmann 1904: 627; 1925: 72 tt.; Meillet 1906–8: 23–6; Benveniste 1950: 28 tt.; 1960: 114 tt. (= Бенвенист 1974: 175 tt.; 203 tt., см. также примечания J. Stepanovo на с. 433, 435 с лит.); Иванов 1965: 266 tt. 13 Pvz., Ch. Kahn (1973) aiškina „gyventi“, „tapti“ reikšmes kaip pirminės „būti“ reikšmės eksplikacijas, sudarytas iš „būti“ + semantinis operatorius. 30 ции изначально также были склонны к изменениям; процессы их адвербиализации и абсолютизации отмечаются уже в древнейших памятниках индоевропейских языков. Для развития VD важнейшими среди них являются аккузативные конструкции, соотносимые как в литовском, так и в других родственных языках с номинативными. Как номинатив обычно выступает в функции предикативного определения с глаголами состояния, так аккузатив — с глаголами, обозначающими активное действие, часто даже каузативными; ср.: (отец) сыпал зерно сухим: зерно сыпалось сухим „ рвал ткань поперёк: ткань рвалась поперёк „ мочил одежду грязной: одежда мокла грязной „ (при)делал его несчастным: он (при)делался несчастным „ ломал доску поперёк: доска ломалась поперёк Основой соотношения таких конструкций с аккузативным и номинативным предикативным определением в современном литовском языке является оппозиция переходных и непереходных глаголов. Переходными глаголами обычно выражается каузативный процесс, а соответствующими однокоренными непереходными — каузируемое состояние (Степанов 1975: 191). Однако оппозиция переходных и непереходных глаголов в литовском языке, как и в других индоевропейских языках, не является первичной, а сформировалась на основе более ранней оппозиции активных и статальных (состояния) глаголов. Основы некоторых глаголов с переходным и непереходным значением до сих пор остались недифференцированными; например, глаголы корня *leik* в литовском языке употребляются в обоих значениях (ср. Senn 1935 — 6: 73) и могут образовывать как конструкции с аккузативным, так и с номинативным предикативным определением, например: отец оставляет (оставил) сына здоровым и сын остаётся (остался) здоровым. На основе морфологической реконструкции глагольных форм балтийских и славянских языков Я. Степанов (1975: 182—97) убедительно показал, что оппозиция переходных и непереходных глаголов начала реализовываться посредством перегруппировки парадигм глаголов с различной ступенью чередования гласных: формы ступени e (ber-, vert- типа) использовались для выражения переходного, а формы ступени i (bir- virt- и т. п.) — непереходного действия. Позднее свойственное переходным глаголам значение каузации действия было усилено специальными суффиксами -inti, -enti, затем также -dinti, -dyti, а морфологическими показателями значения состояния у непереходных глаголов стали формы с инфиксом и формы основы с sta¹⁴. В тот период конструкции с аккузативным предикативным определением такого типа, как возвращает его несчастным, будит гостя пьяным, родила ребёнка калекой или пробивает растение слабым, должны были соотноситься с номинативными он возвращается несчастным, гость просыпается пьяным, ребёнок родился калекой, растение прорастает слабым и т. п. Лишь после образования возвратных глаголов показателем непереходности стала также возвратная частица. Так стало возможным соотносить конструкции делает его несчастным и он делается (= становится, превращается в) несчастным; считает его красивым и он считается (= кажется) красивым; называет его другом и он называется другом и т. п. Поскольку оппозиция переходных и непереходных глаголов к тому времени уже обозначилась, почти нет сомнений, что большинство конструкций с номинативным предикативным определением и возвратными глаголами образовывалось по модели более ранних конструкций с непереходными глаголами (становиться, превращаться, казаться и т. п.), а не от аккузативных (*делает себя несчастным, *считает себя красивым, *называет себя другом). Это подтверждается и различием семантики глаголов: делаться, казаться, называться ≠ делать себя, считать себя, называть себя; это просто непереходные корреляты соответствующих невозвратных форм (ср. Jakulienė 1967: 188). Употребление возвратных глаголов — самый поздний этап развития оппозиции переходности — непереходности и соотношения аккузативных и номинативных конструкций; этот процесс продолжается и в настоящее время. 3.3.4. Соотношение конструкций с номинативным и аккузативным предикативным определением характерно и для других индоевропейских языков уже в древнейшие периоды их развития. Мно- 14 Dėl šių kamienų intranzityvinės reikšmės susidarymo žr. Stang 1942: 131 tt.; 1966: 338 tt.; Топоров 1961: 57; Kazlauskas 1968: 316 tt. 31 гих случаях оно связано с различиями в глагольном словоизменении. Подобно тому как в литовском языке глаголы с разной ступенью чередования гласных корня и разными суффиксами, в древнеиндийском, древнегреческом, хеттском и других языках могут противопоставляться формы актива и медиопассива; ср. др.-инд. dṛmhati «делает твёрдым, упрочняет» и dṛmhate «твердеет»; várdhati «выращивает, увеличивает» и várdhate «растёт, увеличивается» (Borrow 1959: 293)¹⁵. Хотя такое непереходное значение медиума в индо-иранских языках отнюдь не является основным и проявляется лишь в противопоставлении некоторых глаголов, оно имеет реликтовый характер и многими исследователями считается более древним, чем преобладающее в этих языках значение действия, совершаемого в интересах субъекта или направленного на него (Kuryłowicz 1964: 74; Савченко 1960; 1960a: 15; Расторгуева и др. 1975: 305)¹⁶. Ещё отчётливее противопоставление переходных форм актива и непереходных форм медиопассива в древнегреческом и хеттском языках; ср. др.-греч. λείπει «оставляет» и λείπεται «остаётся»; κοιμάω «усыпляет» и κοιμάομαι «сплю»; ἀπόλλυμι «убиваю» и ἀπόλλυμαι «погибаю»¹⁷; хетт. sallanu(z)i «выращивает» и sala[n]atari «растёт»; paršiazi «ломает», paršittari «разбивается» (Friedrich 1952: 163; 178–9)¹⁸. На основе этих противопоставлений соотносятся конструкции с номинативным и аккузативным предикативным определением (номинативные — с формами медиопассива, аккузативные — с формами актива); ср.: др.-инд. saṃgrahītāro vadante «возничие (колесниц) называются» (Delbrück 1888: 104) и anyó hyám nāpām avadan «один другого называли злым» (Macdonell 1955: 304; аналогично с brū- «говорить, называть» ib. 298 и 304)¹⁹; др.-греч. Κῦρος… κράτιστος ἐνομίζετο Xen. Anab. 1, 9, 3 «Кир… считался величайшим» (Соболевский 1948:252) и μισοῦντές με ὀνομάζουσι Κακίαν Xen. Mem. 2, 1, 26 «ненавидящие меня называют (считают) Пороком» (ib. 255; Schwyzer-Debrunnner 1950: 83). Наряду с такими соотносимыми формами и конструкциями медиопассива — актива в упомянутых языках наблюдается архаичное употребление одних и тех же глагольных форм в переходном и непереходном значении (например, др.-инд. váhati «везёт, едет», др.-греч. κλίνω «наклоняет, наклоняется» и т. п.²⁰). Следовательно, противопоставление форм с переходным (объектным) и непереходным (необъектным) значением, хотя и весьма архаично, не является первичным. Исследования последних десятилетий, выявившие связь индоевропейских форм медиопассива с перфектом и хеттским спряжением на -ḫi²¹, позволили обнаружить ещё более древнее состояние, когда глаголы состояния (стативные), послужившие основой для парадигм перфекта и медиопассива во многих языках, противопоставлялись активным глаголам²². В балтийских языках это противопоставление не стало флективным, а приобрело деривационный характер²³; вероятно, позднее на его основе сформировались группы переходных и непереходных глаголов, различающиеся ступенью гласного корня, суффиксами и другими словообразовательными средствами. В том же направлении развивалась категория переходности и в германских языках. Наряду с рано исчезнувшими формами медиопассива, сохранившими отдельную парадигму и способными противопоставляться активным формам только в готском языке, ср. afdaupjaidau Mork 7, 10 «да умрёт» и (af)dauþjan «убивать, умерщвлять», inmaidjanda Kor 15, 51 15 Beje, J. Kuryłowicziaus (1964: 85 tt.) ir šių formų priešprieša laiko derivacine. 16 Связь действия с субъектом (или «значение участия субъекта») со времён Бругмана считается основным значением индоевропейского медиума (Brugmann 1916: 686 и сл.; Delbrück 1897: 425 и сл.; сходным образом и Hirt 1934 I: 203 — 5, в последнее время Lehmann 1974: 127 с лит.). 17 Подробнее об этом см. Schwyzer 1938 I: 686; Десницкая 1951; Гухман 1964: 32; Савченко 1974; 306. 18 Žr. dar Фридрих 1952a: 116 tt.; Kronasser 1956: 201 tt.; Савченко 1974: 307–8. 19 Žr. dar Speyer 1896: 30–1; Шерцль 1883: 27; Whitney 1889: 268. 20 См. Meillet 1934: 197; Delbrück 1897: 417 и сл.; Десницкая 1951: 141; Савченко 1974: 308. 21 Семантические связи индоевропейского медиопассива и перфекта установили уже J. Wackernagel (1926 I: 168) и P. Chantraine (1927: 26 и сл.); об отношении этих форм к хеттскому спряжению на -ḫi см. Stang 1932; Kuryłowicz 1932; Rosenkranz 1958; Гизани 1956: 157–8 с лит.: иначе Пельмутер 1974. 22 Žr. Kuryłowicz 1964: 56–89, ypač 61 tt., 72; Иванов 1965: 112 — 138 su lit., kur ši priešprieša siejama su rekonstruojamomis dviem fleksyvinėm formų serijomis (dėl to plg. dar Watkins 1969: 66); Савченко 1960a: 24 tt.; 1974: 306 tt., 324 tt.; Степанов 1975: 194 ir 21 išn. nurodytą lit. 23 Ср. соображения Kuryłowicz о переходе старых инфлекционных форм перфекта в деривационные в балтийских и славянских языках (1964: 81 и сл.). 32 «изменим» и inmaidian «изменять» (Гухман 1964: 41; Макаев (ред.) 1966: 262)²⁴, для этой цели здесь широко использовались основы глаголов разных классов с различной ступенью аблаута и разными суффиксами. Как и в литовском языке, непереходные формы готских глаголов с низшей ступенью аблаута противопоставлены переходным формам с высшей ступенью, например: dis-skritnan «разорваться» и diskreitnan «разорвать», ligan «лежать» и lagjan «класть», sitan «сидеть» и satjan «сажать» (Гухман 1959: 130; 1964: 72 сл.; Макаев (ред.) 1966: 169—70), ср. лит. berti — birti (см. 3.3.3.). В славянских языках значения состояния и активного действия, обычно направленного на объект, также связаны с соответствующими ступенями чередования гласных в корне глагола (например, слав. ber-: bbra-) и словообразовательными суффиксами и инфиксами (ср. формы со значением состояния с суффиксом nā-, соответствующим германскому медиально-непереходному суффиксу nō- и генетически эквивалентному литовскому инфиксу настоящего времени²⁵). Хотя эти средства здесь используются прежде всего для разграничения длительного и завершённого вида, а основным показателем непереходности служат более поздние возвратные формы, значение завершённого вида часто связано с переходностью, а длительного — с непереходностью и значением состояния (Степанов 1975а: 142). Поэтому в славянских языках словообразовательные пары глаголов длительного и завершённого вида могут служить основой для такой же корреляции номинативных и аккузативных конструкций с предикативным атрибутом, какую мы наблюдаем в литовском языке, ср.: др.-рус. ude n būti Инп. 438 (Потебня 1958: 169) и др.-бел. кого naštu в томъ… право (Борковский 1968: 117), хотя возможно и обратное соотношение видов, например: др.-слав. staše žvьrije nepostopyši Supr. 167, 15 (Miklosich 1874: 16), др.-рус. жона… стала права (Борковский 1968: 117) и диающне, кого царя поставлять Новг. I, 27 (Потебня 1958: 303)²⁶. После того как Ю. Степанов (1975: 182—195; 1975a: 140—144) установил генетическую и семантическую связь между противопоставлениями переходности: непереходности в балтийских языках и длительного: завершённого вида в славянских, становится совершенно ясно, что древнее противопоставление действия и состояния в балтийских, славянских и германских языках развивалось в одном направлении, обобщая сходные словообразовательные средства. Некоторые непереходные глаголы, служащие основой номинативных конструкций с предикативным атрибутом, являются наследниками древних глаголов состояния. 4. ЧЕРТЫ РАЗВИТИЯ КОНСТРУКЦИИ NOMINATIVUS CUM PARTICIPIO 4.1. Конструкции с фазовыми глаголами Функция предикативного атрибута (адъюнкта) — характерная сфера употребления причастий. Давно замечено, что в древности во многих индоевропейских языках причастные формы особенно часто употреблялись в конструкциях с двойными синтаксическими связями. Такое употребление обусловлено самой морфологической природой причастия, его промежуточным положением между именем и глаголом. Будучи образованы от глагольных основ, индоевропейские имена, от которых произошли причастия, по своему значению, несомненно, отличались от других имён, не способных обозначать действия и процессы. Поэтому понятно, что для обозначения действия в конструкциях с предикативным атрибутом использовались причастные формы. Значительно более широкое употребление причастий по сравнению с прилагательными или существительными отмечено в аккузативных и дативных конструкциях (автор 1962; 1974). В номинативной 24 На основе противопоставления этих форм в готском языке в некоторых случаях была возможна такая же корреляция номинативных и аккузативных конструкций с предикативным атрибутом, как в древнегреческом или древнеиндийском, ср.: Daweid ina fraujan haitip «Давид называет его господином» Лк 20, 44 и sei haitada Nazaraiþ «который называется Назаретом» Лк 1, 26 (Гухман 1958: 126, 119, 221). 25 Nosinių afiksų ingresyvinę ir medialinę-intranzityvinę funkciją Ch. Stangas (1942: 58, 270; 1966: 338) laiko bendra prabaltų ir praslavų dialektų inovacija. 26 Ср. сходную корреляцию значений состояния и действия в древнеинд. agnír hōtā ny āśidad yajñān «Агни, достойный почитания, уселся как жрец» и hōtāram agním mānuṣo ni ṣeduh «Люди посадили Агни как жреца» Delbrück 1900: 197. 3. Gramatinės kategorijos ir jų raida 33 в номинативной конструкции причастия также часто употребляются в тех случаях, когда формы существительных или прилагательных не используются. 4.1.1. Только причастные формы употребляются уже в упомянутых в 1.4 номинативных конструкциях с фазовыми глаголами, обозначающими завершение действия: перестать, прекратить, бросить, закончить (перестань пить, перестал ездить, бросил курить и т. п.). В современном языке эти конструкции образуются только причастиями прошедшего времени активного залога. Лишь изредка встречаются конструкции с причастиями настоящего времени активного залога, например: bernas nesiliovė bereikias, besiskundžias KrėvRg 152, или деепричастиями, например: arklys netliaunas eidamas Als (LKŽ VII 395); jis nepaliovė vis tą šaukdamas MLLG VI 42; подобные примеры находим уже в письменных памятниках XVI века, например: idan tsch ichsu neliuduvnse tarnai mal-kas kapodami ir wandeni neschodami BrB Joz 9, 23 (da nicht auffhören | Knechte die holtz hawen vnd Wasser tragen). Причастия настоящего времени активного залога и деепричастия здесь по своему значению ничем не отличаются от причастий прошедшего времени активного залога. Обобщение одной причастной формы со значением несовершенного вида в этих конструкциях обусловлено самой семантикой фазовых глаголов: обозначая завершение действия, глаголы перестать, закончить и т. п. тем самым предполагают, что предшествующее действие продолжалось некоторое время. Следует отметить, что в отмеченных конструкциях с причастиями настоящего времени активного залога или деепричастиями фазовые глаголы употребляются с отрицанием, то есть обозначают не завершение действия, а, напротив, подчеркивают его продолжение (на это указывает и аффикс be-, присоединенный к причастию настоящего времени активного залога). Однако вследствие упомянутого обобщения одной причастной формы и в конструкциях с отрицанием почти всегда употребляются причастия прошедшего времени активного залога, например: neliaują lyg vilkas nestaugęs LTR. За исключением liautis, все глаголы, обозначающие завершение действия, выраженного причастием, являются невозвратными. Глагол liautis с первых письменных памятников и до сих пор также употребляется в невозвратной форме, которая в номинативной конструкции имеет то же значение, например: Palauk kalbėjus (Höre ein mahl auf zu reden) BŽ 138 (ST 254); Palauk (= paliauk) su rykszte plakęs mus RG 481; paliaukite verkę Donel 106; gyvuliai liovė savo gramą gromuloje VaižgR I 77. Возвратная форма здесь, по-видимому, возникла позднее. Номинативные конструкции с причастиями прошедшего времени активного залога образуются также глаголами nutilti, nurimti, nuščiti, palsti, sustoti, perstoti, apsistoti, stabtelėti, atleisti и т. п., например: Nutilo Jonienė šaukusi ŽemR IV 464; Nurimk nesiburnojęs! An (LKŽ I 977); Moteriškosios truputį nuščiuvo klegėjusios ŽemR I 306; Žydas susilaikė ėjęs į duris KrėvRg 226; laikas, rodos, sustoja ėjęs Vrn; Šuo… apsistojo(a) kau-kęs TD r III 54; Bernai… stabtelėjo bloškę pėdus VienR V 82; grėbėjai atleido skubėję ŽemR II 331; galią paiso vaikščiojusi Jrk 86. Эти глаголы также обозначают завершение действия причастия, но могут употребляться самостоятельно и сами образовывать грамматическую основу предложения. К фазовым близки и глаголы (pa)laukti, luktelėti, например: palaukite besidžiaugusios KrėvLŽ 252; luktelėk dainavęs Všt. Точно так же причастия прошедшего времени активного залога зависят от фразеологизмов, обозначающих завершение действия, например: Susičnkp nasrus berėkus KrėvLŽ 250. Конструкции с инфинитивом соответствующего значения в таких случаях встречаются реже или почти не употребляются (например, с nurimti, apsistoti, stabtelėti). Еще отчетливее лексическая и синтаксическая самостоятельность глагола проявляется в конструкциях с глаголами движения, обозначающими возвращение. Среди них в фольклоре и диалектах наиболее часты конструкции с глаголом pareiti, например: parėjau loveles darius JD II 814; pareisi veltui buvusi Plt; parėjo žlugta velėjus Pc (см. aut. 1964: 56); реже встречаются конструкции с grįžti, ateiti, eiti, atsikelti, pabusti и т. п., например: diedas jau grįžo meškė-rijos Ign.; grįžo siuvęs S I 182; piemėnė neateina ganius Ds; jis atsikėlė klūpojęs ŠRagIT 282; tartum jis būtų pabudęs sunkiai, baigiasi sapnavęs ŠRagR III 126. В тех случаях, когда sustoti, apsistoti, stabtelėti обозначают сознательно и волевым усилием прекращаемое (или временно прерываемое) действие субъекта, им близки глаголы susi-laikyti, susivaldyti (например: Gustė susilaikė verkusi SimonNTP 128). Однако чаще всего эти глаголы сочетаются с причастием отрицательной формы, и поэтому вся конструкция выражает не прекращение действия, а, напротив, состояние, поддерживаемое усилием воли, например: vos susilaikiau nepagriuvęs DLKŽ 767; kalvis vos susivaldė netrintkelė- 34 jes per bedantę burną LKŽ V 543. Точно так же с отрицательными причастиями прошедшего времени активного залога сочетаются глаголы, обозначающие волевое воздержание, išgesti, iškentėti, nukęsti, pakęsti, ištverti, например: jei tu iškęstum tris metus nieko nešnekejęs BsMt I 115; (vargšas) tris dienas ir tris naktis ištvėręs nemiegojęs LTR; vagis... negi nukęs neėmęs Rk (LKŽ V 642)¹, ср. также глагол įtikti: aš neįtinku anam dirbęs Grg (LKŽ II 390). Если отрицание употребляется и с причастием, и с личной формой глагола, конструкция констатирует осуществление действия, обозначенного причастием, например: mergytė neiškenčia neparvirtusi gulbe LTt III 317; neiškenčia kaip vilkas nestaugęs Rz, Gs, Jrb (LKŽ V 642). Как видно из примеров, с глаголами, обозначающими волевое усилие, употребляются формы причастий как со значением несовершенного, так и совершенного вида. Точно так же, как именительные формы причастий, в безличных предложениях с фазовыми глаголами сочетаются деепричастия прошедшего времени активного залога, например: reikia kol kas luktelėti rašius VenclR III 729; sakai, nutilti plėpėjus ŠI; jau metas būtų ir juokusis nustoti (LKŽ IV 420); atsibodo giedojus ŽemR III 94; либо употребляемые безлично формы среднего рода причастий прошедшего времени активного залога, например: danguje nesilovė žaibavę LKŽ VII 395. 4.1.2. Сопоставление упомянутых примеров выявляет постепенный переход от высказываний, в которых глагол финитного значения (например: pareiti, grįžti, dėti) еще вполне самостоятелен, а причастие выражает дополнительную информацию (ср. parėjo piktas, grįžo pavargęs ir pan., см. aut. 1964: 55 и сл.), через случаи, где глагол nutilti, nurimti или подобный сохраняет семантическую самостоятельность, но уже тесно связан с причастием и обозначает завершение его действия, вплоть до конструкций с глаголами liauti(s), nustoti, превратившимися лишь в показатели финитного значения причастия. Помимо прочего, связь этих конструкций хорошо иллюстрируют и примеры из народных песен, где в совершенно одинаковых предложениях употребляются формы, обозначающие возвращение и завершение действия, ср.: Kaip aš pareisiv karčemoj’ gėręs KlvD 144 и Kaip aš paliaudusiu karčemo(j) gerus JD I 79. Почти несомненно, что все эти конструкции исторически относятся к одному структурному типу и что глаголы liauti(s), nustoti, mesti, сочетаясь с именительными формами причастий, когда-то также имели самостоятельное лексическое значение, как теперь nurimti ar pailsti. В других контекстах эти глаголы хорошо сохранили эту самостоятельность; ср. совершенно конкретное значение mesti «бросать», употребление nustoti в значении «останавливаться, прекращаться», значение liauti «проходить, утихать» LKŽ VII 396 (ср. древнепрус. aulaut „mirti“ Trautmann 1910: 307; Fraenkel 1962 I: 362 с лит.) и самостоятельное употребление, например: Šalčiai žiemos tuomet liauna JD 332 (LKŽ VII 396); liovė perkūnija RD 193 (там же) и т. п. В старых письменных памятниках liautis в значении «закончить» также употребляется без причастия или инфинитива, например: liautis: tihnai lowesi Rubeszus BrB Joz 19, 47; Manna liowies antrą dieną Joz 5, 2; noriu užsities, ir potam liausosi Teis 15, 7. Следовательно, номинативные конструкции причастий с фазовыми глаголами, вероятно, развились из высказываний с такой же внутренней структурой, как и предикативные атрибуты с глаголами sustoti, pareiti, grįžti и т. п. (см. 1.4). Основой их реконструируемой внутренней структуры также следует считать базовые предложения (глагольное и номинально-причастное), связанные тем же отношением, например: vaikas nustojo verkęs ⇐ vaikas nustojo + vaikas (buvo) verkęs. 4.1.3. Причастные конструкции с фазовыми глаголами, утратившими конкретное лексическое значение, в настоящее время обычно употребляются в фольклоре, народной речи (диалектах) и художественной литературе, опирающейся на ее особенности. В других случаях они непродуктивны и в целом вытесняются синонимичными высказываниями с инфинитивом. В письменной речи такие конструкции преобладают уже со времени древнейших памятников языка². В настоящее время конструкции с инфинитивом являются основным средством выражения фазы действия и модальности: они стилистически нейтральны и одинаково образуются как с глаголами начала действия. 1 Иногда, однако, возможны, хотя и гораздо реже, конструкции с инфинитивом, например: Ale jis negali išgest valgyt (= nevalgęs) BsP IV 7. 2Ср. примеры из Библии Й. Бреткуна: lowes prarakaut I Sam 10, 13; Netliaukesi… schaukti 7, 8; lowes pagimdti I Moz 29, 35; 30, 9; lio wes su jo kalbėti 17, 22; pamestu (pabr.) (liautumse) mane toliaus ieschkoti I Sam 27, 1 ginnies… pakarnu buti II Moz 10, 3; ginnaties, laikiti (на полях: saugoti) mana Prisakinu II Moz 16, 28. 3* 35 (начать, взяться, приняться, приступить…), а также с глаголами завершения и модальными глаголами (хотеть, мочь, быть обязанным, иметь…). Между тем причастные конструкции, употребляемые только с глаголами завершения действия и волевого продолжения, склонны превращаться в стилистически маркированный вариант некоторой части конструкций с инфинитивом. 4.1.4. Номинативные конструкции с глаголами, обозначающими завершение действия, имеют соответствия во многих родственных языках. В латышских говорах глагол nostāt сочетается с причастиями действительного залога прошедшего времени точно так же, как в литовском языке, ср. nuostāja braucis (Endzelīns 1951: 1014). В старославянском языке глаголы, обозначающие завершение действия, prěstati, skončati, употребляются с номинативами причастий действительного залога настоящего времени, например prěsta gl(agol)ę Luc 5, 4 (ἐπαύσατο λαλῶν); skonьča dobrotvorę Supr 481₂₁ (Večerka 1961: 67). Соответствующие конструкции употреблялись и в других славянских языках — древнерусском, древнечешском, — и лишь позднее причастия в них окончательно вытеснили инфинитивы, например: древнерус. не престаи моляся Лавр. 255 (Barnet 1965: 58); сконча зижа (= окончил строить) Лавр. 52 (Потебня 1958: 158); древнечеш. (рет.) čestuje nepřesta Jid 45 (Gebauer 1929: 595; Trávníček 1956: 167; Dvořák 1970: 155). Распространение в разных славянских языках (не только в переводных, но и в оригинальных текстах) и балтийские параллели не позволяют считать эти конструкции заимствованными из греческого языка, как полагали Th. Forssmannas (1877—8: 13) и A. Vaillantas (Вайан 1952: 397); после специальных исследований синтаксиса причастий в древнеславянских языках, проведённых в последние десятилетия³, их славянский характер не вызывает сомнений. С литовскими причастными конструкциями после глаголов liautis, nutilti и т. п. их сопоставляли A. Potebnia (ib. 161) и Nepokup­nas (Непокупный 1964: 135). Некоторые из них могут совпадать даже по лексическому составу, ср. древнерус. не престашемь … творя Ип. 167 (507) (Потебня 1958: 158) и вполне возможное лит. neperstoja tveriąs. Эти славянские, как и соответствующие балтийские, конструкции тесно связаны с конструкциями, зависящими от самостоятельно употребляемых глаголов, обозначающих завершение действия или его продолжение, то есть имеющих фазовое значение, например древнерус. остатии, пришти, возвратитися; пробьти, събьти и т. п.; ср. в оригинальных текстах остались сице творя («останешься так делающим», то есть не перестанешь так делать, Потебня 1958: 158); пробысть негдь (Борковский-Кузнецов 1965: 376). Ещё шире причастия употребляются после фазовых глаголов в древнегреческом языке. Конструкции с глаголами, обозначающими завершение действия (например: τελέ(ω) «исполняю, довожу до конца, заканчиваю», λήγω «останавливаю, заканчиваю», παύω «останавливаю, прекращаю, завершаю», μεθίημι «бросаю, отпускаю»), и номинативами причастий засвидетельствованы здесь уже начиная с гомеровских эпосов, например: οὐδ’ ἐπέσσε ἔφρων «не закончил размышлять» II XII 222; ὁπότε λήξειεν ἀείδων «пока не закончил бы петь» II IX 191 и т. п.⁴ С номинативами причастий в древнегреческом сочетаются и глаголы, обозначающие начало действия (также начиная с Гомера), например: ἐγὼ δ’ ἄρχον χαλεπαίνων «я же начал гневаться (= ссориться)» II II 378⁵. Эти конструкции в синтаксической системе древнегреческого языка тоже не изолированы: глаголы начала действия сочетаются с номинативами причастий так же, как глаголы со значением «пробовать», «стараться» (например: πειράω, σπεύδω), а глаголы завершения действия — как глаголы со значением «утомиться», «изнемочь» (например: κάμνω, ἀποκάμνω, ἀπαγορεύω, ср. Stahl 1907: 746—7) и даже «проснуться» (например, ἐγέρετο … εὕδων «проснулся спящим» Od. XIII 187—9 (Овсянико-Куликовский 1898: 2); между тем глаголы со значениями «пребывать», «идти» часто употребляются для подчёркивания действия причастия, например ἦκω ἀγγέλλων букв. «иду сообщив», то есть «сообщаю» (Kühner 1870: 622); μένετε ἐσθίοντες καὶ πίνοντες ≈ старослав. пребывайте. édąste i pijõste Luk 10,7 Žogr, Mar (Večerka 1961: 67). 3 В частности, Rūžicka 1963; Večerka 1961; Barnet 1965; Dvořák 1970; см. там же критику мнения A. Vaillanto. Эти конструкции считали славянскими и более ранние исследователи, ср. Потебня 1958: 156 сл.; Jagić 1900: 60 сл.; Vondrák 1912: 609. 4 Daug tokių pavyzdžių iš įvairių graikų k. raidos laikotarpių duoda R. Kühneris (1870: 618—9) ir J. M. Stahlias (1907: 745—6), žr. t. p. Schwyzer-Debrunner 1975: 393. 5 Комментируя примеры такого типа, J. M. Stahlias (ib. 744) отмечает, что причастие здесь не вполне тождественно инфинитиву: причастная конструкция описывает начало действия как определённую часть его целого. 36 В упомянутых примерах глаголы завершения и начала действия являются не только показателями определённой фазы; как и в балтийских и славянских языках, во многих случаях они сохраняют конкретные лексические значения. Например, яркую параллель с литовским языком мы видим в употреблении глагола корня *met-: имея вполне конкретное значение «отпустить, бросить (какой-либо предмет)», например μεθίημι τόξον, ἄγκυραν «бросаю стрелу, якорь», в номинативной конструкции с причастием он, как и лит. mesti, обозначает завершение действия, например: κλαύσας καὶ δυνάμενος μεθέηκεν «поплакав и погоревав, бросил» II XXIV 48 (Schwyzer-Debr runner 1975: 393); о препозиции причастий ср. bensyk ir verkusi liaudis DonR 33. Глаголы с конкретным лексическим значением сохранились и в подобных конструкциях в индоиранских языках. Например, авестийская конструкция āat tum nišhidōiš gāwāsca srāvayō apasca vanuhis yazamno, цитируемая H. Reicheltom (1909: 330), «da hobst du an (букв.: сел), die Gathas aufzusagen und die Wasser zu verehren» (ср. также Расторгуева 1975 I: 111), вполне соответствует древнерусскому примеру Святославъ … сѣде княжа (= сел княжить) ту в Переяславци Лавр. 27 (Потебня 1958: 158). Тождество структуры и семантики конструкций с фазовыми глаголами (особенно глаголами завершения действия) в языках разных индоевропейских групп, их весьма сходное место среди других номинативных конструкций и соответствующее направление развития, связанное с абстрагированием значения глаголов, ясно указывают на общую основу рассматриваемых конструкций. Эта основа, сложившаяся ещё в эпоху индоевропейского единства, — номинативные конструкции с финитивными, инхоативными или дуративными глаголами, обладающими конкретным лексическим значением. Позднее, по-видимому, уже в отдельных языковых группах, некоторые из этих глаголов специализировались на выражении завершения или (реже) начала действия, частично десемантизировались и превратились в определённые показатели фазы. Благодаря общей основе и одинаковому направлению развития этот параллельный процесс в разных языковых группах (балтийской, славянской, древнегреческой) дал весьма сходные результаты. Возводить их к праиндоевропейской эпохе не позволяют остатки конкретных (самостоятельных) лексических значений фазовых глаголов, ощущаемые во всех упомянутых языках. Кроме того, в древних индоевропейских языках отчётливо заметна тенденция выражать модальные, фазовые и другие более общие смысловые характеристики действия (семантические функторы) посредством суффиксации глаголов, а не аналитическими конструкциями с «функциональными словами» (ср. Lehmann 1974: 139 сл., 187 сл., 246). Десемантизация глагола в номинативной конструкции, его превращение в абстрактный показатель фазы действия связаны с перестройкой внутренней структуры самой конструкции. В современном литовском языке выражение brolis baigė (ar metė) gėręs синонимично выражению brolis nebegeria, тогда как внутреннее строение выражения brolis parėjo gėręs основано на соединении базовых предложений посредством копулы: brolis (buvo) gėręs + brolis parėjo. Эти конструкции различаются и синтаксическими отношениями между словами во внешней структуре: в первом случае глагол baigė ar metė требует винительного падежа, позицию которого занимает номинатив причастия; во втором случае глагол parėjo является самостоятельным. 4.2. Конструкции с глаголами эмоционального состояния 4.2.1. С действительными причастиями прошедшего времени чаще всего связываются также глаголы, выражающие эмоциональное состояние: радоваться, восхищаться, гордиться; печалиться, скорбеть, сожалеть, терзаться, ужасаться, удивляться, изумиться, стыдиться и т. п. Наиболее распространены конструкции с глаголом радоваться, например: обрадовался, избавившись от аистов Šll; радуюсь, что спас голову Rs; не радуйся, найдя, не плачь, потеряв. Образуются также конструкции с другими глаголами эмоционального состояния: Кризас и бабушка… очень восхищались тем, что дочь дождалась свадьбы DnR 67; гордится тем, что мог выворачивать пни Kp; не печалилась, потеряв его Myk-PutAŠ III142; сожалею, что пообещал дочь Jrk 133; терзается, согласившись идти Krš; удивлялся, что купил так дёшево Kps; хоть бы постыдился так лить! VaičiūnDK I 173 (см. также 1.1.1 и автор 1964:58). 37 Наряду с формами действительных причастий прошедшего времени, хотя и гораздо реже, употребляются также именительные падежи действительных причастий настоящего и будущего времени, например: а) настоящее время: радуйся, что сама имеешь кусок ŽemR II 168; (крестьяне) гордились тем, что имеют такую веру VaižgRR I 50; Девейка жалуется, что хворает CvMS 206; б) будущее время: лиса… радовалась, что будет иметь вкусный завтрак LTR; радовался, что всем языки связал и успокоил барина ŽemR III 383; он даже радовался, что сможет вытянуть ноги ŠRagrR III 63; иногда встречаются и страдательные причастия, например: Неужели вас так ругали? Alk; этот дурак радуется, что его бьют Kps. В отличие от конструкций с фазовыми глаголами, причастия здесь сохранили значения соответствующих времён. Однако действительные причастия настоящего времени в этих конструкциях активно вытесняются более новыми формами полупричастий; наряду с конструкциями типа радуйся, что получишь утвердились гораздо более продуктивные конструкции типа радуйся, получая, ср. также: не радуйся, первым жнёшь LTR; пастух досадовал, не имея возможности выгнать гусей и овец Šr (LKŽ I 201) и т. п. Как причастия, так и соотносимые с ними полупричастия могут зависеть и от словосочетаний со значением глаголов эмоционального состояния, например быть счастливым = радоваться, ср. мы были счастливы, поймав птицу CvR II 9; я счастлив, видя вас Gruš ABP 104⁶. Полупричастие, как известно, является специфическим средством выражения сопутствующего действия. Поэтому его проникновение в эти конструкции (как и в соответствующие высказывания с фазовыми глаголами, упомянутые в 4.1) ясно указывает на связь рассматриваемых конструкций с употреблением форм именительного падежа причастий для выражения сопутствующего действия. Например, во внутреннюю структуру таких высказываний, как не пожалеешь, что рано встал || вставая, входят предложения (ты) не пожалеешь и (ты) рано встал, отношение между которыми можно интерпретировать двояко. В первом случае второе предложение занимает позицию пропозиционального объекта, и конструкция будет синонимична высказыванию не пожалеешь, что рано встал. Во втором случае оба предложения будут связаны лишь отношением подчинения, и конструкция будет синонимична высказыванию когда (если, раз) рано встанешь, не пожалеешь (значения времени, условия или причины в данном случае не являются синтаксическими и зависят от контекста, см. автор 1964: 66 и далее). Аналогичные конструкции со страдательными причастиями также омонимичны, например: ворона изнемогает, когда её хвалят LTRn 285. Часто достаточно перенести причастие с зависимыми словами после глагола, чтобы превратить конструкцию, выражающую сопутствующее действие, в пропозициональный объект, ср.: женившись молодым, не пожалеешь — когда сын вырастет, он будет как братья, и не пожалеешь, что рано встал и рано женился (LK III 24). Однако и в конструкциях с постпозитивными причастиями значение сопутствующего действия часто ощущается. Особенно отчётливо оно проявляется тогда, когда конструкцию составляют невозвратные глаголы (скорбеть, сожалеть, изумиться, стенать и т. п.).⁸ 4.2.2. Хотя в настоящее время в номинативных причастных конструкциях чаще всего встречаются формы возвратных глаголов эмоционального состояния, сами они не очень древние. В диалектах, фольклоре и старых письменных источниках обнаруживаются невозвратные соответствия почти всех этих глаголов, употребляющиеся в том же значении эмоционального состояния, ср. nuėj toliau džiaugdamas Mrc (MLLG VI 66), tu nejauk iš vargšo žmogaus Lp (LKŽ III 421), didžiuoja, nedeina Jnšk (LKŽ II 494); tvardome… nosį idant ne gerėtų (= gerėtusi) kvėpimosse DP 568⁴⁵; neketu būti (…) bijoti⁶⁷ LKŽ I 567; aš gėstu J (LKŽ III 280); ko tu gąsti? J (LKŽ III 152); nesielok PK 59³; такие формы употребляются и в номинативных конструкциях, например: negailėk pametęs Nj (LKŽ III 152). Возвратная частица здесь не имеет падежного значения и, без сомнения, не может быть генетически связана с ⁶ Близки к упомянутым здесь также причастия и полупричастия, обозначающие содержание предикатов модального (чаще всего оценочного) значения, например: он виноват в том, что не потрудился вовремя найти хороших работников-помощников JabIRR II 191; я поступил нехорошо, ответив тебе Lt III 158 (возможно также отвечая), см. также автор LKG II 381. ⁷ В старых письменных источниках по образцу конструкций с фазовыми и модальными глаголами в данном случае иногда употребляется также инфинитив, например: Esch galios gwenti po akim Dukterų Heth BrB I Moz 27, 46 (Mich verdenusst zu leben). ⁸ Поэтому в сознательной речи конструкции с этими глаголами часто заменяются другими, например: Пётр Балсис с Пранаичюсом удивились, увидев на рынке то тут, то там зерно Myk-PutR VI 11; Соседи стонут, столкнувшись с бедой LKŽ VII 188. ⁹ Plačiau apie tai žr. Jakulienė 1968: 29–31, kur duota daug atitinkamų formų iš senųjų raštų. 38 dalyvinės konstrukcijos struktūra. Reikia sutikti su A. Jakuliene (1968: 14), kad ji yra tiesiog veiksmažodžio intranzityvumo papildomas rodiklis, pradėtas dėti prie emocinės būsenos veiksmažodžių jau sangrąžiniams veiksmažodžiams susiformavus ir virtus atskira morfologine formų grupe. Panašiai sangrąžos dalelytė buvo pridėta ir prie daugelio kitų intranzityvinių veiksmažodžių, pvz.: gultis, klauptis, stotis, liktis ir pan. Tokį pat procesą galima įžiūrėti ir latvių kalboje, kur greta sangrąžinių bitės, priecāties, brīnīties, smieties ir pan. formų sen. raštuose ir tarmėse dar pasitaiko ir nesangrąžinių, pvz.: Glücko siewa, bidama un drēbēdama Mork 5, 33, Mancelio sawu tēwu bistam Post III 114 (ME I 305); smejat, ļaudis, dziesminai (ib. III 906); plg. taip pat sangrąžos dalelytės pridėjimą prie kitų intranzityvinių veiksmažodžių: tupties, kustēties, sēsties, gulties, stāties etc. (Endzelins 1951: 987–8). 4.2.3. Очень похожую картину наблюдаем в славянских языках, в древнейших памятниках которых возвратные формы глаголов эмоционального состояния ещё имеют полуаналитический характер (Борковский-Кузнецов 1965: 288–9). Наряду с ними иногда ещё употребляются и соответствующие невозвратные формы, ср. др.-слав. plakati и plakati se; žaliti и sožaliti si; regati и regati se (Havránek 1928: 120 и сл.), которые почти не различаются по значению (как и ostati || ostati se ≈ лит. likti || liktis); лишь некоторые такие глаголы (например, др.-слав. ubojati se, smējati se) уже не имеют невозвратных соответствий. В номинативных конструкциях преобладают возвратные формы, например, др.-рус. сожилъся Ип. 190, не убоявся князя два имуще Лавр. 160 (Потебня 1958: 157), хотя возможны и невозвратные, например: довѣть мѫжомъ напълнивъ уши (там же). Формант возвратности, ещё сохраняющий в предложении позицию отдельного служебного слова, здесь по своей функции полностью соответствует возвратной частице в балтийских языках. То, что номинативные конструкции в балтийских и славянских языках, зависящие от глаголов эмоционального состояния, по своей природе не связаны с употреблением возвратных форм, подтверждают соответствия в других индоевропейских языках. В древнегреческом языке номинативы причастий употребляются с медиальными формами глаголов, имеющих точно такое же значение, ср. ἥσατο … πίνων «радовался, что пьёт» Od. IX 353; γέγηθας ζῶν Soph. Ph. 1021 «радуешься, что живёшь» и т. п. (Kühner 1870: 616, 619–20; Schwyzer-Debrunner 1975: 392–3). Комментируя такие примеры, J. Stahalis (1907: 737) подчёркивает исходное предикативное значение причастий (ursprünglich prädikative Bedeutung); сходным образом объясняют эти конструкции и Meillet-Vendryes (1952: 613), указывая на их промежуточный, переходный характер. Как и в соответствующих конструкциях балтийских и славянских языков, причина эмоционального состояния здесь одновременно является и его содержанием. Так же, как в литовском языке, в древнегреческом причастия (также уже у Гомера) сочетаются с глаголами со значением «удовлетворяться, насыщаться», например: ἔσθει τέρπεσθαι ἐς ἀλλήλους ὁρῶντες букв. «когда удовлетворились (насытились), видя друг друга» Il. XXIV 633¹⁰ (Schwyzer-Debrunner там же, 393). В древнеиндийском языке номинативы причастий с глаголами, образованными от корней со значениями lajj- «стыдиться», nand- «радоваться» и т. п., обозначают основание соответствующих аффектов, точно так же, как в литовском или древнеславянском языках, ср.: na lajajasa evam bruvāṇaḥ «не стыдно тебе так говорить?» Pañc. II, 15, 17; nananduh siddhahāryāḥ «радовались, что осуществили намерение» Kathās. 20, 99 (Speyer 1886: 373; 1896: 63). Даже в латинском языке, где употребление причастий значительно уже, при глаголе gaudeo «радуюсь» иногда встречается номинатив причастия, например: gaudent perfusi sanguine fratrum Verg. Georg. 2, 510 «радуются, обагрившись кровью братьев» (Schmalz-Hofmann 1927: 589). Всё это позволяет предположить, что номинативные конструкции с глаголами эмоционального состояния основаны на залоговом значении этих глаголов и полупредикативном употреблении глагольных имён (впоследствии ставших причастиями sensu stricto), корни которого уходят во времена индоевропейской общности. Распространение возвратных форм в балтийских и славянских языках здесь, несомненно, представляет собой более позднее параллельное явление. Примеры с глаголами эмоционального состояния важны для рассмотрения генезиса VD тем, 10 Ср. перевод J. Ralys и др.: «Когда вдоволь насмотрелись они друг на друга оба» (Homeras 1962: 522). 39 поскольку в них наглядно проявляется связующее звено между номинативными аппозитивными конструкциями и более централизованными соединениями типа VD, в которых причастие представляет собой пропозициональный объект, зависимый от глагола. 4.3. Конструкции с глаголами восприятия и передачи информации 4.3.1. В конструкциях с глаголами восприятия, мышления и передачи информации причастие или группа слов с причастием выражает содержание глагола. Такие VD, как уже упоминалось, чаще всего образуются с возвратными глаголами. Некоторые исследователи считают конструкции с невозвратными формами более поздними (Tangl 1928: 50; Марьян 1962: 36). Однако есть основания полагать, что причастия связывались с глаголами и этих значений с незапамятных времён, ещё до образования возвратных форм. В жемайтском и западноаукштайтском диалектах невозвратные глаголы восприятия, мышления и особенно передачи информации в отдельных случаях могут образовывать VD так же, как возвратные: наряду с brolis sakos atėjęs говорится и ir brolis sako atėjęs11. В текстах XVI–XVII вв. встречается около 40 примеров VD с невозвратными формами глагола (около 9%). В северо-восточной Литве в настоящее время VD образуются почти исключительно с невозвратными глаголами¹². Здесь номинативные конструкции с причастием неразрывно связаны с часто употребляющимся после тех же глаголов косвенным наклонением, которое, в свою очередь, основано на древнем предикативном употреблении причастий (авт. 1970: 6–12; 1977: 18 и сл.). Трудно поверить, что все восточноаукштайтские VD с невозвратными формами являются новообразованиями, тем более что в других случаях в этих диалектах возвратные глаголы широко распространены и даже вытесняют из употребления соответствующие невозвратные формы (ср. kyla – keliasi, virsta – verčiasi, kinta – keičiasi и т. п.). Кроме того, если считать VD с невозвратными глаголами восприятия и передачи информации новообразованиями, их пришлось бы строго отграничить от VD с глаголами эмоционального состояния, хотя близость их синтаксических структур очевидна. VD с невозвратными формами (наряду с возвратными) употребляются и в латышском языке, ср. zināju tēvu klausījušies (Bielenstein 1863: 377); cerējāt… paēduši ME I 375; duomādams viens pats esus (Endzelīns 1951: 1009). Примеры соответствий встречаются и в древних памятниках славянских языков (ср. Потебня 1958: 156 и сл.; Vondrák 1928: 406; Gebauer 1929: 597). 4.3.2. Особо примечательны параллели с глаголами с корнем *men. Невозвратные формы глагола mněti в славянских языках могут образовывать такие же номинативные конструкции, как и преобладающие здесь возвратные формы, например: др.-слав. mъně-ache dъchъ viděšte Mar Luk 24, 37 (Růžička 1963: 193; в греческом тексте — инфинитив: ἐδόκουν... θεωρεῖν); др.-чеш. mnieše oklamajíc čbána Hrad. 130a (Gebauer 1929: 597), ср. конструкции с возвратными формами: др.-слав. mnito sę imy Mat 25, 29; др.-чеш. mniš sě kúpe DalC 50 (Gebauer там же) и т. п. По главному компоненту — глаголу — такие конструкции даже этимологически совпадают с литовскими; однако в последних преобладают невозвратные формы manyti, употребляемые с причастиями разных времён, например: jis manė daugiau žinąs VeinR V 250; gali manyti pakliuvęs tarp garsių daktarų CvR IX 93; numanau nieko gero negadusius girdėjęt Klp (MLLG I 75) и т. п. (ср. manosi sapnuojanti LKŽ VII 832; manosi gerbiamas Tl, см. также примеры из старых письменных памятников в 2.2.1.1.). Совершенно идентичный тип конструкции с глаголом man- того же корня и значения засвидетельствован в древнеиндийском языке (начиная с «Ригведы»), например: sómam manyate 11 В картотеке диалектологического атласа литовского языка зафиксированы случаи употребления таких параллельных невозвратных форм в окрестностях Плунге, Паланги, Вайнютаса, Тильзита, Ретаваса, Ужвенчиса, Стулгяй, Тришкяй, Куршеная, Шилале, Шилуте и др. 12 Данные о распространении в диалектах VD с возвратными и невозвратными формами глаголов (с картографической схемой) см. авт. 1977: 17. 40 papiván «выпивший мою сому» RV X 85, 3¹³. Комментируя подобные примеры, Л. Renou (1936: 37) отмечает, что в древнейших стихотворных текстах причастие здесь ещё довольно независимо от глагола, а их объединение в одну конструкцию происходит позднее. Иными словами, причастие здесь ещё отчасти сохраняет старую функцию именного предиката. Подобно глаголам с корнями man-drš- «видеть», chad- «казаться», vid- «знать» (Renou 1936: 10, 37). Такое же употребление засвидетельствовано и в авестийском языке (Reichelt 1909: 330—1), где соответствующие конструкции также образуются с медиальными формами man-, например maēda manyete jaɣnvā «считает себя не побитым» Yt. 10, 71. Это свидетельствует об индоиранском происхождении этих конструкций. В древнегреческом языке номинативы причастий употребляются с такими глаголами восприятия и мышления, как φαίνομαι «кажусь», *εἴδω «знаю», αἰσθάνομαι «чувствую», γιγνώσκω «познаю, узнаю» и т. п.; ср. ἔσθι... ἀργιγμένος Arist. Plut. 962 «знай... впереди»; οὐκ αἰσθάνεσθε ἐξαπατώμενοι Xen. Hist. 7, 1, 12 «разве вы не чувствуете, что вас обманывают?» (Соболевский 1948: 347; Chantraine 1953: 326; Schwyzer-Debrunner 1975: 396). Соответствующие конструкции с причастиями (наряду с обычными конструкциями с инфинитивами) встречаются и в латинском языке, например: sensit medios delapsus in hostes Verg. A. 2, 377. Meillet-Vendryes (1952: 616) сопоставляют их с греческими, однако другие авторы считают их грецизмами (Kühner-Stegmann 1912: 702—3), хотя и возникшими по образцу исконных высказываний с глаголами эмоционального состояния (Schmalz-Hofmann 1928: 588—9). 4.3.3. Упомянутые здесь параллели в родственных языках позволяют предположить, что номинативные конструкции с причастиями при глаголах восприятия и мышления столь же древни, как и конструкции при глаголах эмоционального состояния. Из них видно, что когда-то одни и те же глаголы восприятия могли употребляться и с номинативом глагольного имени (впоследствии — причастия), и с аккузативом — в зависимости от того, совпадал ли их субъект с субъектом личной формы глагола или отличался от него. Например, уже упомянутый глагол manyti, имея субъект, отличный от субъекта причастия, образует GD, а имея с ним совпадающий субъект — VD, ср.: Kastis manė ją miegant ШРаГр III 124 (в старых письменных памятниках — с причастием: numanė jauna Karaliu... gimusį BrP I 152, см. авт. 1974: 217) и jis tikrai manė niekam nesakysias КрёвАП 148; возможен также вариант Kastis manė miegąs. Точно так же соотносятся конструкции GD и VD, образуемые глаголом того же корня в старославянском языке: наряду с GD mъněvъša že i vъ družině sъstь Лк. 2, 44 (Večerka 1961: 57) имеем уже упомянутое mъněacho dъchъ viděšte Мар. Лк. 24, 37. L. Renou (1936: 10) указывает на такое же различение конструкций с глаголом корня man- в ведийской прозе, ср.: tiṣṭhantam manyeta «(врага) стоящим считал» и sa riricāno manyata TS VI 6, 5, 1 «он считал себя опустошённым (изнурённым)»¹⁴. В древнегреческом языке глаголы *εἴδω «знаю», αἰσθάνομαι «чувствую», λέγω «говорю» и т. п. также могли употребляться и с аккузативом, и с номинативом (в зависимости от тождества субъектов, см. Соболевский 1948: 346—7; Schwyzer-Debrunner 1975: 394 и 396). В литовском языке VD наряду с GD употребляется с глаголами regėti, jausti, žinoti, suprasti, dūmoti, tarti, atmin­ti, tikėti, sakyti и т. п. уже в письменных памятниках XVI—XVII вв., ср.: Ir regėjo ghi wissos Smonis waikscheczioenti BrB Деян. 3,9 — Schis muitinikas regedams... prapulsens... prades... melstisi BrP II 363; Nesa kas szinna ghi ischchmintinga alba durna busenti BrB Притч. 2, 19 — szinau, passilikęs ir pas iusų wissų (su iumis) busęs BrB Флп. 1, 25; ¹³ Plačiau apie tai žr. Delbrück 1888: 104; Whitney 1889—1964: 268; Щерцль 1883: 27—8; Speyer 1896: 63; Macdonell 1955: 298; уεά Oertel 1926: 25 ir Renou 1936: 10—11, 37 su tolesne lit. Konstrukcijos su šiuo veiksmažodžiu уεά perduktyvios Brahmanuose, kur, pasak L. Renou (ib. 10), jos vartojamos kaip tam tikros pastovios formulės. ¹⁴ Daugiau tokių pavyzdžių žr. Oertel 1926: 25. 41 Atmintk maną Giwenimą Weią santi BrB Иов 7, 7 – nótmeną karālumi ēssą DP 586₃₈. Er esch taw nesakiau, schi man nieka gero neprarakauienti BrB I Цар. 22, 18; Negu sakiey mán... su Diewu kalbūs AK 62₁₅. В зависимости от тождества субъектов GD и VD с одним и тем же невозвратным глаголом иногда встречаются даже в одном предложении, например: Nes ghis regeia Karaliumi neebbusens, ir Salną nog sawens atpūlanczę BrB I Мак. 15, 12. Корреляция номинативных и аккузативных конструкций, зависящих от одних и тех же глаголов, связана с семантикой этих глаголов. Большинство глаголов восприятия, подобно глаголам аффекта, по своей природе могли обозначать и психическое состояние субъекта, и активный психический процесс, направленный на определённый объект восприятия. Например, galvoti и сейчас может означать и «быть задумавшимся», и «думать (о) чём-либо» (ср. LKŽ III 87); подобным образом, matyt, в значении состояния употреблялся и manyti, ср. daug manančių, mažai išmanančių Eržy (LKŽ VII 831), соответствующие значения древнеиндийского man- (Cappeler 1955: 318–9) и реконструируемое *men- «думать, быть умственно возбуждённым» (Pokorny 1959: 726–7); о древнем непереходном значении слав. mъniti: mъně см. также Kurylowicz 1964: 79. Психическое состояние отражают этимология и употребление многих других глаголов восприятия. Номинативные конструкции с глаголами восприятия, имеющими это значение, по своей внешней структуре были весьма близки к предикативным атрибутам при других глаголах состояния. Такой же двузначностью отличаются и некоторые глаголы сообщения (ср. синонимию kalbėti ir sakyti в LKŽ V 113–4). 4.3.4. Неоднородность VD, зависящих от невозвратных глаголов восприятия и сообщения, подтверждается их связью с предикативным употреблением причастий. В диалектах и старых письменных памятниках VD во многих случаях трудно отличить от предикативных причастий, выступающих в формах косвенного наклонения, особенно когда между личной формой глагола и причастием делается пауза. Высказывания типа Brolis sako / ėjęs (buvęs) особенно часты на северо-востоке Литвы (см. авт. 1977:17 и далее). Примечательно, что и в письменных памятниках XVI–XVII вв. после невозвратной формы глагола sakyti перед причастием чаще всего стоит знак препинания, обозначающий паузу, например: moterischkes... ateia sakidamas | Angelu weida regeius VEE 675, Лк. 24, 22–23 (vnd sagen | sie haben ein gesichte der Engel gesehen)¹⁶; kaip gali sakiti (зачёркнуто -es) manne milins BrB Суд. 16, 14 (Wie kanstu sagen | du hast mich lieb); иногда сходным образом разделяются и конструкции с другими глаголами, например: ieng tikrai žinotu | essą draugisten schwentuiu priimti MT 108ᵃ²; prasidesti jau dumoti | Diewop noris prisiwersti BrGD LXVI, 10, см. также 2.2.1.2. В текстах XVI–XVII вв. после возвратных глаголов восприятия знаки препинания употреблены примерно в 40 конструкциях (около 10%), ср.: Ir patsai sakęs | neturins kur galwa sawa pakischti BrP I 123; ischalkusiam sapnije regisi, walgans... itroschkusiam sapnije regissi, gerens BrB Ис. 29, 8 (träumet | das er esse… das er trincke); kaip kada wienas... apsisadetu | noris usch ius wissus walgiti MT (PM) 32–32ᵃ и т. п. Хотя расстановку знаков препинания здесь могли подсказать оригиналы, которыми пользовались переводчики, сравнительно частое их употребление показывает, что авторы старых письменных памятников, по-видимому, ощущали смысловую самостоятельность некоторых причастий, следующих за глаголами восприятия или сообщения. В таких примерах из старых письменных памятников, как и в соответствующих высказываниях современных диалектов (brolis sako(s) | buvęs ar mano | viską girdėjęs), причастия можно считать и самостоятельными предикатами, передающими косвенную речь или содержание восприятия и восходящими к старым именным предложениям¹⁷. По-видимому, наряду с такими бессоюзными глагольными высказываниями, как brolis sako (mano) | sergu || serga, архаичность которых несомненна, с древнейших времён употреблялись и соответствующие высказывания именного типа, например: brolis sako (mano): sergas, которые 15 Ср. в DK уже с возвратной формой: sakės mán... kalbas? 65–66. Другие примеры см. 2.2.1.1 и авт. 1974: 211–24. 16 В MP 164ᵃ⁴ тот же текст уже без знака препинания: sākidāmos Angelu weydą regeiusios. 17 Plačiau apie VD ryšius su predikatine dalyvių vartosena ir aut. 1970: 10; 1977:19 tt.. 42 и заложило основу обсуждаемых здесь номинативных конструкций. По мере усиления централизации предложения и гипотактических связей между его частями, по образцу других конструкций с предикативным атрибутом глагол и причастие были объединены в тесную интонационную и смысловую группу. Таким образом, VD с глаголами восприятия и информации превратились в варианты конструкций с предикативным атрибутом. Обзор отдельных типов номинативных конструкций выявляет их генетические связи с общими индоевропейскими синтаксическими моделями. Конструкции с фазовыми глаголами и глаголами эмоционального состояния исторически соответствуют предикативным атрибутам, с незапамятных времён употреблявшимся с другими глаголами состояния (стативными). Номинатив отглагольного имени, позднее превратившегося в причастие, в них выполнял функцию второго, подчинённого предиката. В основе конструкций с глаголами восприятия и информации лежат причастия, выражающие содержание чувства, мысли или речи, некогда выступавшие в качестве относительно самостоятельных именных предикатов. Эти глаголы и причастия позднее объединились в тесные конструкции VD; как в литовском, так и в других родственных языках (например, древнеиндийском, древнегреческом) здесь ещё можно различить следы более самостоятельного употребления причастия. 4.4. Конструкции с пассивными формами 4.4.1. Основной моделью, по которой оформилось VD, были номинативные конструкции с предикативным атрибутом и стативными глаголами. Как уже упоминалось, с древности они составляли противопоставление аккузативным конструкциям с активными глаголами. Противопоставление аккузатива и номинатива, как известно, связано с пассивной трансформацией: по словам J. Kurylowicz (1964: 74, 179 и след.), аккузатив именно поэтому считается грамматическим падежом, что в пассивной конструкции он противопоставлен номинативу (hostem occidit: hostis occiditur). Пока в литовском языке не сформировались категория переходности и пассив, противопоставление номинативного и аккузативного предикативного атрибута (соответственно VD и GD) было связано прежде всего с различным деривационным значением глагола и семантикой самого падежа, то есть не имело строгой синтаксической мотивации¹⁸. С началом формирования пассива наряду с аккузативной конструкцией с активными глаголами (он показывает его сердитым) и номинативной — со стативными (он выглядит сердитым) возникла номинативная конструкция с формами перифрастического пассива (он показывается сердитым), противопоставленная аккузативной на синтаксическом основании, например: (отец) сыплет зерно сухое: зерно сыплется сухое « » рвёт ткань поперёк: ткань рвётся поперёк « » сделал его несчастным: он сделан несчастным « » ломает доску поперёк: доска ломается поперёк (ср. корреляцию с предложениями, содержащими формы с деривационными вариться, рваться, превращаться, ломаться значениями, 3.3.3.). Немало конструкций с пассивными формами встречается в письменных источниках XVI-XVII вв., например: никто не был найден достойным BrB Apr 5, 4; облечёмся, чтобы нагими не оказаться MT 139ᵃ; самца... должно быть посвящённым Господу, называемым VEE 47ᵇ; седьмой день также будет посвящённым, называемым BrB III Moz 23, 8 (должен также называться святым); которая провозглашается бесполезной BrP I 332 (= II 262). В них употребляются номинативы причастий точно так же, как отглагольных имён, ср.: мы... сами теперь оказываемся грешниками BrB Gal 2, 17 (сами оказались грешниками); мальчик... найден... безруким DP 66₂₀ (найден... сидящим W₂ 66)¹⁹. В письменных источниках XVI—XVII вв. встречается VD и с пассивными формами глаголов верить, выдумывать, полагать, говорить и провозглашать, например: 18 Plg. A. Meillet (1934: 359 tt.), L. Renou (1952: 355—6; 1965: 231—2), B. Havráneko (1968: 409 tt.) mintis apie sintaksinio valdymo silpnumą ir semantinį linksnių pobūdį senojoje ide. sakinio struktūroje. 19 Подобным образом BrB V Moz 22, 22, MT 83₁₄, ChB Apd 5, 39. 43 судят, что ты придёшь BrGD XXXVI (52); Christus... turtetu pramani- tas buti turis du kumu? MT (PM) 31a15; прощание, рассказ бывает в церкви BrB Иов 3, 2 (abschied wird fur ein pein gerechnet); умершие называются спящими и отдыхающими MT 26211; ибо ты слывёшь живым, но ты мёртв20 BrB Откр 3, 1 (Denn du hast den namen / das du lebest). Активные формы всех этих глаголов употребляются в конструкциях с дательным падежом, ср. nebutu tikėję... Nepriete­li įeisenti BrB JerR 4, 12 и т. п. (см. авт. 1974: 216 и след.). В современном языке именительный падеж с глаголами matyti, regėti, girdėti, rodyti, skelbti, pranešti и т. п. в пассивных формах также противопоставлен дательному падежу с синтаксически активными формами, ср.: он видит его идущим: он виден (как) идущий; показывает его вернувшимся: он показывается вернувшимся; объявил, что тот прибудет: объявляется, что он прибудет; наряду с именительными формами причастий здесь иногда употребляются и деепричастия: он виден идущим. 4.4.2. Совершенно так же, как в литовском языке, с древнейших письменных памятников в латышском VD образуется с пассивными формами, ср.: viņš tika redzēts stāvus (Endzelīns 1951: 1009), наряду с соответствующими конструкциями с неизменяемыми причастиями, например: viņš nav redzēts braucot (Валмиера, Endzelīns там же, 1013), dzirdēts bērns raudam (там же, 1002). Что здесь имеются варианты соответствующих именных конструкций с предикативным атрибутом, ясно видно также из корреляции следующих латгальских примеров, например: он сделал своих соседей счастливыми: соседи были сделаны счастливыми; меня увидели первым: я был увиден первым и т. п. (Bukšs-Placinskis 1973: 303). Такое же противопоставление аккузативных и номинативных конструкций наблюдаем в древних памятниках славянских языков, ср. старослав. viděchъ nebъstъvago prěvoznošęsta sję Ps Sin 36, 35 (Večerka 1961: 58) и vidimъ běaše prebъvaje prisno Supr 544, 25—6 (там же, 65). Формы перифрастического пассива, складывающиеся в старославянском языке, по своей структуре также полностью соответствуют балтийским, хотя и испытали сильное влияние греческого языка (Havránek 1928: 115 и сл., Večerka 1961: 73 с лит.). В самом греческом языке пассивные формы, образующие соответствующую корреляцию с активными формами аккузативных конструкций, близки к упомянутым в 3.3.4. медиальным формам (Соболевский 1948: 252, 291—2, 345 и сл., Schwyzer-Debrunn­er 1975: 396); это относится и к древнеиндийскому языку, где уже со времён Вед аккузативные и номинативные конструкции соотносятся на основе форм активного и медиопассивного залогов глагола (см. 3.3.4.). Яркое противопоставление аккузативных конструкций с активными формами и номинативных с пассивными формами наблюдается в латинском языке, ср.: ego vos salvas sistam Pl. Rud. 1049 и omnia... salva sistentur там же, 1359 (Kühner-Stegmann 1912: 293); также с причастиями: mandata dicam facta Asin. 913 и is nunc dicitur venturus Peregr. Truc. 84 (Schmalz-Hofmann 1928: 383—4), ср. также oppugnata domus... nunti abatur Cic. Mil. 66 (там же, 608)21. Распространение этих конструкций в латинском языке связано с интенсивным употреблением самих форм пассива. Между тем в литовском языке формирование перифрастического пассива остановилось словно на полпути: в некоторых диалектах пассив стал исчезать, ещё не успев прочно утвердиться. Поэтому VD с формами перифрастического пассива не получили широкого распространения, а их противопоставление GD, хотя и синтаксическое по характеру, осталось второстепенным. Гораздо большую роль в дальнейшем развитии VD в балтийских и славянских языках сыграло образование возвратных глаголов. Этот процесс в обеих группах языков происходил независимо, но имел аналогичные предпосылки и общее направление. 4.5. Образование возвратных глаголов Генезис возвратных глаголов литовского языка — трудный и сложный вопрос, уже много раз рассматривавшийся и обсуждавшийся. Со времени исследования W. Porzezińskiego (Поржезинский 1903), сразу вызвавшего оживлённую полемику, по этому вопросу сложи- 20 Записано на полях вместо подчёркнутого в тексте: nes wardą turi, iog giwas essi, ir numires essi. 21 В языке древнего периода номинативы причастий и прилагательных употребляются в таких случаях одинаково, а противопоставляемый им acc. duplex функционально эквивалентен более поздней конструкции acc. c. inf. (Hofmann 1924: 79; Schmalz-Hofmann 1928: 383—4). 44 Обширна литература, один обзор которой занял бы много страниц. Свои взгляды на происхождение возвратных форм изложили Й. Эндзелин (1901, 1903, 1951 и др.), Й. Зубатый (1904), Э. Герман (1926), Хр. С. Станг (1966), Й. Отрембский (1956), В. Мажюлис (1959), Й. Казлаускас (1968) и другие балтисты; в последние десятилетия возвратные глаголы специально исследовались в монографиях П. Бернадишене (1961) и А. Якулене (1968). Тем не менее этот вопрос еще нельзя считать решенным. Более подробное изучение форм и употребления возвратных глаголов наряду с новыми данными выявило новые проблемы, затрудняющие установление их происхождения. 4.5.1. Предшествующие исследования показали, что и дательная, и винительная функции форманта si восходят к далекому прошлому, однако попытки считать одну из них первичной и исторически вывести из нее другую не дали убедительных результатов. Считать первичной винительную функцию и выводить si из винительного падежа возвратного местоимения не позволяют форма и соответствия дательной функции в других языках: слав. si < *sei или *soi, хетт. ši и т. п.22 С винительным падежом пытались предположительно связать форму se южножемайтских, прибрежных диалектов и старых письменных памятников (Hermann 1926: 83 и сл., 87; Mažiulis 1959: 13), однако, по-видимому, ее можно объяснить более поздними фонетическими и морфологическими процессами в этих диалектах (Zinkevičius 1966: 331–2, Jakulienė 1968: 241–2); в ее архаичности сомневался уже и Й. Эндзелин (1951: 914). Трудно вывести из винительного падежа и древнепрусское se и si23, поскольку в таком случае пришлось бы предположить, что в восточнобалтийских и западнобалтийских языках показатель возвратности si образовался из разных падежных форм притяжательного местоимения. Соответствующие формы энклитических местоимений mi, ti также соответствуют дательному падежу местоимений в других языках (ср. др.-слав. mi, ti, греч. μοι, σοι (Hom. τοι), др.-инд. mē, tē (Endzelýnas 1957: 148). С другой стороны, выведению si из дательного падежа возвратного местоимения и объяснению образования возвратных глаголов в балтийских языках исходя из первичности дательной функции препятствуют другие формальные и семантические соображения. Суффиксация si с дательным значением в переходных глаголах жемайтского диалекта (например, atrasties «найти себе» наряду с atsirasti «исчезнув где-либо, снова появиться» Zinkevičius 1966: 334), по-видимому, свидетельствует о более позднем срастании с глаголом, чем в инфиксальных формах с винительным значением (Kazlauskas 1968: 144–145; Jakulienė 1968: 65, 78, 220, 246). В древнепрусском языке переходные возвратные глаголы с дательным значением si или sin вообще не засвидетельствованы (Jakulienė 1969: 42); сравнительно ограниченно они употребляются и в латышском языке (Endzelīns 1951: 986; Lepika MLLVG I 557). В литовском языке они также значительно реже, чем соответствующие непереходные возвратные глаголы. Отмеченная Э. Германом (1926: 80 и сл.) более высокая частотность mi, ti с дательным значением в письменных памятниках XVI–XVIII вв. по сравнению с винительным значением может объясняться тем, что ортотонические формы местоимений mane, tave быстрее вытеснили старые энклитические формы из позиции прямого (синтаксического) объекта, тогда как более периферийные формы дательного падежа сохранялись дольше; следовательно, и это обстоятельство не заставляло считать винительное значение mi, ti, si более поздним. 4.5.2. Не сумев определить единственное первичное падежное значение энклитики si, стали сомневаться и в том, можно ли считать эту энклитику падежной формой местоимения. В важной и содержательной работе А. Якулене (1968) убедительно показано, что в современном литовском языке частица si часто служит показателем непереходности, не имеющим падежного значения. Однако попытка автора считать такую функцию si древнейшей и относить ее к далекому прошлому прабалтийского языка не кажется убедительной (1968: 227–8: 231 и сл.; Skūvelė 1968: 17). Прежде всего, трудно поверить, что первичное значение форманта si было бы столь абстрактным. Этому противоречат типологические соображения, особенно образование возвратных глаголов в славянских, германских и — уже в историческое время — романских языках, где отчетливо прослеживается происхождение возвратного форманта, часто еще сохраняющего в предложении позицию отдельного слова, от винительных и дательных форм возвратных местоимений; семантика же самих возвратных глаголов очень сходна с балтийской (ср. что 22 Dėl formato si santykio su sangrąžinių įvardžių datyvo formomis žr. Поржезинский 1903: 88–9; Havránek 1928: 111; Endzelīns 1951: 915; Mažiulis 1959: 11–12; Stang 1966: 253–4. 23 Dėl šios prielaidos žr. Zubatý 1904: 59–60; Endzelīns 1944: 131–2; 1957: 148; Havránek 1928: 114; Mažiulis 1959: 13. 45 а также структурное и семантическое сходство так называемых reflexiva tantum bijotis, džiaugtis, gėdytis и т. п. во всех упомянутых группах языков). Сама оппозиция переходности и непереходности не очень архаична: об этом свидетельствуют как памятники древнейших индоевропейских языков²⁴, так и данные самого литовского языка²⁵. Но важнее всего то, что энклитику si исторически невозможно отделить от mi и ti, которые в старых письменных памятниках, а иногда и в фольклоре, имеют ясное значение дательного и винительного падежей местоимений. Падежное значение в той или иной мере ощущается и во многих возвратных глаголах. Следует отметить, что и в других индоевропейских языках, особенно засвидетельствованных в древнейших памятниках, соответствующие формы энклитических местоимений могут употребляться в разных падежах. Например, др.-инд. (вед.) mē, tē, пракрит. se, авест. mē, tē, hē, šē, соответствующие лит. (и слав.) mi, ti, si, имеют не только дательное, но и винительное значение (Delbrück 1888: 205–6; 1893: 462; Wackernagel 1930: 471 и сл., 484); кроме того, др.-инд. mē, tē семантически соответствуют также родительному падежу, а авест. hē — еще и аблативу и инструменталису (Wackernagel ib.; Havránek 1928: 112 с лит.). Попытки вывести некоторые значения этих энклитик (например, родительное) из первичного дательного оказались безуспешными²⁶. Хеттские местоименные энклитики mi, ti, ši (= si), которые, по словам В. Иванова (1965: 230), непосредственно соответствуют лит. mi, ti, si, имеют посессивное и дательное значения (Friedrich 1952: 141–2, 192, 223; Kronasser 1956: 143–6), а лувийская иероглифическая энклитика mi — возможно, также номинативное (Дунаевская 1969: 72). В таких обстоятельствах наиболее убедительным представляется предположение, что употребление местоименных энклитик mi, ti, si в значениях разных падежей (особенно дательного и винительного) — явление архаическое, возможно унаследованное из эпохи, когда косвенные падежи местоимений еще не были морфологически дифференцированы (Wackernagel-Debrunner 1930: 471, 485; Havránek 1928: 111, 113; Erhart 1970: 37)²⁷. Таким образом, и дательное, и винительное значения литовских энклитических местоимений mi, ti, si могут быть одинаково древними. То, что энклитика si представляет именно основу возвратного местоимения, на наш взгляд, достаточно ясно показывают ее форма, значение, отношение к mi, ti и местоименные соответствия в родственных языках. 4.5.3. Но какая из двух упомянутых функций энклитического местоимения si сыграла бо́льшую роль в образовании возвратных глаголов? Поскольку во всех балтийских языках, данные которых известны, возвратные глаголы прежде всего противопоставлены переходным (Jakulienė 1967: 199–200), следует полагать, что такое противопоставление в наибольшей степени обусловила именно винительная функция. Употребление этой энклитики в винительном падеже, исключающее возможность другого прямого объекта, лучше всего объясняет ее преобладающую функцию образования непереходных глаголов. Это подтверждается и типологическими параллелями в родственных языках. Например, в восточнославянских языках еще ясно прослеживается развитие возвратных глаголов из сочетаний местоимения sen с винительным значением и глаголов (Meie 1951: 263; Havránek 1928: 24 и сл.; Гавранек 1963: 60 и сл.; Борковский-Кузнецов 1965: 288–9). Среди германских языков особенно яркую параллель видим в скандинавских языках, где формант возвратных глаголов -sk явно происходит от энклитического местоимения в винительном падеже; в древнеисландском языке он употребляется наряду с -s, который, возможно, имеет и дательное происхождение. Эти форманты, обладавшие преимущественно винительным (а в некоторых случаях и дательным) значением, превратились в морфологические показатели, обозначающие ограничение действия сферой субъекта, и уже отличаются от ортотонических местоимений в винительном падеже (древнеисл. sik, норв. seg), которые обозначают действие, непосредственно направленное на субъект (Стеблин-Каменский 1953: 238 и сл.; 1957: 124 и сл.; Гухман 1964: 214 и сл., 229–59). Во многих других германских 24О слабости отношений управления, обусловливающих переходность, в др.-инд., греч. и других языках см. Meillet-Vendryes 1924: 519 и сл.; Renou 1965: 231; Chantraine 1953: 8, 16–7, 232, 319 и сл. (несколько иначе Савченко 1975: 336–7); непосредственно о категории переходности в индоевропейских языках см. Десницкая 1951: 143; Перельмутер 1974: 71–81. 25Ср. автор 1974: 233–4; 1974a: 244–5; см. также 3.3. 26 Plg. Havers 1911: 19 tt., 323 ir Brugmann-Thumb 1913: 458 dėl s. ind. mē, tē genetyvinės reikšmės kilmės; motyvuoja šio požiūrio kritiką žr. Hermann 1926: 77 ir ypač Havránek 1928: 112–3. 27Со времен Ф. Боппа некоторые связывают архаичность энклитических местоимений с происхождением соответствующих атематических глагольных окончаний -m, -t, -s (путем агглютинации местоименных элементов); в последнее время эту точку зрения представляют Савченко 1960: 48 и сл.; Иванов 1963: 185; Erhart 1970: 12–3, 51. 46 В языках (даже в готском, обладающем древнейшей письменной традицией28), как и в романских языках, аккузативы возвратных местоимений сохранили морфологическую самостоятельность, хотя семантически во многих случаях они неотделимы от глагола (как нем. sich freuen, sich fürchten, франц. se réjouir и т. д.). Формирование возвратных глаголов такого типа из сочетаний с аккузативом возвратного местоимения наблюдается уже в народной латыни, где наряду с формами медиопассивного происхождения delectari, fieri и т. п. получают распространение se delectare, se facere, ср. ubi se tamen montes … aperiebant Peregr. Aeth. I, 1 (Дынников и др. 1975: 282); facit se hora quinta ib. 60, 135). Наряду с аккузативным значением для образования возвратных глаголов в индоевропейских языках большую роль сыграло и инклюзивное значение самой основы возвратного местоимения *s(e)-29, благодаря которому возвратные формы глагола в отдельных группах индоевропейских языков (балтийской, славянской, германской, романской) приобрели весьма сходные функции и превратились в семантические соответствия древнего медиопассива. В отличие от романских и большинства германских языков, восточнобалтийское энклитическое местоимение si утратило морфологическую самостоятельность ещё до возникновения письменности. Это не противоречит архаичному характеру балтийских языков, поскольку в них это местоимение могло связаться с глаголом гораздо раньше, чем, например, в германских языках. Древность балтийских языков также не абсолютна и не охватывает всю грамматическую систему. Возвратные глаголы как балтийских, так и других родственных языков не относятся к древним индоевропейским реликтам и, несомненно, гораздо новее соответствующих по значению медиальных форм индоиранских или греческого языков. 4.5.4. По сохранившимся в возвратных формах литовских глаголов древним тематическим личным окончаниям видно, что глагол с присоединённым постпозитивным энклитическим местоимением si считался морфологически цельной формой до сокращения конечных -ie < *-éi, úo < *-ó, ср. лит. velkuosi, velkiesi, латыш. velkuôs, velciês (Endzelīns 1951: 903 и сл.). Достаточно древнее слияние в одно слово показывают также их специфические особенности ударения (Skardžius 1935: 201 и сл.; Kazlauskas 1968: 88 и сл.; Girdenis-Žulys 1972: 199). Несокращённые окончания обычно встречаются и перед энклитикой -t, засвидетельствованной в старых письменных источниках и к тому времени уже исчезавшей, например: duosiuot MP 85, KN 52₅, BrB Pat 3, 28, likčiut («желаю тебе»), rodiūt DP 514₁₁, meldžiuot N 379, duomiet MP 176ᵃ₁₀, BrB Apr 3, 18 (Hermann 1926: 50, 37 и сл., 46 и сл.). Между тем перед энклитикой mi, лучше всего сохранившей падежное значение местоимения (особенно дательный падеж), окончания уже сокращены, ср. dosi mi ChB II Kar 20, 5, nedosi mi I Moz 30, 31, služysi mi I Moz 29, 27, budawosi mi II Sam 7, 5 и т. п., даже kalbejọt mi ChB I Sam 12, 1, хотя перед более краткой формой -m встречаются также сохранившиеся полные окончания, ср. galim «можешь меня» BrB Ps 44, 7 и galiem «то же» Teis 19, 18³⁰. Энклитики -mi, -ti, особенно имеющие значение дательного падежа, до самого конца сохраняли морфологическую и семантическую самостоятельность. Иначе обстояло дело с энклитикой si: её сочетания с глаголами и отглагольными существительными в балтийских языках с первых письменных памятников функционируют как семантически неделимые единицы. Энклитика mi присоединяется к глаголам на -si, утратившим падежное значение, точно так же, как к невозвратным, например: gailis mi ChB I Moz 6, 7, regis mi III Moz 14, 35 и т. п. (Hermann 1926: 37). Семантически едины и немногочисленные прусские глаголы с энклитиками -si и -sin; при переводе возвратных конструкций оригинала с ними, как и с невозвратными глаголами, употребляются ортотонические аккузативы возвратных местоимений, например: Turei sien … maitātunsin 199₂₀–₁ — sollen sich … meeren 198₁₆ (Jakulienė 1969: 39–40). По-видимому, литовская энклитика si с аккузативным значением (как и соответствующие энклитические формы славянских и скандинавских языков) уже в глубокой древности начала семантически обобща- 28 Dėl gotų k. sangražinių veiksmažodžių žr. Hermodsson 1952: 85 tt.; Buch 1958: 335 tt. 29 Žr. Гухман 1964: 214. Plg. dar *s(e) kamieno formų vartojimą visų trijų vn. ir dg. asmenų savybine reikšme nuo pat seniausių ide. kalbų paminklų. Dėl negalimumo išvesti visas intranzityvinių sangražinių veiksmažodžių reikšmes iš akuzatyvinės sangražinio įvardžio vartosenos žr. dar Hatcher 1942: 44; Hermodsson 1952: 85 tt. 30 Примеры по Hermann 1926: 19, 21. 47 ться, превратившись в формант глагола, обозначающий ограничение действия сферой субъекта. Таким образом возникли формы со значением взаимного действия (лит. bartis, ginčytis, susitikti, латыш. bārties, kauties, kildoties, sastapties), самопроизвольных процессов (лит. driektis, niauktis, sunktis31, латыш. stiepties, māk ties, sūkties, прус. sien audāt «происходить» 16922–3;32 etläikusin «воздерживается» 21011–2, embad dusisi «застревает» 22722 и т. п., которые поразительно соответствуют возвратным формам и конструкциям с теми же значениями в славянских и германских языках, с одной стороны, и медиопассивным формам древнеиндийского и греческого языков — с другой. Получив специфическую семантическую функцию, энклитика si обрела новое значение и закрепилась в грамматической системе как особый морфологический формант, тогда как mi, ti, сохранившие значения дательного и винительного падежей, уже в период письменной традиции литовского языка были вытеснены соответствующими ортотоническими формами. Формант si не только закрепился в более общей функции, но и значительно расширил сферу употребления: задолго до возникновения письменности его стали присоединять также ко многим непереходным глаголам, особенно глаголам состояния. Так появились такие формы, как liktis, gultis, sėstis, galėtis, džiaugtis, bijotis, liautis и т. п., имеющие мало общего со старыми употреблениями si в падежном значении и используемые наряду с более древними невозвратными формами. Здесь вновь видна яркая параллель со славянскими и германскими языками, ср. старославянские формы bojati se, smb ja ti se, sъžaliti si, которые уже в древнейших памятниках не употребляются без энклитики (в отличие от старых литовских письменных источников, сохранивших более раннее состояние), и параллельные moliti || moliti se, plakati || plakati se (Гавранек 1963: 61; Борковский-Кузнецов 1965: 288–9); подобным образом в древнеисландском: fjask || fjá «ненавидеть», undrask || undra «удивляться», но уже только возвратное oásk «бояться» (Гухман 1964: 247 и сл. с лит.). Морфологизация энклитического местоимения объясняет и распространение конструкций с номинативными причастиями при возвратных формах этих глаголов. 4.5.5. Хотя возвратные глаголы балтийских (как и славянских) языков с давних пор образуют достаточно устойчивые и семантически неделимые единицы, в старых письменных источниках, фольклоре и диалектах всё же встречается немало следов былой самостоятельности энклитики si. Прежде всего следует отметить некоторую позиционную свободу si в реликтовых застывших литовских и латышских формах и конструкциях, где между si и корнем глагола вклиниваются другие энклитики³³, например лит. nesigibi iaus KN 79, pasigžiūrėjau, pasigiedėjau Pnm (Būga 1959: 44) наряду с nesigėjau TŽ 3 11₁₅; delsi rangiančiu žmoniu SE 159₁₅ (Hermann 1926: 90); латыш. iz-sa gauži raudājuos BW 205; nuo sa skani gavilēju BW 632 (Endzelīns 1971: 187) и т. д.; вероятно, сюда же относится лит. wisesi tur išchpažinti MT (PM) 2ª₆–₇, где si занимает сходную дистантную позицию и имеет дательное значение, как mi в конструкции wisur mi wilkai ap-spito KN 17₂ и т. п. (Hermann там же, 33); латыш. sa, например ap-sa pate duomājies! BW 4690 (Endzelīns 1951: 627), поэтому не обязательно следует считать опиской (как полагает Jakulienė 1969: 197–8): редкость si при дистантной позиции по сравнению с mi объясняется тем, что последняя энклитика не утратила самостоятельности. Разумеется, эти случаи позиционной свободы si, отражающие унаследованные из глубокой древности тенденции к расположению энклитических частиц, ещё не превращают упомянутые возвратные формы в словосочетания из двух слов³⁴ — так же как вклинивание mi, gi, nu или форм местоимения jis между приставкой и корнем³⁴ не нарушает семантического единства приставочных глаголов или других сложных форм, ср. atmileisk KG 376, pagidėk MP 112₃₆, praišpūlęs DP 169₂₁, nug- 31 Ср. конструкции с совершенно иным значением, содержащие винительный падеж возвратного местоимения: barti save, sunkti save и т. п. 32 Также и с энклитикой sir: Audāsin 163₃, audaseysin 105₁₆ «происходит» (Jakulienė 1969: 39). 33 Apie šias konstrukcijas žr. Bezzenberger 1877: 165; Būga 1959: 44; Hermann 1926: 90; Endzelīns 1951: 627, 903; 1971: 187; pastaruoju metu Иванов 1965: 227 tt.; 1974: 106–10. 34 На близость инфиксации приставочных глаголов с вклинившимися энклитиками и форм местоимения jis уже указывал K. Būga 1959: 44–5. О связи этих явлений с законом Вакернагеля, определяющим позицию энклитик в предложении, и с древним индоевропейским порядком членов предложения см. Hermann 1926: 1 и сл., 264 и сл., 399 и сл.; Иванов 1965: 227 и сл.; 1974: 106–10. 48 hiewargie KN 18619 (Zinkevičius 1957: 7–8), komidel KN 4952, togidel BrB III Moz 26, 41, tegigu KN 7620, M.Kr 2012 и даже kanugidel WP 118a24, kanugirdin WP 17a20 118a13 — с двумя вставленными энклитиками. Тем не менее это несомненные реликты прежней относительной самостоятельности энклитики si. 4.6. Конструкции с возвратными формами 4.6.1. Конструкции с si Следы относительной самостоятельности энклитики si и значения падежа можно усмотреть также в некоторых конструкциях с предикативным атрибутом в аккузативе. Один такой случай из «Постиллы» Й. Бреткуна указал Э. Танглис (1928: 50): Ponas Iesus Kristus szinoiosi didzu daiktu ir darbu delei isch dangaus ant szemes atejusi, ir isch Marios gimusi I 267. Сопоставляя его с древнерусским jegda že vidê se skrušena, glagola (Потебня 1958: 309), он полагал, что такие конструкции с GD составили основу VD (Vorstufe): после утраты энклитикой si значения аккузатива GD с возвратными глаголами превратился в VD. При более широком исследовании языковых памятников XVI–XVIII вв. можно убедиться, что этот пример не случаен. Такие случаи, когда формант возвратности si по своему значению в аккузативной конструкции соответствует возвратному местоимению save, встречаются не только с причастиями, но и с именами и инфинитивами. Вот несколько примеров: Meldzama, sakikiesi mana Seseri BrB I Moz 12, 13 (Lieber, so sage doch / Du seiest meine Schwester; dic ergo, quod soror mea sis). То, что здесь si имеет значение аккузатива возвратного местоимения, подтверждает и параллельно употребленная конструкция kam sakei ję tawa Seseri I Moz 12, 19; ср. другие конструкции с verba dicendi (авт. 1974: 201) и соответствующие примеры с save: Sora regiedámá ne waysingą save MP 68a3 (widząc niepłodność swoje RP 4236); Bei schis (над ним подчеркнуто ghis) suprata, sawe sugautą, noreiosi patsai nudurti BrB II Mak 14, 42 (wolt er sich selbs erstechen); ср. также конструкции типа ghis dūsis rasti BrB II Kron 15, 43b, хотя в них возможно и влияние немецкого языка (wird er sich finden lassen); здесь si и save иногда употребляются параллельно в одном и том же предложении, ср.: ... sawe... noreia affierawotiesi MT (PM) 2016 (также в неинфинитивных конструкциях: patsai sawe… ira issidawes MT (PM) 11a22; изредка и с энклитикой -t, например: aš tavę papiešuot Vn, LKŽ IX 898). Энклитика si здесь имеет то же значение аккузатива, что и в конструкциях с причастиями, например: Togidel ir mes krikschczonis nessitikekem wissad gero schehme giwenime turresenczius BrP I 258; duosi materischkei Iesabel kuri sakosi Prancschiene esanczia (позднее исправлено на esanti) makiti BrB Apr 2, 20 (spricht | sie sey ein Prophetin; quae se dicit propheten). Точно так же в конструкциях с GD употребляются энклитические местоимения mi ir ti со значением аккузатива, ср.: Sztai iszmiwisk báymey mirsztánti KN 7620; Ans mi ápsaugos biūánti KN 7810–21; Sunau te girdziu raudanti SIG I 971636. Из таких примеров можно заключить, что энклитика si в те времена, когда она еще имела падежное значение возвратного местоимения, в аккузативных конструкциях с именами и причастиями употреблялась подобно ортотонической форме save. 4.6.2. Конструкции с save 4.6.2.1. В настоящее время GD с аккузативами возвратных ортотонических местоимений почти не употребляются; лишь изредка они встречаются с некоторыми глаголами 35 Аналогично и II Kron 15, 15 и др. 36 te < ti в песеннике Славочинского, по-видимому, является такой же особенностью расейняйского диалекта, как se < si; относительно последней — Zinkevičius 1974: 145. 4. Gramatinės kategorijos ir jų raida 49 или в определённых контекстах (например, с аккузативами других местоимений): чувствую, как сам с каждым разом иду всё ниже, всё слабее Sln; Кажется, он видел себя тонущим высоко-высоко CyR II 42; Увидев себя и других так изменившимися, люди догадались и о причине этих изменений Bil (LKŽ VII 741). Однако в письменных памятниках XVI-XVII вв. такие конструкции ещё довольно часты: здесь их отмечено около 9037, то есть примерно 4% всех GD или 20% VD с возвратными глаголами. Это означает, что примерно в одном случае из пяти, когда субъект действия глагола и причастия был одним и тем же, авторы старых письменных памятников выбирали GD с аккузативом возвратного местоимения, а в четырёх — VD с возвратным глаголом. По своей грамматической форме конструкции с возвратным местоимением соответствуют GD. В качестве их главного члена чаще всего выступают глаголы знать, верить, (с)казать, в целом преобладающие среди GD не-объектного типа, реже — видеть, увидеть, слышать, свидетельствовать, сочетающиеся с причастиями настоящего, однократного прошедшего и будущего времени, например: O kaip regeida, save ne pritenkanti pinnigdis … bijojos BrB I Mak 3, 29 (sahe | das er nicht Geld genug hatte). Rahel regedama save Jakubui nieka nepagimdancze, peike ghi Sesserį sawa BrB I Moz 30, 1 (sahe | das sie dem Jakob nichts gebar); idant ir tu | regiedams jau ant paties wikja (arba galą švieta save esanti tay weyktumby SE 24224; išwisite … pacius save izmestus oran ChB Luk 13, 28; szinoia Jesus jog iam Tiewas wis buwa ing io (359) rankas padawes | ir save nog Diewo ateijusi BrP I 359–60; Ianas … szinoddamas save idu ne ilgai giwa busenti | nor BrP I 31; zinodami | save tikrai sanczus prijmtus MT 130; idant … anus priwestu tiketi save reginczius szmogu BrP II 37; Nesa kada tikietu turinti save taip daug piktiby | ir taip be gwiel (8) daug gera save priwalanti VE 8–9; ghis sadkie | save santi Karaliumi Szidu VEE 20722; Nesa ghis iemus buwa pakasens, save Szidą sანტį BrB Est 3, 4 (hatte jnen gesagt | das er ein Iüde were)38; materischkes … atdija biladamas, save regejima Angelu regeiuses BrB Luk 24, 23 (dicentes se etiam visionem angelorum vidisse)39; idant to szenklintu save tas szmones milinti BrP I 144. В конструкциях с возвратным местоимением употребляются также причастия настоящего и прошедшего времени страдательного залога: Paszinkimeg tada | sawe teisei korojemus MT 186; ieng nepabasznieghi … sawe praszudomus paszintu MT 249a; idant ir Moterischkiu ingme szinotu | sawe Diewa milima | ir dali turresnczes dangaus Karalistoie BrP II 34; tiketi … sawe nūg Diewa malonena prijmama MT 13814; nuog Aniola girdeiauy | Sawe Diewuy pažénklinta | Vz Motiną paszlowinta SIG II 7116–7. Как и в большинстве GD не-объектного типа, в таких конструкциях между глаголом и аккузативом возвратного местоимения нет отношения непосредственного управления, а сочетание местоимения с причастием семантически соответствует объектному придаточному изъяснительному предложению. Поэтому в состав конструкций входят также отрицательные формы (a) и возвратные (b) глаголы, не управляющие аккузативом. а) Якоб … им не сказал, что видит себя убегающим BrB I Moz 31, 20 (nicht ansaget das er flohe); часть людей также не считают себя живущими в таком бедственном положении BrP II 220; уходя, только посмотрите, что вас ожидает от Господа BrP II 102; б) злые … напрасно надеются, что они ни в чем не погрешили MT 25420; надеемся … что исцелились BrB Jer 8, 15 (verlasset euch drauf … das jr sollet heil werden); вот что представляется нам правильным. Желающая к тому … уже прекратить BrB II Mak 13, 13 (beratschlagt er mit jnen | Er wolte … jm entgegen ziehen); Ты так скажи, что нашел эту вещь BrB Sir 29, 4 (meinet | Es sey gefunden); Которые ищут повода (прибавь: как могли бы) похвалиться тем, что они такие же BrB II Kor 11, 12 (rhühmen möchten | sie seien wie wir). 37 В это число входят и конструкции с формами аккузатива личных местоимений mane, tave, mus, употреблёнными в возвратном значении; см. 4.6.2.3. 38 Совершенно аналогично BrB I Moz 29, 12; Apr 3, 9; см. также BrP II 263, BrB Judit 2, 3; I Mak 7, 33. 39 Аналогично BrP I 404; II 263. 50 4.6.2.2. Почти четверть всех GD с save составляют возвратные глаголы (17 из 70). Между тем в конструкциях GD, в которых субъект причастия и глагола различается, возвратные глаголы составляют лишь около 2,6%40. Таким образом, в конструкциях с save авторы старинных письменных памятников употребляли возвратные глаголы почти в десять раз чаще. Такое различие не может быть случайным. Оно позволяет предположить, что по крайней мере в некоторых конструкциях ортотоническая форма местоимения save употреблялась для усиления ослабленного падежного значения энклитики si, как она иногда употребляется и в других случаях, ср.: kursaị patsai sawe nepateptu per Dwasę schwenkta affjerawosi VEE 523. В таком случае здесь мы имели бы реликты прежнего аккузативного употребления si, только с более стёртым значением, чем в уже упомянутых конструкциях типа nesitikėkim turėsiančius. Так можно интерпретировать возвратные формы, например, и в следующих примерах: piktieghi sawe nůg Diewa amszinai su welnais reģesis atmestus MT 2542; Ghis... Neatboiasi (užbr. iog) sawe noprosnai dirbanti BrB Job 39, 16 (Achtets nicht | das er vmbsonst erbeitet); tie sawe... tulomis Įauties bilancius kalbomis SIG I 12514–6. Употребление конструкций с save в памятниках письменности XVI-XVII вв. (особенно в сочинениях Й. Бреткуна) активизировалось также под влиянием латинских образцов, прежде всего accusativus duplex (типа dixit se divitem) и accusativus cum infinitivo с соответствующей формой возвратного местоимения se. Почти все такие конструкции, встречающиеся в переводе Нового Завета Й. Бреткуна, соответствуют латинскому оригиналу с acc. c. inf. или acc. duplex, ср.: atsake sawe neszinanczius – responderunt se nescire Luk 20, 7; sakis, sawe Szidus sanezius – dicunt se Iudeos esse Apr 3, 9; bilanti sawe santi Christu Karaliu – dicentem se Christum regem esse Luk 23, 2; atsake... sawe wel trumpai the eisenti – respondit... se autem maturius profecturum Apd 25, 4. Таким образом, конструкции GD такого типа, вероятно, были менее распространены в тогдашнем народном языке, чем в письменных источниках. 4.6.2.3. Помимо возвратного местоимения save, в конструкциях с совпадающим субъектом действия глагола и причастия в том же значении употребляются также формы винительного падежа личных местоимений mane, tave, mus, например: parodisiu, mane schwentą santį BrB Ezech 28, 25 (erzeigen | das ich heilig bin); prisiekiau, mane ne norintį... rustauti Iz 54, 9 (hab... geschworen | das ich nicht... zürnen... wil)42. исследуешь и разузнаешь | имея на себе столько грехов BrP II 285; Помни, что ты был рабом в Египте BrB V Moz 24, 18 (solt gedenken | das du Knecht... gewesen bist)43; Знаешь ли ты, когда родился? Job 38, 21 (Wustestu | das du zu der zeit soltest geboren werden?)44; чтобы мы могли явиться, зная нас | как истинного Бога MT 1195; Можем ли мы узнать | нас... избранных? MT 1711; дабы мы могли получить прощение грехов, нас объемлющих Mž 37645. За исключением последних трёх примеров, все остальные подобные конструкции встречаются в сочинениях Й. Бреткуна. Употребление местоимений 1-го и 2-го лица в рефлексивном значении в целом не свойственно литовскому языку и обычно отмечается лишь в случаях эмфазы. По-видимому, в старинных письменных памятниках этому способствовало влияние латинского и немецкого языков, особенно немецких оригиналов, использовавшихся переводчиками. 4.6.2.4. Рассмотренные здесь данные старинных письменных памятников позволяют предположить, что для выражения объектных отношений между двумя действиями с идентичным субъектом наряду с VD когда-то употреблялись и конструкции GD с формами винительного падежа возвратного местоимения: энклитической (атонической) si и ортотонической save. Когда энклитика si утратила падежное значение и стала морфологическим формантом — возвратной частицей, винительный падеж причастия лишился син- 40 Plg. GD sudarančių veiksmažodžių statistiką (aut. 1974: 235–8). 41Возможно, факультативностью употребления save объясняется и такая правка Й. Бреткуна: kursai pitm isch didzos Puikistes tikėjos, (подчёркнуто sawe) norinti Mariams prisikati II Mak 9, 8 (düncken lies | Erwolte dem Meer gebieten). 42См. также V Moz 26, 3; Job 31, 21; Jer 16, 21. 43Примерно так же V Moz 24, 22; 15, 15; 5, 15. 44Подобным образом II Sam 19, 6; Job 36, 24; Judit 6, 15; BrP II 360; 413. 45Подобным образом BrP II 325; 412; BrB I Jon 4, 13; 5, 2; 5, 15 (в лат. тексте придаточные компоненты с quoniam). 4* 51 таксического мотивирования и был заменён именительным падежом по образцу давно существовавших номинативных конструкций, т. е. конструкции типа jis sakėsi bėgantį превратились в jis sakėsi bėgęs по образцу таких VD, как jis atrodo einąs, mane gyvenas, sakė bėgąs, džiūgė(si) grįžęs. Это изменение не могло произойти внезапно: вероятнее всего, на протяжении довольно длительного периода, конец которого уже зафиксирован в первых письменных памятниках, обе конструкции употреблялись параллельно. Именно к периоду после образования возвратных глаголов применима гипотеза А. Биленштейна и Э. Тангхи о превращении некоторых GD с возвратным энклитическим местоимением в VD. Однако замену винительного падежа причастия именительным обусловило то обстоятельство, что в языке издавна употреблялись номинативные конструкции с глаголами эмоционального состояния, восприятия и информации. GD с возвратными энклитическими местоимениями были не основой номинативной конструкции, а одним из факторов, обусловивших направление её дальнейшего развития. 4.6.2.5. GD с винительным падежом ортотонического возвратного местоимения save сохранялись значительно дольше, чем с энклитикой si соответствующего значения, и, как мы видели, довольно широко засвидетельствованы в старых письменных памятниках. Тем не менее в XVI–XVII вв. их уже вытесняли из употребления соответствующие номинативные конструкции. В разговорном языке того времени сфера их употребления могла быть ещё уже, чем в письменных текстах, где её в определённой мере поддерживал авторитет латинских образцов. Д. Клейн, указав в своей «Grammatica Litvanica» на смысловое соответствие обеих конструкций, вместе с тем подчёркивает стилистическую предпочтительность VD с возвратным глаголом: «Post verba reciproca eleganter sequitur Participium Nominativi casus, qui per Accusativum cum Pronomine reciproco et verbo finito simplici explicari potest, ut: sakosi turįs / dicit se habere, taresi / teisu esąs / putavit se justum esse, pro sako / sawe turinti, tare / sawe teisu santi» KIG 165; сходным образом и в Compendium, где GD с save уже вовсе не упоминаются (KIC 111). В рукописи Библии Й. Бреткуна GD с местоимениями возвратного значения местами исправляются на VD (обратных исправлений вовсе не обнаружено), например: Prieszinkes … statasi ing Baszniczen … radidomasi (от -mas), sawe (подчёркнуто) Diewu santį (подч.) essans (приписано позднее) II Tes 2, 4 (gibt sich für / er sey Gott; ostendens se tamquam sit Deus); Jei sakomies (-ies приписано позднее, после чего вычеркнуто mus) Draugiste su iuo turinczius (подч., на полях: turi) … mėliudam I Jon 1, 6 (sagen / das wir Gemeinschafft mit jm haben; Si dixerimus quoniam societatem habemus). Замену GD с save на VD отражают и изредка встречающиеся случаи контаминации обеих конструкций, например: idant sergans … tiketu sawe Ponip … atleidima (460) gausens BrP II 460–1. В целом в случаях совпадения субъекта действия глагола и причастия в XVI веке VD были нормой письменной и, несомненно, разговорной речи. В дальнейшем развитии языка они почти полностью вытеснили из употребления соответствующие конструкции с save. Например, в тех местах, где Й. Бреткун ещё употребляет GD с save, С. Бытнетис (1701) и Й. Реза (1824) уже обычно выбирают VD, например: sakis, sawe Szidus sanczius BrB Apr 3, 9 – sákos Žydais esą Bt – sakos, esą Žydai RB (см. также авт. 1974: 266). 4.6.3. Распространение возвратных форм 4.6.3.1. Превращение GD с ортотоническими и энклитическими (атоническими) формами возвратных местоимений в VD ещё более расширило употребление возвратных глаголов в номинативных конструкциях. Противопоставление активных и статальных глаголов, издревле обусловливавшее соотношение аккузативных и номинативных конструкций, сменилось противопоставлением переходных и непереходных возвратных глаголов. Именно такое положение засвидетельствовано в литовских письменных памятниках XVI–XVII вв. Как видно из данных, приведённых в табл. 2. 2. 1. и 2, в них возвратные глаголы составляют около 90% всех VD (из 498 VD — 444 с возвратными и лишь около 50 с невозвратными. 52 … (…). Все употреблённые в VD возвратные глаголы являются непереходными. Большинство VD образовано с глаголами regėtis (67), tikėtis (52), tartis (51), sakytis (55), žinotis (45), pasižinti (18), (pa)rodytis (19). Примечательно, что именно бесповоротные формы этих же глаголов чаще всего встречаются и в GD старых письменных памятников: regėti (519 — в обоих случаях абсолютно преобладает), žinoti (264 — одна из наиболее частотных форм), sakyti (229), tikėti (118) (авт. 1974: 235—8). GD и VD образуют регулярную оппозицию формами этих же глаголов: видит его идущим: он кажется идущим; говорит, что видел его пришедшим: говорит, что пришёл; верит, что он придёт: надеется прийти и т. д. Даже с аккузативными конструкциями при глаголах, которые в языке XVI—XVII вв. уже не сочетаются с винительным падежом, но могут образовывать GD, например norėti, velyti, противопоставляется VD с возвратными формами, ср.: kurie Mosaischkus įstati-mus nareia laikomus MT 208₁₄ — Tu Kriste nories didziu laikoms BrP II 205. Наряду с возвратными формами в таких VD употребляются и невозвратные, ср.: Tatáis kas ne nor báisei nug Diéwo súditas DP 285. Последние преобладают и в соответствующих конструкциях современных жемайтских диалектов, например: svéčias... nor pavai-šindmas Kv (LKŽ VIII 860); mergos nori laistomos ŽemR II 207₄₆, а также в латышском языке, ср. es teicama negribēju BW 8803; visas grib precējamas 11705; visi grib sē-dināti 19137 (ME I 653); соответствующие номинативные конструкции с глаголами значения «norėti» засвидетельствованы и в древнеиндийском языке, ср.: pradjijisamānó ’venat «он желал родиться» Renou 1936: 10, прим.: «будучи рождаемым, желал». Следовательно, употребление невозвратных глаголов в таких VD, по-видимому, архаично. Возвратная частица могла быть добавлена здесь вследствие упомянутого характера противопоставления GD: VD, хотя вполне возможна и древняя связь norėti с винительным падежом местоимения возвратного значения, ср. конструкции типа лат. volo me venire (Miller 1974: 228—9). Распространению возвратных глаголов в номинативных конструкциях способствовало также то обстоятельство, что формант si, утратив падежное значение и превратившись в показатель непереходности, задолго до появления письменности уже присоединялся не только к переходным, но и к непереходным глаголам состояния. Таким образом, возвратные формы распространились в конструкциях с глаголами эмоционального состояния, рассмотренными в разделе 4.2.2: džiaugtis, gailėtis, didžiuotis и т. п. Некоторые из них в старых письменных памятниках могут образовывать не только номинативные, но и аккузативные конструкции. В таких случаях упомянутая оппозиция переходных и возвратных глаголов в конструкциях GD и VD нейтрализуется, и форма глагола не выражает, совпадает ли субъект или различается, ср.: Džiaugies ana atradusi SIG II 72; ir džiaugius, tawę sweiką namump parejusį KIG 165 (=KIC 111). Употреблению возвратных глаголов в VD способствовало также древнее инклюзивное значение энклитического местоимения si (ср. 4.5.3.3.). В VD-синонимичных пояснительных предложениях употребляются возвратные формы не только глаголов состояния, но и глаголов восприятия и передачи информации (особенно при совпадении субъектов), например: daktarai sotug neszimnos / kaip tas nauias liggas giditi BrP II 459; tada ghis taresei / tataigi nu gerai laimeiau BrP II 377; pats norėtus išditi ii miletu (chčial bych milowan) DK₁ 120; passiszinsta, jog tame sugriéschija BrB III Moz 5,4; возвратные формы употребляются и в современных диалектах, ср.: jaučiaus, kad aš ne viena Vrn; drįsti sakytis, kad buvai karalium BM 246; brolis sakės, ką pardavė trobas Dr (также Krš, Mžk, Pn, Šlu и др.), сходным образом и с формами косвенного наклонения (см. авт. 1977: 19). Такие конструкции подтверждают, что GD с винительными падежами возвратных местоимений был далеко не единственным источником распространения VD с возвратными формами глаголов. 4.6.3.2. Возвратные формы глаголов с самого начала письменной традиции встречаются и в номинативных конструкциях с именными частями речи, особенно с прилагательными. Они образуются с глаголами восприятия, передачи информации и мнимого состояния, например: 46 Plačiau žr. Būga 1959: 116—7; Sirt tautas 1965: 28 tt.; aut. LKG II 361. 53 Regisi iż wirszaus kartays duona balta ir grażi (zdá śie... chleb biały) SP II 10647; Ana... rodose teip biauri, kaip maischas BrB Sir 25, 24 (wird so scheuslich); atskirė żemė... ieng (40ª) pasiroditu sausa MT 40–41; Dievas algojasi stebuklingas (zowie się dziwny) SP I 17747; mes kalti sakomės RG 435; szmogus i tares tiesus / geras ir Dievui intinkams BrP II 9148; kodel desies swetima BrB I Kar 14, 6 (Warum stellest dich so frembd?)49. В старых письменных памятниках многие такие конструкции соотносятся с соответствующими аккузативными точно так же, как VD, ср.: Когда они видят бедными DP 48419 (Когда они видят их бедными) — Kosznam sawd (по-видимому, из этого) kelis tikras regessi BrB Pat 21, 2 (Einen jeglichen düncket sein weg recht sein); Isch to nu palaiminga mane sakis BrP II 259– (Maria) to ne vertà sakos DP 60039 (tego się niegodną poczyta W 726); Тогда сказал Илий: «Она пьяна» BrB I Sam 1, 14 (Тогда Илий подумал, что она пьяна) — Kaddelei ir pats tarjaus ne wertas BrB Luk 7, 7 (non sum dignus arbitratus). Третьим членом соотношения выступают номинативные конструкции, зависящие от соответствующих форм перифрастического пассива, например: niekas ne buvo atrastas wertas BrB Apr 5, 4 (никто не был признан достойным). Точно так же соотносятся и конструкции с фактитивными глаголами daryti, palikti, vadinti и т. п. (см. авт. 1974: 201–2), ср.: wadina palaymintus grinūs (zowie błogosławionymi wbogie) SP 30316 – Alwienas patinelis... tur būti Ponui schwentas wadintas VEE 398; Iod palikka gwus atlikiusius Mieste BrB I Kron 12, 8 (оставили остальных в живых) — Ir passilikos wiens BrB I Moz 32, 24 (и остался один). Однако номинативные конструкции с именами составляют лишь часть возвратных глаголов, способных выступать основными членами VD. К ним относятся глаголы: чувствовать себя, казаться, почувствовать себя, выглядеть, показаться, утверждать о себе, считать себя, прикидываться, притворяться (как и невозвратный притворяться), выдавать себя и их синонимы. Номинативные конструкции с ними образуются и по сей день (например: он чувствует себя сердитым, богатым, почувствовал себя начальником, показался старым, считал себя счастливым, прикидывался бедняком, притворился глупым и т. п.), хотя соответствующие аккузативные конструкции (чувствую отца сердитым, называл меня такой и т. п.; см. автор 1974: 200 и далее) теперь уже превратились в архаизмы и лишь изредка встречаются в фольклоре или разговорной речи (за исключением несколько более распространённых выражений с показывать, например: показывал её всем голой и т. п.). Ни в старых письменных памятниках, ни в современном языке у конструкций с возвратными глаголами, обозначающими мнимое состояние, нет аккузативных соответствий: прикидываться или притворяться. За исключением выглядеть (например, он выглядит странным), номинативные конструкции с именами образуются только возвратными формами упомянутых глаголов. Такая абсолютизация возвратных форм объясняется тем, что они рано обобщились как средство выражения действия, ограниченного сферой субъекта, и потому в конструкциях с предикативным атрибутом стали средством приписывания обсуждаемого признака тому же субъекту. Только в соответствующих конструкциях с причастиями, имеющими значение вторичного действия (а не признака), наряду с возвратными сохранились и невозвратные формы, например: он сказал, что вернулся, но не *сказал сердитый (разумеется, за исключением VD с глаголами, обозначающими мнимое состояние и не имеющими невозвратных соответствий). В остальном номинативные конструкции с именами и причастиями не различаются по своей модели внутренней структуры: он чувствовал себя сердитым ⇐ он чувствовал (он сердит), ср. 1.2.2. 4.6.3.3. Превратившись в специальное средство выражения действия, ограниченного сферой субъекта, возвратная частица стала спорадически присоединяться не только к собственно непереходным, но даже к уже возвратным глаголам, имеющим инфикс š. Это явление наблюдается с самого начала письменной традиции, особенно в сочинениях Й. Бреткунаса и С. Вайшнораса, например: passigeilias (3-е лицо ед. ч.) BrB I Moz 43, 30; neapsijims 39, 8; nessibijokities IV Moz 14, 9; prassideiosi 16, 46; atsikreipsities 32, 15; nussiwesęs Teis 4, 6; nusidūs- 47 Аналогично BrB Pat 16, 2; 30, 12; III Moz 14, 37; II Mak 12, 16; Joz 22, 19; Sir 8, 18 и др. 48 Аналогично BrB Sir 6, 1; 8, 11. 49 Аналогично BrB I Moz 42, 7; I Kar 14, 5. 54 tis MT 93₁₂, 105ᵃ₁₀; prasidėstissi 138₁₅; pasimegstasi 90₆; atsiskiresssi 118₁₇, issimamosi 85₈; PM 20₂₁; saseitėsi (3 pl.) MT 71₂₂; passisawinnamesi 145₆; pasibagissi 98₁₉ и т. п.⁵⁰ С такими «двойными возвратными» глаголами образуются и VD, например: pasizištūsi essąs kalts MT 143₁₂; pasiszistūs … per silpnas … essąs MT LĮ XL–XLI⁵¹. По-видимому, вследствие дополнительного присоединения показателя возвратности к глаголу būti в жемайтском диалекте сформировались специфические конструкции, в которых возвратные формы этого глагола имеют значение, подобное значениям dėtis, apsimesti, и также сочетаются с именительным падежом причастий настоящего времени действительного залога, например: Tyčia būsios ane nematanti Krš; Jis barasi, o mes būsimės nieko negirdį Š; būkis neįnuntanti! ŽemR II 306; Užeikite sankravon, būkitės nori ko pirkti Š (LKŽ I₁ 1216)⁵². В жемайтских говорах Куршеная, Тришкяй, Рауденай и др. форма 3-го лица будущего времени в этих конструкциях имеет обычное окончание возвратных форм -ės ~ лит. -ias(is): bū'sė's ~ būsias (būsis) как du'sė's ~ duosias (duosis) Krš (Vitkauskas 1960: 68; 1965: 17). Следует отметить, что в этих конструкциях глагол būtis употребляется только в будущем времени и повелительном наклонении; кроме того, указанные формы глагола сочетаются только с причастиями настоящего времени действительного залога (не отмечены ни высказывания типа *būnas или *buvos nematęs, ни типа *būsis nematęs). Ограниченность грамматического строя резко отличает эти конструкции от VD и позволяет предположить их особое происхождение. Как известно, невозвратные формы глагола būti в сочетании с именительным падежом причастий настоящего времени действительного залога могут образовывать так называемое составное начинательное будущее время, которое чаще всего употребляется для обозначения нереального, предполагаемого действия в настоящем или будущем, например: užsižiebk tik žiburį, bus beįsigiriamas į vidų LzPR I 367 (Slizienė 1961: 68; LKG II 147). Высказывания типа tas jau bus nematas прежде всего имеют модальное значение «тот, вероятно (может быть), уже не видит». Формы повелительного наклонения būk, būkim(e), būkit(e) с причастиями настоящего времени действительного залога также обозначают состояние, не существующее в момент речи и лишь предписываемое к осуществлению. Следовательно, как формы будущего времени, так и невозвратные формы глагола būti повелительного наклонения с причастиями настоящего времени действительного залога обозначают нереальные состояния и имеют ярко выраженное модальное значение. Если причастие употреблено с отрицанием, они могут также обозначать притворное действие. Например, высказывания типа būk nematas (nežinas, negirdis) во многих контекстах и ситуациях могут употребляться в том же значении, что и būkis (= dėkis) nematas (nežinas, negirdis). Именно отрицательные формы причастий настоящего времени действительного залога обычно встречаются и в конструкциях с būtis. Эти обстоятельства позволяют предположить, что конструкции типа būsis || būkis nematęs, -anti возникли в результате присоединения показателя возвратности к глаголу būti, который образует с причастиями настоящего времени действительного залога составные начинательные формы будущего времени и повелительного наклонения. Долгота гласного в форме 3-го лица будущего времени (būsis) в возвратной форме вполне регулярна, ср. siūs, bet siūsis; в жемайтском диалекте столь же долог гласный и в соответствующих невозвратных формах: būs, gįs «будет», ср. Zinkevičius 1966: 361. Показатель возвратности -s(i) иногда присоединяется к формам глагола būti и в других случаях, но не придаёт им значения притворства, ср.: Senių būtis yr, bet nepažinda gero Dr (LKŽ I₁ 1213); Man besibūnant (belaukiant), ir parėjo numie Šts (там же, 1215). В текстах XVI века встречаются также примеры, где показатель имеет ясное значение дательного падежа возвратного местоимения — даже в причастных конструкциях, например: asch busius Garbę gawens isch Phardono BrB II Moz 14, 18 (wenn ich Ehre eingelegt habe; cum glorificatus fuero)⁵³. После присоединения возвратной частицы к глаголу būti упомянутые составные формы будущего времени и повелительного наклонения совпали с VD. Семантически наиболее близкой к ним подгруппой VD были конструкции с притворным состоянием ⁵⁰ Dėl atitinkamų formų dabartinėse tarmėse žr. Zinkevičius 1966: 332; ypač jos paplitusios Žemaičiuose, žr. Vitkauskas 1978. ⁵¹ Ср. passisizti grieschnas essas VE 72₁₃. ⁵² Daugiau pavyzdžių žr. Vitkauskas 1965: 17; 1976: 57; aut. LKG II 360. ⁵³ Ср.: asch saw Garbę gawusiu BrB II Moz 14, 17 (so wil ich Ehre eingelegen). Аналогично si употребляется в других (не причастных) конструкциях, например: Mana Sunaus Hemora schirdis norisi (над строкой: geidulauja) iusų Dukteres BrB I Moz 34, 8. 55 глаголами, также распространены в Жемайтии, ср.: būsis nematąs, būkis nematąs и dėsis nematąs, dėkis nematąs. Поэтому вполне понятно, что конструкции с bū-tis присоединились к этой подгруппе VD, которая закрепила в них значение притворного действия. Таким образом, к VD присоединилась конструкция совершенно иного синтаксического происхождения, до сих пор сохраняющая специфические структурные ограничения. То обстоятельство, что значение притворства имеют только определённые формы глагола būtis и только в конструкциях с причастиями наст. вр. действ. залога, подтверждает синтаксические мотивы возникновения этого значения. 4.6.4. Отношение к славянским конструкциям Подобную роль, какую в литовском языке имело образование возвратных глаголов для конструкции именительного падежа с причастием, оно играло и для номинативных конструкций славянских языков. Как известно, возвратные глаголы в славянских языках образовались в результате агглютинации форм возвратных местоимений se (первоначально, по-видимому, ортотонических, позднее энклитических54) и si (энклитической). В восточнославянских языках эти возвратные местоимения слились с глаголом в одно слово, в других (например, чешском, болгарском, македонском, польском) сохранили позиционную подвижность, однако их семантическое единство во многих случаях прослеживается уже с древнейших памятников. В старославянском языке si, а часто и se уже не имеют падежного значения, в некоторых случаях употребляются параллельно (например, mьniti si || se; sъžaliti si || se) и функционируют как показатели возвратности (Гарбнак 1963: 50 и след., 62). В конструкциях с предикативным атрибутом при возвратных формах глаголов чаще всего употребляются номинативы прилагательных и причастий, например: utvrъdi se rъka ego čela Mork 3, 5; naučiťo sъ veli narečete se Mat 5, 19; mьnitъ se imy Mat 25, 29 (Havránek 1928: 157–8)55 — как и в упомянутых в 4.3.1 конструкциях с непереходными глаголами. Однако форма аккузатива возвратного местоимения se, употребляемая со всеми тремя лицами, может сочетаться и с аккузативами прилагательных и причастий, то есть совершенно так же, как лит. save... kogo se samo ty tvoriši Jon 8, 53 (Havránek ib. 157). Соответствующие конструкции изредка встречаются в чешском и болгарском языках от древнейших письменных памятников до наших дней, где se сохранило определённую самостоятельность, например: ст.-слав. vidě se sъkrušena (Потебня 1958: 309)56, ст.-чеш. Josef nedoustoina sé mně Kruml. 17 (Havránek ib. 157), совр. чеш. viděl se ležícího наряду с обычным viděl se ležet (там же, 160). Связь между аккузативной и номинативной конструкциями в славянских языках ещё очевиднее, чем в литовском, поскольку в обеих конструкциях употребляется одна и та же форма по природе ортотонического местоимения se. Следовательно, употребление возвратных местоимений в аккузативном значении, параллельное в обеих группах языков, должно было в значительной степени способствовать распространению возвратных глаголов в номинативных конструкциях. Однако это не означает, что номинативные конструкции в балтийских и славянских языках в целом можно выводить из аккузативных конструкций с возвратными местоимениями, как полагал И. Марван (Марван 1962: 35). Аккузативная конструкция с возвратными местоимениями не могла играть такую роль уже потому, что сама она, вероятнее всего, является вторичной, возникшей по образцу конструкций с местоимениями, обозначающими разные субъекты, то есть vidim se nucena по модели vidim tě zdráva 54 Вопрос об энклитичности аккузативных форм славянских местоимений mę, tę, sę решался по-разному. Э. Бернекер, Й. Зубатый и А. Маргулиес считали их по природе ортотоническими, К. Мюленбах, Ш. Кульбакин, В. Вондрак и Я. Розвадовский — энклитическими; так считал сначала и А. Мейе, но позднее он изменил мнение. После подробного исследования этого вопроса Б. Гавранеком (1928: 25 и след., с лит.) ортотоническая природа слав. sę представляется достаточно очевидной. 55 Подробнее об этих конструкциях в славянских языках см.: Miklosich 1868–74 IV: 345, 822–3; Потебня 1958: 156 и след.; Jagić 1900: 61 и след.; Gebauer 1929: 197–8; Trávníček 1956: 186; Борковский-Кузнецов 1965: Dvořák 1970: 155–6; Bauer 1972: 59; Večerka 1961: 65 и след.; Růžička 1963: 191 и след., 198; Рожновская 1970: 43 и след. 56 М. Рожновская указывает, что в современном болгарском языке форма се может иметь значение винительного падежа возвратного местоимения и употребляться с атрибутом прямого дополнения, например: kamo се видя омотан (Рожновская 1970: 24 и след.). Из-за неизменяемой формы именной части сказуемого связь предикативного атрибута с субъектом или объектом здесь можно установить только по смыслу предложения. Между се, выступающим в роли возвратного форманта, и се, выступающим в роли возвратного местоимения, в болгарском языке до сих пор нет чёткой границы (Костов 1939: 123–4). 56 (Zubatý 1919⁵⁷), а в литературных южно- и западнославянских языках они дополнительно активизируются благодаря конструкциям латинского типа dixit se divitem⁵⁸. Гораздо убедительнее предположение Б. Гавранека о том, что слияние возвратного местоимения в аккузативном значении с глаголом, его превращение в показатель возвратности (частицу) в славянских языках укрепило и сохранило архаичную номинативную конструкцию, возможно, основанную на вторичной именной предикации (Гавранек 1963: 61). В связи с распространением возвратных форм номинативные конструкции в древних памятниках славянских языков соотносятся с аккузативными совершенно так же, как в литовском языке, то есть VD с возвратными глаголами противопоставляется GD с соответствующими невозвратными, ср.: ст.-слав. viděaše se to strážde Supr. 553₅ (Večerka 1961: 65) и viděše i juže umrъšь Jon 19, 33 Zogr., Mar. (Večerka 1961: 58)⁵⁹; наряду с ними здесь встречается и третий член корреляции — номинативная конструкция с перифрастическим пассивом, который в старославянском языке мог выступать вариантом возвратных форм, например: vidimъ běaše přěbyvaje Supr. 544₂₅. Таким образом, конструкции типа VD в балтийских и славянских языках не только имеют общую генетическую основу, но и их доисторическое развитие, связанное с образованием возвратных глаголов, параллельно шло в одном направлении и привело к удивительно сходным результатам. Конструкции VD в литовском языке и древнейших славянских памятниках совпадают по месту в системе синтаксических средств (прежде всего по отношению к аккузативным конструкциям), по своей синтаксической структуре и даже в значительной степени по её морфологическому воплощению. 4.6.5. Дальнейшее направление развития Дальнейшая история VD в балтийских и славянских языках, протекавшая уже в период письменной традиции, различается. В восточнославянских языках, по мере исчезновения и застывания кратких (неопределённых) форм причастий, аккузативные и номинативные причастные конструкции сравнительно быстро вышли из употребления, а прилагательное в функции предикативного атрибута и номинатив причастия во многих случаях были заменены инструменталисом (Fraenkel 1926: 77 и далее; Мразек 1962: 347 и далее; 1958: 15 и далее). Вполне возможно, что в живых восточнославянских языках номинативные причастные конструкции исчезли ещё раньше, чем в письменных текстах, где их некоторое время поддерживали традиция старославянского языка и влияние греческих образцов. В южнославянских и западнославянских языках эти конструкции также сильно ослабли, но сохранялись дольше, а в некоторых (например, чешском и болгарском) их остатки встречаются и сегодня. В литовском и латышском языках VD, как и GD, широко употребляется до наших дней, однако взаимосвязь этих конструкций, а отчасти и их структура, в период письменной традиции также изменилась. По мере распространения формы полупричастия в аккузативных конструкциях причастия в них сохранились лишь в тех случаях, когда винительный падеж существительного или местоимения имеет значение прямого объекта (aut. 1974: 265 и далее). Таким образом, употребление склоняемых форм причастий в аккузативных конструкциях значительно сузилось. Одновременно ослабла и оппозиция аккузативных и номинативных конструкций. В настоящее время такие VD, как говорил о себе || знал о себе, что вернулся, уже не могут соотноситься с GD говорил || знал, что он возвращается так, как в XVI–XVII вв., поскольку вместо последних обычно употребляются конструкции с полупричастием (говорил || знал, что он возвращается) или придаточные предложения (говорил || знал, что он возвращается). При таких обстоятельствах функциональная нагрузка частицы si уменьшилась. Вероятно, поэтому в современном литовском языке вновь стали шире употреблять VD с невозвратными глаголами восприятия и сообщения, например: он говорил || знал, что вернулся. 57 Straipsnyje, išsp. žurnale Naše Řeč, 1919, Nr. 3, p. 29 pagal Havránek 1928: 160. 58 Ср. Havránek ib. 160. Однако и латинские конструкции такого типа с se, например, imperatorem se appellaverat Caes. B.G. 3, 31; se miserum praedicat Pl. Men. 909 (Kühner-Stegmann 1912: 294), считаются возникшими под влиянием соответствующих примеров с me, te, обозначающих другого субъекта (Miller 1974: 229). 59 Ср. соответствующую корреляцию в чешском языке: zříš se stojě – zří tě stojiec(e) (Dvořák 1970: 155). 57 Таким образом, VD ещё больше сблизилась с косвенным наклонением, также употребляемым после глаголов соответствующего значения, например: говорю || знаю, что он вернулся. Продуктивность VD с невозвратными формами особенно заметна в северных говорах восточноаукштайтского наречия, где GD почти уже не употребляется, поэтому корреляция номинативных конструкций с аккузативными здесь в настоящее время совершенно невозможна. Между тем косвенное наклонение в этих говорах очень распространено. Из сочинений К. Сирвидаса видно, что VD с возвратными глаголами в XVI—XVII вв. широко употреблялась у восточных аукштайтов. В «Пунктах проповедей» из 51 VD только в одном случае встречается невозвратная форма глагола: дабы человек... раскаялся... желая, чтобы другой, намереваясь сделать зло, оказался... и не оскорбил Бога I 158₁₆. Остальные VD с возвратными глаголами в «Пунктах проповедей» соотносятся с GD в зависимости от тождества или различия субъекта; GD здесь всё ещё довольно частотна и продуктивна (около 70 конструкций, ср. aut. 1969: 53 и далее). В настоящее время в диалекте К. Сирвидаса, как и во всём северо-восточном уголке Литвы, почти не встречаются ни VD с возвратными глаголами, ни GD, хотя после невозвратных глаголов такие номинативные причастные конструкции, как Janė сказала, что встретила Петра (Kp); люди говорили, что видели Краужелиса и т. п., вполне обычны. Разумеется, это ещё не означает, что они являются новыми и произошли от конструкций с возвратными глаголами. Распространение возвратных форм в VD, наиболее характерное для жемайтского диалекта, вероятно, лишь отчасти затронуло номинативные конструкции восточных говоров, многие из которых могли сохранить более старую форму. Однако тот факт, что невозвратные формы в этих говорах почти полностью вытеснили из VD возвратные, употреблявшиеся здесь ещё в XVI—XVII вв., не может быть случайным. Выход GD из употребления и исчезновение упомянутой корреляции номинативных и аккузативных конструкций, по-видимому, были одной из важнейших причин этого явления. Значение корреляции с аккузативными конструкциями для употребления возвратных форм глагола видно и в современном литературном языке. Большинство глаголов, которые в VD имеют только невозвратные формы (см. 1.1.4), не образуют конструкций GD, а некоторые из них, например казаться, угрожать, опечалиться, сомневаться, избегать, как правило, вообще не сочетаются с винительным падежом. Такие глаголы сообщения, как утверждать, свидетельствовать, говорить, сообщать, клясться, в GD обычно употребляются с полупричастным связующим элементом (будучи, быв, будучи будущим). Хотя в современном литературном языке заметна тенденция несколько шире употреблять VD с некоторыми невозвратными глаголами, в этой конструкции до сих пор преобладают возвратные формы. Возвратная частица функционирует в ней как явный, хотя часто и факультативный, грамматический показатель, обозначающий тождество субъекта личного глагола и действия причастия. Генезис и история литовского VD показывают, что развитие причастных конструкций в значительной степени обусловлено морфологическими процессами и изменением более общих синтаксических оппозиций. ВЫВОДЫ 1. VD образуют глаголы физического и психического восприятия, передачи информации, эмоционального и притворного состояния, способные присоединять придаточные изъяснительные части. Кроме того, с причастиями настоящего времени страдательного залога употребляются также глаголы, выражающие желание, стремление (или нежелание, избегание, страх), просьбу и привычку. Именительный падеж причастия (самостоятельно или с зависимыми словами) в этой конструкции представляет собой включённое предложение с изъяснительным значением, занимающее позицию пропозиционального объекта. По своей внутренней синтаксической структуре VD соответствует винительному падежу с причастием (GD), но отличается от последнего совпадением личной формы глагола и субъекта причастия. 2. VD засвидетельствована с самых первых памятников литовского языка. В XVI—XVII вв. она чаще всего употребляется в письменных трудах авторов, представляющих жемайтский и западноаукштайтский диалекты (Й. Бреткунаса, С. Вайшнораса). По старым письменным источникам устанавливается 58 ареал употребления VD в XVI–XVII вв., который приблизительно совпадает с современным, но охватывает ещё часть восточноаукштайтского диалекта, где в настоящее время после возвратных глаголов VD почти не употребляется. 3. Сопоставление переводных текстов XVI–XVII вв. с латинскими, немецкими и польскими оригиналами показывает, что употребление VD в старых письменных источниках опирается на живую речь того времени и в основном не испытало влияния других языков. Чаще всего посредством VD передавались придаточные изъяснительные части сложноподчинённых предложений оригиналов. Влияние языков оригиналов не стимулировало, а, напротив, ограничивало и сужало употребление VD в старых памятниках языка. Поэтому распространённость VD в текстах XVI–XVII вв. лишь отчасти отражает действительный масштаб употребления этой конструкции в живой речи. Это подтверждается значительно более широким употреблением VD в оригинальных и компилятивных трудах тех же авторов. 4. В письменных источниках XVI–XVII вв. VD чаще всего образуют возвратные глаголы (около 90%); наиболее распространены regėtis, tikėtis, sakytis, žinotis, то есть те глаголы, невозвратные формы которых преобладают и в конструкции винительного падежа с причастием (GD). Наряду с ними в старых письменных источниках в VD употребляются также невозвратные формы соответствующих глаголов и формы перифрастического пассива. 5. Причастный компонент VD по своим конструкционным особенностям соответствует сказуемому придаточной части изъяснительного предложения. Около 32% VD в старых письменных источниках образованы с причастиями būti, выступающими в качестве эквивалентов глагольной связки. 6. Порядок компонентов VD в старых письменных источниках относительно стабилен. Преобладающая позиционная модель NVP (92% примеров) основана на общих закономерностях порядка слов в литовском языке (принципе SVO). Вместе с тем в конструкциях VD заметны и следы модели OV. 7. Грамматическое строение VD в литовском и латышском языках, а во многих случаях и лексическое выражение, совпадают; однако латышские VD имеют более поздние особенности, связанные с распространением неизменяемых форм причастий. Следы этой конструкции обнаружены также в старопрусском языке. Балтийские VD связаны с соответствующими конструкциями славянских языков одинаковой внутренней структурой, весьма сходной семантикой основных компонентов и многими особенностями их морфологического строения (тенденцией глагола к рефлексивизации, генетически тождественными формами причастий и т. п.). 8. Внутренняя реконструкция и сопоставление с другими индоевропейскими языками показывают, что синтаксическую основу VD составлял предикативный атрибут при глаголах стативного состояния; из таких конструкций в индоиранских, греческом и италийских языках сформировались парадигмы медиопассива. Именительные падежи причастий в конструкциях с предикативным атрибутом употребляются как формы именного происхождения. Именительные конструкции предикативного атрибута при стативных глаголах с древнейших времён противопоставлялись конструкциям с винительным падежом при активных глаголах. На этом основана первоначальная корреляция VD и GD. 9. В именительных конструкциях с фазовыми глаголами и глаголами эмоционального состояния именительный падеж отглагольного имени, позднее превратившегося в причастие, некогда выполнял второстепенную функцию сказуемого. С глаголами восприятия и передачи информации связывались именительные падежи причастий, выступавшие в качестве относительно самостоятельных именных предложений, которые позднее объединились с глаголами в тесные конструкции VD. Во всех этих случаях издавна употреблялись невозвратные формы глаголов. 10. При формировании перифрастического пассива конструкциям с винительным падежом при переходных глаголах (rado jį gulinti) противопоставлялись также именительные конструкции с новыми формами пассива (jis buvo rastas gulįs). 11. Развитие VD тесно связано с образованием возвратных глаголов, в котором очень важную роль (особенно на последнем этапе) имело винительное значение энклитического местоимения si. Хотя энклитическое местоимение si срослось с глаголом ещё до начала письменности, значительно раньше, чем mi, ti, в старых письменных источниках всё же встречаются следы его прежней самостоятельности. 59 12. Данные старых письменных памятников показывают, что при выражении объектных отношений между двумя действиями, имеющими один и тот же субъект, когда-то наряду с VD употреблялся также GD с формами винительного падежа возвратных местоимений: энклитической (безударной) si и ортотонической save. После того как энклитика si окончательно утратила падежное значение, винительный падеж причастия был заменён именительным по модели VD и других номинативных конструкций, существовавших издавна. Это способствовало распространению возвратных форм глагола в конструкциях VD. 13. Став морфологическим формантом, обозначающим ограничение действия сферой субъекта, возвратная частица в VD, как и в других конструкциях, стала присоединяться также к изначально непереходным глаголам. VD с возвратными непереходными глаголами образовал оппозицию GD с переходными глаголами, особенно отчётливо проявлявшуюся в письменных памятниках XVI–XVII вв.: в том же направлении развивались аккузативные и номинативные конструкции и в славянских языках. 14. В результате дополнительного присоединения возвратной частицы к глаголу būti в сложных формах начинательного будущего времени в жямайтских говорах возникли конструкции типа būsis nematas, позднее вошедшие в состав VD. 15. В период письменной традиции, по мере сужения употребления GD, его противопоставление VD ослабло. Соответственно, в номинативных конструкциях снизилась и функциональная нагрузка возвратных форм. В современном литовском языке VD часто вновь образуется с невозвратными глаголами восприятия и передачи информации. Дополнительные сокращения AfsIPh — «Archiv für slavische Philologie». BrB — Biblia tatai esti Wissas schwentas Raschtas Lietuwischkai pergulditas per Ianą Bretkuną (рукопись 1579–1590 гг., цитируется по фотокопиям Вильнюсского государственного университета и Института литовского языка и литературы). BrGD — Giesmes Duchauanas / isch Wokischka ing Lietuwischka lieszuwi … pergulditas. Isspaustas Karaliaucziuje … 1589 (фотокопия сборника песнопений Й. Бреткуна, хранящегося в библиотеке Уппсальского университета; фотокопия находится в Доме книги Литовской ССР). BrP I–II — Postilla … Per Ianą Bretkuna … Karaliaucziue … 1591. BSL — «Bulletin de la Société de linguistique de Paris». BW — Kr. Barons un H. Wissendorfs. Latwju dainas. Т. I–VI. Jelgavā un Petrogradā, 1894–1915. ChB — Versionis Bibliorum in Lingvam Lithvanicam. Tomus VII. Novm Testamentum… Lithvanicā Lingvā donatum (рукопись Нового Завета литовского перевода Библии Б. Хилинского, опубликованная в издании: Biblia litewska Chylińskiego, Nowy Testament. Т. II. Tekst, wyd. Cz. Kudzinowski-Jan Otrębski. Poznań, 1958). HG — W. Haack. Vocabularium … Nebst einem Anhang einer kurtzgefaßten Litthauischen Grammatic. Halle, 1730. IF — «Indogermanische Forschungen». KIC — M. Danielis Kleinii Compendium Litvanico-Germanicum … Königsberg, 1654. KIG — Grammatica Litvanica … edita à M. Daniele Klein … Regiomonti, 1653. KZ — «Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung auf dem Gebiete der indogermanischen Sprachen, begründet von A. Kuhn». LKG — Грамматика литовского языка. Т. I–III. Ред. K. Ulvydas. Вильнюс, 1965–76. LKK — «Вопросы литовского языкознания». LKT — Диалекты литовского языка. Хрестоматия. Ред. E. Grinaveckienė, K. Morkūnas. Вильнюс, 1970. Mar — Quattuor Evangeliorum versionis palaeoslovenicae, Codex Marianus glagoliticus. Ed. V. Jagić. Berolini, 1883. ME — K. Mūlenbacha latviešu valodas vārdnīca. Ред., дополнил и продолжил J. Endzelīns. Т. I–IV. Rīgā, 1923–32. MG — Anfangs-Gründe einer Littauischen Sprach-Lehre … von Christian Gottlieb Mielcke … Königsberg, 1800. MLLG — Mitteilungen der Litauischen Litterarischen Gesellschaft. Т. I–VI. Heidelberg, 1883–1912. MLLVG — Институт языка и литературы Академии наук Латвийской ССР. Грамматика современного латышского литературного языка. Т. I–II. Rīgā, 1959–62. MT LĮ — Литовское предисловие С. Вайшнора в книге: Margarita Theologica … perguldita per Simona Waischnora warnischki … Karaliaucziue … 1600. MT(PM) — Ape popieszischkaie missche. Издано вместе с MT. 60 OsG — Новая литовская грамматика, изданная Готфридом Остермейером… Königsberg, 1791. R – Ph. Ruhig. Anfangsgründe einer Littauischen Grammatik. Königsberg, 1747. RB — L. J. Rhesa. Biblia, Tai esti: Wissas Szwentas Rásżtas… ketwirta Kartą išspáustas. Tilžėje 1824. RP — Świętych słów ásprav Pańskich… Kroyniká albo Postillá… 1556 (»Постилла« М. Рея, цитируется по дефектному экземпляру, хранящемуся в библиотеке Академии наук Литовской ССР). SC — Compendium Grammaticae Lithvanicae Theophili Schultzen… Regiomonti… 1673. ST — Малый литовский фольклор XVII–XVIII веков. Подготовил Jurgis Lebedys. Вильнюс, 1956. Supr – Супрасльская рукопись. Памятники старославянского языка. Т. II. I. Изд. С. Северьянова. Санктпетербург, 1904. VE — Enchiridion… per Baltramieju Willentha… Ischspaustas Karalauczui… 1579. VEE — Euangelias bei Epistolas… perguldıtas… per Baltramieju Willenta… Ischspaustas Karalauczui… 1579. W₂ — Postilla Catholicka mnieysza… Przez D. Jakuba Wuyka… w Poznaniu… 1582 (второе издание). W — Postilla… Przez D. Jakoba Wuyka… w Krakowie… 1617 (шестое издание). Zogr — Codex glagoliticus olim Zographensis nunc Petropolitanus… edidit V. Jagić. Berolini, 1879. LITERATŪRA Aleksandravičius J. Kretingos tarmės veiksmažodis. — „Vilniaus valst. pedagoginio instituto mokslo darbai. Lietuvių kalba ir literatūra“, 1959, t. VIII, p. 107—141. Ambrazas V. Absoliutinis naudininkas XVI—XVII a. lietuvių kalbos paminkluose. — „Lietuvių kalbotyros klausimai“, 1962, t. V, p. 3—146. T. p. Lietuvių kalbos dalyvių atributyvinė-predikatyvinė vartosena. — Kn.: Lietuvių kalbos morfologinė sandara ir jos raida („Lietuvių kalbotyros klausimai“, t. VII). V., 1964, p. 47—79. T. p. Galininkas su dalyviu XVI-XVII a. lietuvių kalbos paminkluose (paplitimas ir santykis su originalų konstrukcijomis). — Kn.: Lietuvių kalbos gramatikos tyrinėjimai („Lietuvių kalbotyros klausimai“, t. XI). V., 1969, p. 41—56. T. p. Dėl lietuvių kalbos netiesioginės nuosakos (modus relativus). — In: Donum Balticum to Prof. Chr. S. Stang. Stockholm, 1970, p. 6—13. T. p. Lietuvių kalbos galininko su dalyviu poziciniai modeliai. — Kn.: Baltų kalbų veiksmažodžio tyrinėjimai („Lietuvių kalbotyros klausimai“, t. XIV). V., 1973, p. 169—182. T. p. Galininko su dalyviu (accusativus cum participio) struktūra ir vartosena senojoje lietuvių kalboje. — Kn.: Žodžių formos ir jų vartosena („Lietuvių kalbotyros klausimai“, t. XV). V., 1974, p. 195—275. T. p. Zur Entwicklung der Partizipialkonstruktionen mit obliquen Kasus im Litauischen. — „Zeitschrift für Slawistik“, 1974 (a), Bd. XIX, Hf. 2. S. 241—251. T. p. Netiesioginės nuosakos paplitimas ir kilmės problema. — Kn.: Lietuvių kalbos arealinės lingvistikos klausimai („Lietuvių kalbotyros klausimai“, t. XVII. V., 1977, p. 7—54. Balkevičius J. Dabartinės lietuvių kalbos sintaksė. V., 1963. Barnet V. Vývoj systému participií aktivních v ruštině. Praha, 1965. Bauer J. Staročeská věta a staročeské souvětí na základě srovnávacím. — In: K historicko-srovnávacímu studiu slovanských jazyků. Praha, 1958, s. 108—123. T. p. Syntactica slavica. Brno, 1972. Behaghel O. Deutsche Syntax. Bd. II. Die Wortklassen und Wortformen. Heidelberg, 1924. Benveniste E. La phrase nominale. — „Bulletin de la Société de Linguistique de Paris“, 1950, t. XLVI, f. 1., p. 19—36. T. p. „Être“ et „avoir“ dans leur fonctions linguistiques. — Bulletin de la Société de linguistique de Paris“, 1960, t. XLI, f. 1. Bernadišienė P. Sangražinių veiksmažodžių reikšmė ir vartosena dabartinėje lietuvių kalboje. Kand. dis. rankr. V., 1961. Bezzenberger A. Beiträge zur Geschichte der litauischen Sprache. Göttingen, 1877. Bielenstein A. Lettische Grammatik. Mitau, 1863. Borrow T. The Sanskrit Language. London, 1959. Brugmann K. Kurze vergleichende Grammatik der indogermanischen Sprachen. Strassburg, 1904. T. p. Grundriss der vergleichenden Grammatik der indogermanischen Sprachen. Strassburg, 1906, Bd. II, T. 1; 1911, Bd. II, T. 2; 1916, Bd. II, T. 3. T. p. Die Syntax des einfachen Satzes im Indogermanischen. Berlin-Leipzig, 1925. Brugmann K., Thumb A. Griechische Grammatik. München, 1913. 61 Buch T. Die reflexive Konstruktion der Verba im Gotischen. — „Kwartalnik Neofilologiczny“, 1958, V, 4, S. 335–345. Būga K. Rinktiniai raštai. T. II. Sud. Z. Zinkevičius. V., 1959. Bukšs M., Placinskis J. Latgaļu volūdas gramatika un pareizraksteibas vōrdneica. München, 1973. Cappeler C. Sanskrit-Wörterbuch. Neudruck. Berlin, 1955. Chantraine P. Grammaire homérique. T. 2. Syntaxe. Paris, 1953. Chomsky N. Aspects of the Theory of Syntax. Massachusetts, 1965. Delbrück B. Altindische Syntax. Halle, 1888. T. p. Vergleichende Syntax der indogermanischen Sprachen. Bd. I. Strassburg, 1893; Bd. II. Strassburg, 1897; Bd. III. Strassburg, 1900. Dvořák E. Vývoj prechodníkových konštrukcií ve starší češtině. Praha, 1970. Endzelynas J. Baltų kalbų garsai ir formos. V., 1957. Endzelīns J. Par latviešu valodas refleksīvām formām. Rakstu krājums, Rīgā, 1901, lpp. 13–22. T.p. [Rec.:] B. K. Поржезинский. Возвратная форма глаголов в литовском и латышском языках. Москва, 1903. — „Известия Императорской Академии Наук по отделению русского языка и словесности“, 1904, т. IX, ч. 2, с. 376–388. T. p. Senprūšu valoda. Rīgā, 1943. T. p. Altpreussische Grammatik. Riga, 1944. T. p. Latviešu valodas gramatika. Rīgā, 1951. T. p. Darbu izlase. T. I. Rīgā, 1971. Erhart A. Studien zur indogermanischen Morphologie. Brno, 1970. Fillmore Ch. J. The Case for Case. — In: Universals of Linguistic Theory. New York, Chicago etc., 1968, p. 1–88. Forssman Th. Die Übertragung der griechischen Partizipialkonstruktionen in dem Ostromir-schen Evangelium. Strassburg, 1877–8. Fraenkel E. Der prädikative Instrumental im Slavischen und Baltischen und seine syntaktischen Grundlagen. — „Archiv für slavische Philologie“, 1926, S. 77–117. T. p. Syntax der litauischen Kasus. K., 1928. T. p. Sprachliche, besonders syntaktische Untersuchung des kalvinistischen litauischen Katechismus des Malcher Pietkiewicz von 1598. Göttingen, 1947. T. p. Litauisches etymologisches Wörterbuch. Bd. I. Göttingen, 1962. Friedrich J. Hethitisches Wörterbuch. Heidelberg, 1952. Gebauer J. Historická mluvnice jazyka českého. T. IV. Skladba. Praha, 1929. Girdenis A., Žulys V. [Rec.:] J. Kazlauskas. Lietuvių kalbos istorinė gramatika (kirčiavimas, daiktavardis, veiksmažodis). V., 1968. — „Baltistica“, 1972, t. VIII (2), p. 193–202. Harris Z. S. Co-occurrence and Transformation in Linguistic Structure. — In: The Structure of Language. Englewood Cliffs—New Jersey, 1964, p. 155–210. Hatcher A. Reflexive Verbs. Latin, Old French, Modern French. Baltimore—London, 1942. Havers W. Untersuchungen zur Kasussyntax der indogermanischen Sprachen. Strassburg, 1911. Havránek B. Genera verbí v slovanských jazycích. T. I. Praha, 1928. T. p. Žodis diskusijoje. — In: Otázky slovanské syntaxe. T. II. Brno, 1968, S. 409–411. Hermann E. Litauische Studien. Berlin, 1926. Hermodsson L. Reflexive und intransitive Verba im älteren Westgermanischen. Uppsala, 1952. Hirt H. Indogermanische Grammatik. Bd. VI. Syntax. T. I. Heidelberg, 1934. Hofmann J. B. Syntaktische Gliederungsverschiebungen im Lateinischen infolge Erstarrung ursprünglich appositioneller Verhältnisse. — „Indogermanische Forschungen“, 1924, Bd. XLII, S. 75–87. Homeras. Iliada. Vertė J. Ralys ir kt. Red. A. Dambrauskas. V., 1962. Jablonskis J. Rinktiniai raštai. T. I. Sudarė J. Palionis. V., 1957. Jagić V. Beiträge zur slavischen Syntax. — „Denkschriften der Akademie der Wissenschaften. Philos. — historische Klasse“, 1900, Bd. XLVI. Jakulienė A. Apie lietuvių kalbos sangrąžinių veiksmažodžių funkcijas. — „Baltistica“, 1967, t. III (2), p. 185–200. T. p. Lietuvių ir kitų baltų kalbų sangrąžinių veiksmažodžių istorija. Filol. kand. disert. rankraštis. V., 1968. T. p. Prūsų kalbos sangrąžiniai veiksmažodžiai. — „Baltistica“, 1969, t. V(1), p. 37–42. T. p. Dėl wisęsi tur ischpazinti. — „Baltistica“, 1969(a), t. V(2), p. 197–8. Kahn Ch. The Verb “be” in Ancient Greek. — “Foundations of Language”. Suppl. ser. 16. The Verb “be” and Its Synonyms. Philosophical and Grammatical Studies, V. 6. Dordrecht—Boston, 1973. Kazlauskas J. Lietuvių kalbos istorinė gramatika (Kirčiavimas, daiktavardis, veiksmažodis). V., 1968. Kronasser H. Vergleichende Laut- und Formenlehre des Hethitischen. Heidelberg, 1956. Kropaczek S. Zwrot accusativus cum infinitivo w języku polskim. — „Prace Filologiczne“, 1928, t. XII, s. 424–93. Křižková H. Adverbiální determinace slovesná a větný vzorec. — In: Otázky slovanské syntaxe, z. II. Brno, 1968, s. 103–109. Kühner R. Ausführliche Grammatik der griechischen Sprache. Bd. II. T. I. Hannover, 1870. 62 Kühner R. Stegmann C. Ausführliche Grammatik der lateinischen Sprache. Bd. II. T. 1. Hannover, 1912. Kuryłowicz J. Les désinences moyennes de l’indo-européen et du hittite. — „Bulletin de la Société de linguistique de Paris“, 1932, t. XXX, p. 1—4. T. p. The Inflectional Categories of Indo-European. Heidelberg, 1964. Lehmann W. P. Converging Theories in Linguistics. — “Language“, 1972, V. 48, No 2, p. 266—75. T. p. Contemporary Linguistics and Indo-European Studies. — In: “Publications of the Modern Language Association“, 1972(a), V. 87, p. 976—993. T. p. A Structural Principle of Language and its Implications. — “Language“, 1973, V. 49, p. 47—66. T. p. Proto-Indo-European Syntax. Austin—London, 1974. MacDonell A. A. A Vedic Grammar for Students. London, 1955. Mažiulis V. Pastabos baltų ir slavų kalbų seniausių santykių klausimu. — „Lietuvių kalbotyros klausimai“, 1959, t. II, p. 5—16. Mažiulis V. Prūsų kalbos paminklai. V., 1966. Meillet A. La phrase nominale en indo-européen. — „Mémoires de la Société de linguistique de Paris“, 1906—1908, t. XIV, f. 1, p. 1—26. T. p. Introduction à l’étude comparative des langues indoeuropéennes. Paris, 1934. Meillet A., Vendryes J. Traité de grammaire comparée des langues classiques. Paris, 1952. Miklosich F. Vergleichende Grammatik der slavischen Sprachen. Bd. IV. Syntax. Wien, 1874. Miller G. On the History of Infinitive Complementation in Latin and Greek. — „The Journal of Indo-European Studies“, 1974, V. 2, No 3, p. 222—245. Müller D. Studies in Modern English Syntax. Two Aspects of Synthesis. Winterthur, 1957. Oertel H. The Syntax of Cases in the Narrative and Descriptive Prose of the Brāhmanas. V. I. The Disjunct Use of Cases. Heidelberg, 1926. Otrębski J. Gramatyka języka litewskiego. T. III. Nauka o formach. Warszawa, 1956. Palionis J. Lietuvių literatūrinė kalba XVI-XVII a. V., 1967. Pedersen H. Hittitisch und die anderen indoeuropäischen Sprachen. Köbenhavn, 1938. Perlmutter D. M. Deep and Surface Structure Constraints in Syntax. New York, 1971. Pokorny J. Indogermanisches etymologisches Wörterbuch. Bd. I. Bern—München, 1959. Reichelt H. Aw estisches Elementarbuch. Heidelberg, 1909. Renou L. Études de grammaire sanscrite. T. I. Paris, 1936. T. p. Grammaire de la langue védique. Lyon—Paris, 1952. T. p. Remarques générales sur la phrase védique. — In: Symbolae linguisticae in honorem G. Kuryłowicz. Wrocław—Warszawa—Kraków, 1965, p. 230—234. Rosenbaum P. S. The Grammar of English Predicate Complement Constructions. Cambridge, Mass., 1967. Rosenkranz B. Die hethitische ḫi — Konjugation und das idg. Perfekt. — „Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung auf dem Gebiete der indogermanischen Sprachen, begründet von A. Kuhn“, 1958, Bd. LXXV. Ross J. R. Gapping and the Order of Constituents. — In: Progress in Linguistics. Ed. M. Bierwisch, K. E. Heidolph. The Hague—Paris, 1970, p. 249—259. Růžička R. Das syntaktische System der altslavischen Partizipien und sein Verhältnis zum Griechischen. Berlin, 1963. T. p. Studien zur Theorie der russischen Syntax. Berlin, 1966. Safarewicz J. Wpływ łaciński na system gramatyczny polszczyzny. — In: Symbolae Polonicae in honorem St. Jodłowski. Wrocław, 1972, s. 145—150. Schmalz J. H., Hofmann J. B. Syntax und Stilistik. — In: Stolz-Schmalz. Lateinische Grammatik. München, 1928, S. 345—850. Schmidts P. Glūka bībeles valoda. — „Rakstu krājums“, 1908, s. XIV, lpp. 21—100. Schwartz A. Derivative Functions in Syntax. — “Language“, 1968, V. XLIV, p. 747—783. Schwyzer E. Griechische Grammatik. Bd. I. München, 1938. Schwyzer E., Debrunner A. Griechische Grammatik. Bd. II. Syntax und syntaktische Stilistik. München, 1950, 1975. Senn A. Zu den litauischen Zahlwörtern für 11—19. — „Studi Baltici“, V. Roma, 1935—1936. Sirtautas V. Konstrukcijų duodasi įkikiamas, laukia pavežamas ir pan. sandara bei vartosena. — „Kalbos kultūra“, 1965, sąs. 9, p. 27—32. T. p. Veiksmažodinis tarinys dabartinėje lietuvių literatūrinėje kalboje. Kand. disert. rankraštis. V., VVU bibl., 1968. Skardžius P. Daukšos akcentologija. K., 1935. Sližienė N. Apie sudurtines pradėtines veiksmažodžių formas. — „Lietuvių kalbotyros klausimai“, 1961, t. IV, p. 67—72. Speyer J. S. Sanskrit Syntax. Leyden, 1886. T. p. Vedische und Sanskrit-Syntax. Strassburg, 1896. Stahl J. M. Kritisch-historische Syntax des griechischen Verbums der klassischen Zeit. Heidelberg, 1907. Stang Chr. S. Perfektum und Medium. — „Norsk Tidsskrift for Sprogvidenskap“, 1932, t. VI, p. 29—39. 63 T. p. Das slavische und baltische Verbum. Oslo, 1942. T. p. Vergleichende Grammatik der baltischen Sprachen. Oslo—Bergen—Tromsö, 1966. Tangl E. Der Accusativus und Nominativus cum Participio im Altitaluischen. Weimar, 1928. Tesnière L. Éléments de syntaxe structurale. Paris, 1959. Trautmann R. Die altpreussischen Sprachdenkmäler. Göttingen, 1910. Trávníček F. Historická mluvnice česká. T. III. Skladba. Praha, 1956. Valeckienė A. Predikatyvinis pažyminys kaip atskira sakinio dalis. — Kn.: Lietuvių kalbos gramatinė sandara. — „Lietuvių kalbotyros klausimai“, t. IX, 1967, p. 97—116. Večerka R. Syntax aktivnich participiů v staroslověnštině. Praha, 1961. Vennemann Th. Topics, Subjects, and Word Order: from SXV to SVX via TVX. — In: Historical Linguistics. V. I. Ed. J. M. Anderson, C. Jones. Amsterdam — Oxford etc., 1974, p. 339—376. Vitkauskas V. Kuršėnų tarmės kirtis ir priegaidė. — „Lietuvių kalbotyros klausimai“, 1960, t. III, p. 61—77. T. p. Dėl vienos Lazdynų Pelėdos raštų kalbos smulkmenos. — „Kalbos kultūra“, 1965, sąs. 8, p. 17. T. p. Šiaurės rytų dünininkų šnektų žodynas. V., 1976. T. p. „[P]+[s]+V+s“ tipo sangrąžiniai veiksmažodžiai rytinėse žemaičių šnektose. — Kn.: Gramatinės kategorijos ir jų raida („Lietuvių kalbotyros klausimai“, t. XVIII). V., 1978, p. 171—175. Vondrák W. Vergleichende slavische Grammatik. Bd. II. Formenlehre und Syntax. Göttingen, 1928. T. p. Altkirchenslavische Grammatik. Berlin, 1912. Wackernagel J. Vorlesungen über Syntax mit besonderer Berücksichtigung von Griechisch, Lateinisch und Deutsch. Bd. I. Basel, 1926; Bd. II. Basel, 1928. Wackernagel J., Debrunner A. Altindische Grammatik. Bd. III. T. 1, Göttingen, 1929; Bd. III. T. 2. Göttingen, 1930. Watkins C. Preliminaries to a Historical and Comparative Reconstruction of the Syntax of the Old Irish Verb. — „Celtica“, 1963, V. VII, p. 1—49. T. p. Preliminaries to the Reconstruction of Indo-European Sentence Structure. — In: Proceedings of the IX International Congress of Linguists. London—the Hague—Paris, 1964, p. 1035—1042. T. p. Indogermanische Grammatik. Bd. 3. Formenlehre. T. 1. Geschichte der indogermanischen Verbalflexion. Heidelberg, 1969. Wegner A. Noun Phrase Analysis of the Infinitive Complement Sentences. — „Studia Anglica Posnaniensia“, 1975, V. 6, No 1—2, p. 91—106. Whitney W. D. A Sanskrit Grammar. Leipzig, 1889. Willmanns W. Deutsche Grammatik Gotisch, Alt-, Mittel-, und Neuhochdeutsch. Bd. III. T. 2. Strassburg, 1909. Zinkevičius Z. Lietuvių kalbos įvardžiuotinių būdvardžių istorijos bruožai. V., 1957. T. p. Lietuvių dialektologija. V., 1966. T. p. Dėl K. Sirvydo „Punktų sakymų“ genezės ir kalbos. — „Baltistica“, 1971, t. VII(2), p. 153—168. T. p. Rytietiškoji XVII a. lietuvių raštų kalba, jos kilmė ir išnykimas. — „Baltistica“, 1972, t. VIII(1), p. 79—100. T. p. S. M. Slavčinskio giesmyno (1646 m.) kalba. — Kn.: Gramatinės formos ir jų vartosena. V., 1974, p. 135—170. Zubatý J. [Rec.:] Поржезинский В. К. К истории форм спряжения в балтийских языках. М., 1901; Возвратная форма глагола в литовском и латышском языках. М., 1903. — „Indogermanische Forschungen“, 1904, Bd. XVI, S. 50—64. T. p. Studie a články. T. II. Praha, 1954. Балли Ш. Общая лингвистика и вопросы французского языка. М., 1955. Бархударов Л. С. К вопросу о поверхностной и глубинной структуре предложения. — „Вопросы языкознания“, 1973, № 3, с. 50—61. Бенвенист Э. Общая лингвистика. Ред. Ю. С. Степанов. М., 1974. Борковский В. И., Кузнецов П. С. Историческая грамматика русского языка. М., 1965. Вайан А. Руководство по старославянскому языку. М., 1952. Гавранек Б. Залог (genus verbi) в старославянском языке. — В сб.: Исследования по синтаксису старославянского языка. Прага, 1963, с. 15—100. Гухман М. М. Готский язык. М., 1958. Ее же. Развитие залоговых противопоставлений в германских языках. М., 1964. Десницкая А. В. Из истории развития категории глагольной переходности. — В сб.: Памяти акад. Л. В. Щербы. Л., 1951, с. 136—144. Дунаевская И. М. Язык хеттских иероглифов. М., 1969. Дынникова Н. Н. и др. Народная латынь. М., 1975. Иванов Вяч. Вс. Хеттский язык. М., 1963. Его же. Общеиндоевропейская, праславянская и анатолийская языковые системы. М., 1965. 64 Его же. Реконструкция общебалтийских синтаксических структур. — В сб.: Балто-славянские исследования. М., 1974. Костов Н. Българска граматика. София, 1939. Кузьмина И. Б., Немченко Е. В. Синтаксис причастных форм в русских говорах. М., 1971. Ломтев Т. П. Очерки по историческому синтаксису русского языка. М., 1956. Сравнительная грамматика германских языков. Под ред. Э. А. Макаева. Т. IV. М., 1966. Марван И. О некоторых предикативных функциях литовского причастия. — „Kalbotyra“, 1962, t. IV, p. 33—42. Его же. К вопросу о лингво-географическом положении балто-славянских языков. — „Baltistica“, 1969, t. V(1), p. 17—20. Мейе А. Общеславянский язык. М., 1951. Мельничук О. С. Розвиток структури слов’янського речення. Київ, 1966. Непокупный А. П. Ареальные аспекты балто-славянских отношений. М., 1964. Овсянико-Куликовский Н. Д. Синтаксические наблюдения. — „Журнал министерства народного просвещения“, 1898, т. 317, с. 1—47. Перельмутер И. А. Об оппозиции „переходность-непереходность“ в системе индоевропейского глагола. — „Вопросы языкознания“, 1974, № 3, с. 70—81. Пизани В. Общее и индоевропейское языкознание. — В кн.: Общее и индоевропейское языкознание. Ред. В. А. Звегинцев. М., 1956, с. 83—199. Поржезинский В. К. Возвратная форма глаголов в литовском и латышском языках. М., 1903. Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. Т. I—II. М., 1958. Опыты историко-типологического исследования иранских языков. Т. I—II. М., 1975. Авт.: В. С. Расторгуева (отв. ред.), Д. И. Эдельман и др. Рожновская М. Г. Синтаксис прилагательного в болгарском литературном языке. М., 1970. Савченко А. Н. Происхождение среднего залога в индоевропейском языке. Ростов-на-Дону, 1960. Его же. Категория среднего залога в индоевропейском языке. Автореф. докт. дис. Л., 1960(а). Его же. Сравнительная грамматика индоевропейских языков. М., 1974. Соболевский С. И. Древне-греческий язык. М., 1948. Спиринская Я. А. Очерк русского исторического синтаксиса. Киев, 1960. Сравнительно-исторический синтаксис восточнославянских языков. Члены предложения. Под. ред. В. И. Борковского. М., 1968. Стеблин-Каменский М. И. История скандинавских языков. М.—Л., 1953. Его же. Грамматика норвежского языка. М.—Л., 1957. Степанов Ю. С. Принципы и методы современной лингвистики. М., 1975. Его же. Об исторической зависимости между балтийской категорией переходности—непереходности и славянской категорией глагольных видов. — Kn.: III Sajungine baltų kalbotyros konferencija. Pranešimų tezės (III Всесоюзная конференция по балтийскому языкознанию. Тезисы докладов). V., 1975(а). Топоров В. Н. К вопросу об эволюции славянского и балтийского глагола. — „Вопросы славянского языкознания“, 1961, т. V, с. 35—70. Фридрих И. Краткая грамматика хеттского языка. М., 1952. Чейф У. Л. Значение и структура языка. М., 1975. Шерцль В. И. Синтаксис древнеиндийского языка. Харьков, 1883. Якулене А. История возвратных глаголов в литовском и в других балтийских языках. Автореф. канд. дис. Вильнюс, 1968. В. АМБРАЗАС СТРУКТУРА И РАЗВИТИЕ ИМЕНИТЕЛЬНОГО С ПРИЧАСТИЕМ (NOMINATIVUS CUM PARTICIPIO) В ЛИТОВСКОМ ЯЗЫКЕ Резюме Конструкцию именительного с причастием (в дальнейшем — ИП) образуют глаголы физического или умственного восприятия (в том числе и мышления), информации и эмоционального состояния (напр., tėvas jautėsi sergas), а со страдательными причастиями настоящего времени — также глаголы, выражающие волеизъявление, усилие, просьбу или привычку (norėti, leistis, duotis, laukti(s), įprasti, apsimesti и под.). Причастие в этой конструкции имеет двойную синтаксическую связь (с именем и с глаголом) и занимает позицию пропозитивного объекта с изъяснительным (экспликативным) значением. На основании статистического анализа конструкции с ИП, извлеченных путем полного выбора из древнелитовских памятников, установлено, что ареал распространения ИП в XVI—XVII вв. примерно соответствовал теперешнему, однако охватывал также часть 5. Gramatinės kategorijos ir jų raida 65 восточно-аукштайтских диалектов, где ИП после возвратных глаголов в настоящее время уже не употребляется. Сопоставление переводных текстов с латинскими, немецкими и польскими оригиналами показало, что ИП в древнелитовской письменности не зависит от влияния других языков. Использование переводчиками иноязычных оригиналов препятствовало проникновению этого оборота в переводы, поэтому статистические данные по памятникам XVI—XVII вв., приведенные в таблицах 1 и 2, только частично отражают его широкое употребление в живой речи этого периода. Для структуры ИП в XVI—XVII вв. характерно преобладание возвратных форм глаголов (около 90% всех примеров), особенно regētis, tikėtis, sakytis, žinotis, и широкое употребление оборотов с причастными связками от глагола būti. Господствующий порядок членов конструкции имя — глагол — причастие основан на позиционной модели SVO, характерном для литовского языка исторического периода, однако в ИП обнаружены также реликты более древнего порядка SOV. Синтаксическая структура, морфологическое оформление главных членов, а во многих случаях и лексический состав ИП в литовском и латышском языках совпадают. Латышская конструкция отличается только некоторыми инновациями, связанными с более широким распространением несклоняемых форм причастий. Следы употребления ИП обнаружены и в древнерусских памятниках. Путем синтаксической реконструкции в работе установлено, что в основу ИП легли номинативные конструкции предикативного атрибута (адъюнкта) со статичными глаголами, которые противопоставлялись аккузативным конструкциям с активными глаголами. На этом древнем противопоставлении основана более поздняя корреляция ИП и ВП. В конструкциях с фазовыми глаголами (liauti, baigti, nustoti и под.) и глаголами эмоционального состояния причастия первоначально выполняли функцию второстепенного именного предиката. ИП с глаголами восприятия и информации образовались из предложений с относительно самостоятельными именными предикатами, которые только позже вступили в тесное синтаксическое единство с глаголом. Дальнейшее развитие ИП связано с возникновением возвратных форм глагола путем присоединения энклитической формы возвратного местоимения si к глагольной основе. Превратившись в морфологический формант, обозначающий ограничение действия сферой субъекта, возвратная частица стала прилагаться ко многим интранзитивным глаголам. Однако в древнелитовских памятниках еще сохранились некоторые реликты употребления местоимения si со значением аккузатива, в том числе в конструкциях ВП (напр., nesitikė-ket wissado geo... turresenczius BrP). После того, как энклитическая форма местоимения в ВП окончательно потеряла падежное значение, аккузативы причастий были заменены номинативами по аналогии с древними конструкциями ИП. Это способствовало распространению возвратных форм глагола в ИП и образованию оппозиции ИП с безвозвратными глаголами: ВП с транзитивными глаголами, особенно характерной для языка древнелитовских памятников. Сравнение со славянскими языками выявляет общую генетическую основу ИП и указывает на параллелизм раннего развития этой конструкции. ИП литовского языка соответствует старославянскому, древнерусскому и старочешскому обороту по своему месту в синтаксической системе (прежде всего — по отношению к ВП), по синтаксической структуре, а в большинстве случаев — и по ее морфологической реализации. В период письменной традиции вследствие сужения сферы применения ВП оппозиция ВП: ИП стала ослабевать, и функциональная нагрузка возвратной частицы в ИП уменьшилась. В связи с этим ИП с невозвратными формами глаголов стали опять более продуктивными. V. AMBRAZAS THE STRUCTURE AND DEVELOPMENT OF NOMINATIVUS CUM PARTICIPIO IN LITHUANIAN Summary The Nominativus cum participio construction (NP) is formed with verbs of physical and mental perception (including verbs of thinking), verbs of information and emotional state (e. g. tėvas jautėsi sergąs), and in case of passive participles — also with verbs expressing will, effort, request, and habit (e. g. norėti, leistis, duotis, laukti(s), apsiskęsti). The participle in the said construction is subjected to a double linking (it is linked with both the noun and the verb); it takes the position of a prepositional object with an explicative meaning. On the basis of a statistical analysis of the NP constructions drawn from old Lithuanian writings, it has been found that the area of the distribution of NP in the 16th—17th centuries roughly corresponded to the present area, but it also covered part of East Lithuanian dialects where NP is at present no longer used after reflexive verbs. 66 The comparison of translations with their Latin, German and Polish originals has shown the NP of old Lithuanian writings to be independent of the influence of other languages. The foreign originals only hampered the use of the construction in translations. In view of this, the statistical data as presented in tables 1, 2 only partially reflect wide use of NP in the colloquial Lithuanian of that period. The notable feature about the structure of the 16th–17th century NP is the considerable predominance of reflexive verbs (they make up about 90% of the examples) – notably regėtis, tikėtis, sakytis, žinotis – as well as the wide use of constructions with participial copulas derived from the verb būti. The dominating order of the constituents in the construction noun—verb—participle is based on the positional pattern SVO, which is characteristic of the Lithuanian language of the historical period. Relics of SOV pattern relating to a much earlier period were also found in the construction. The syntactic structure, the morphological expression of the main constituents and in many cases the lexical structure of NP coincide in Lithuanian and Latvian. The Latvian NP differs from its Lithuanian counterpart only in certain innovations arising from the wider distribution of indeclinable participial forms. The use of NP can also be traced in Old Prussian texts. Applying the method of syntactic reconstruction, we found NP to have been based on predicative adjunct nominative constructions with statative verbs which were opposed to accusative constructions with active verbs. This ancient opposition serves as the basis of a much later correlation of NP and AP (i. e. accusative with the participle). In constructions with phase verbs (liauti, baigti, nustoti, etc.) and with verbs of emotional state, participles originally performed the function of a secondary predicate. NP used with verbs of perception and information resulted from relatively independent sentences with nominal predicates which only later formed close syntactic units with the verb. The subsequent development of NP is connected with the appearance of reflexive verbs resulting from the addition of the enclitic form of the reflexive pronoun si to the verb forms. Having turned into a morphological element marking the restriction of the action to the sphere of the subject, the reflexive particle came to be used with many intransitive verbs. In old Lithuanian writings, however, we can still find relics of the pronoun si with an accusative meaning; such relics can also be found in AP (e. g. nessitikėkem wissad gero... turesenczius BrP). After the enclitic form of the pronoun in AP finally lost its case meaning, the accusatives of the participle were replaced by nominatives by analogy with the old NP constructions. This favoured the distribution of reflexive verb-forms in NP as well as the formation of the opposition NP with reflexive intransitive verbs: AP with non-reflexive transitive verbs, which is characteristic of old Lithuanian writings in particular. Comparison with Slavic languages reveals a common genetic basis of NP and points to a parallelism of the early development of the construction. The Lithuanian NP corresponds to Old Slavic, Old Russian and Old Czech NP constructions according to its place in the syntactic system (above all according to its relationship to AP), according to its syntactic structure, and in most cases according to its morphological realization. Owing to the narrowing of the use of AP during the period of the written tradition, the opposition AP: NP grew weaker, and the functional load of the reflexive particle decreased. As a result, NP with non-reflexive forms of the verb became more productive again. 5*