Kelios pastabos lietuvių XVI–XVII a. leksikos istorijai

SOCIALINĖS LINGVISTIKOS PROBLEMOS LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XIX (1979) Зигмас ЗИНКЯВИЧЮС НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ К ИСТОРИИ ЛИТОВСКОЙ ЛЕКСИКИ XVI–XVII вв. Книги на литовском языке, изданные в Великом княжестве Литовском в XVI–XVII вв., имеют двойную диалектную основу. Одни написаны на варианте письменного языка, сформировавшемся на основе восточноаукштайтского диалекта. Это труды К. Ширвида, «Евангелия» Я. Якунавичюса, катехизис 1605 г., перевод катехизиса Беллармино и др. Язык других основывается на тогдашнем среднелитовском диалекте: сочинения М. Даукши, катехизис М. Петкявичюса, постилла Я. Моркунаса, Библия Б. Хилинского и другие реформационные тексты. Более подробная диалектологическая локализация и тех, и других не вызывает сомнений: первые положили начало восточноаукштайтскому диалекту жителей города Вильнюса и его окрестностей, вторые опирались на тогдашний диалект низменности Невежиса (Кедайнского края) [Zinkevičius Z., 1970 ir 1972]. Тот факт, что письменность не создавалась на основе западноаукштайтских диалектов, не смягчающих l перед гласными типа e, южноаукштайтских (по крайней мере дзукуючих) и жемайтских диалектов, свидетельствует о том, что эти диалекты в то время не играли более значительной роли. Итак, до возникновения письменности в Литве, по-видимому, преобладали два разговорных интердиалекта: восточный, то есть вильнюсских окрестностей, и средний, то есть возникший на равнинах Невежиса. Это ядра старого Литовского государства (Вильнюсского нагорья) и Жемайтского княжества (низменности Невежиса). В действительности лишь язык этих мест и имел тогда шансы утвердиться. Такой двойственный разговорный язык создатели нашей письменности унаследовали от прежних времён. Но как они поступали дальше? Стремились ли они нивелировать унаследованные различия или сознательно создавали два письменных языка? Мы привыкли заявлять лишь о первой тенденции, то есть говорить о «приспособлении ко всей Литве», «создании единого языка» и т. п. Но в действительности в то время существовала и противоположная тенденция: стремление создавать два письменных языка, различные для «Литвы» (восточный вариант) и «Жемайтов» (средний вариант). Сознательная деятельность человека проявляется главным образом в создании терминологии. Литовская письменность XVI–XVII вв. — религиозная. Посмотрим, как в то время создавалась литовская религиозная терминология. Сопоставив религиозные термины восточного и среднего вариантов письменного языка, мы обнаруживаем множество явных различий. Их и хотелось бы рассмотреть здесь несколько подробнее. Но прежде всего необходимо отделить религиозные термины, заимствованные из других языков. Древнейший пласт этих терминов составляют религиозные термины, полученные ещё до официального крещения Литвы от восточных славян (христиан восточного обряда), проживавших на значительной части тогдашнего Литовского государства, например, kalėdos, kūčios, velykos, verbā, krikštas, gavėnia, kūmas (kūma), bažnyčia, utārnykas «вторник» и др. Эти термины употребляются во всей литовской письменности XVI–XVII вв., и в обоих вариантах письменного языка их формы не различаются. Они были заимствованы раньше, чем сформировались эти письменные языки. Аналогично обстоит дело и с религиозными терминами, полученными во время крещения или вскоре после него, преимущественно из польского языка. Лишь у некоторых из них форма несколько варьируется или заметны определённые различия, более характерные для восточного либо среднего письменного языка. Однако эти различия незначительны, и их сравнительно немного. Литовцы рано стали выражать различные религиозные понятия христианства средствами собственного языка. Для этого они приспосабливали старые литовские слова, придавая им необходимое более специальное значение, либо создавали неологизмы. Теперь трудно отделить одни от других, тем более что у нас нет исчерпывающего исторического словаря литовского языка. 119 Следует констатировать, что литовские религиозные термины с самого начала письменности существенно различались в обоих вариантах письменного языка. Для обозначения одного и того же понятия употреблялись разные слова. Заметных попыток унификации не видно. Если порой такие попытки и обнаруживаются, то чаще всего выясняется, что здесь имело место следование письменным источникам Прусской Литвы, созданным на письменном языке, сформировавшемся на основе местного западноаукштайтского диалекта. Рассмотрим несколько терминов, употреблявшихся для обозначения важнейших религиозных понятий и различавшихся в восточном и среднем вариантах письменного языка. Так, понятие христианского «ада» в книгах авторов, писавших на восточном варианте письменного языка, обозначалось словом восточноаукштайтского диалекта paskunda. Оно встречается, например, в анонимном катехизисе 1605 г., в трудах К. Ширвида, в переводе катехизиса Беллармино. По данным катехизиса 1605 г. видно, что ударение падало на paskundà, род. п. ед. ч. paskundõs [Zinkevičius Z., 1975, 36–37]. В среднем варианте письменного языка (как и в письменности Прусской Литвы) этого слова вовсе нет. Там для этого употреблялось другое литовское слово — prãgaras. Авторы, писавшие на восточном варианте письменного языка, употребляли слово paskundà как религиозный термин. Так, фразу из польского катехизиса Ладесмы Z/tąpil do Piekłá М. Даукша, писавший на среднем варианте письменного языка, перевел в катехизисе как Nú ęgę ing prãgarus (на полях приписал: Ing peklás), тогда как представитель восточного варианта письменного языка — неизвестный переводчик катехизиса 1605 г. — перевел Nužinge paskundo/nu (16₄). Перечисляя cʒtėry oſłatecʒne rʒecʒy cʒłowieka, термин польского оригинала piekło Даукша перевел словом prãgaras, а переводчик катехизиса 1605 г. — paſkunda (92₃–₄). В последнем катехизисе неизменно (целых 8 раз) вместо Даукшина prãgaro (и peklos) употребляется термин paskundà, например: atpirko nùg amžinos ſmirties ir paſkundos 26₂₀, piktiey bus paſkundóſu amžinoy vgni 34₁₈, paſkiria ii ámžinómus paſkundós kanciõmus 76₅. В «Пунктах проповедей» К. Ширвида также преобладает слово paskundà (употреблено 9 раз), хотя встречается и prãgaras, но главным образом во II части, изданной уже после смерти автора. Однако в переводе катехизиса Беллармино, вышедшем спустя 72 года после появления восточного катехизиса Ладесмы, вновь систематически употребляется старый термин paskundà, например: Nužinge paſkundoſna, trečių dienų kėlęs išg nuomirſiu 7₁, Gink mus nuóg piktos pagundos, Ir nuóg vmžinos paſkundos 56₁₇–₁₈. Этот термин исчез вместе с восточным вариантом письменного языка, после полонизации виленской литовской интеллигенции. Однако, по-видимому, простые люди продолжали употреблять его и позднее, поскольку оно встречается в рукописи начала XVIII в. «Contiones litvanica», автор которой, вероятнее всего, происходил из Виленского края [Palionis J., 1971, 37]. В общеупотребительном языке восточноаукштайтское слово paskundà имело бы форму paskandà. Оно связано с глаголом paskandinti. В новое время это слово было зафиксировано в окрестностях Даукшай, например: Koks čia gyvenimas, tikra paskandà ‘…pragaras’ (LKŽ IX 479). Значение «гибель, погибель, осуждение» зафиксировано шире, например: Gink nuo amžinos paskandos Pilviškiai, Ar jau svieto paskandà bus, ar kas, — tik jau ne prieš buitį Гружяй (Пасвальский р-н, LKŽ IX 479). Вероятно, это было древнее литовское слово, приспособленное для нужд христианства, а не новообразование XVI–XVII вв. или более раннего времени. Возможно, это было слово древней литовской веры. Считается, что мифологический балтский черт был похож на большую змею и жил на дне моря, где находилась его затонувшая усадьба. «Чистилище» переводчик катехизиса 1605 г. называет praustà (об ударении см. Zinkevičius Z., 1975, 24–25). Например, слова польского оригинала ná męki Cʒyſcowe, переведенные Даукшей как kancʒoſn cʒyſcʒeus, он перевел как Praufion aba cʒyſcʒun (34₁₉–₂₀). В значении «(смывание грехов)» это слово употреблял и К. Ширвид (PS II 190₁₄). Praustà — это место, где грехи омываются, очищаются (nu). Авторы, писавшие на среднем варианте письменного языка, не знали этого термина и употребляли слово польского происхождения čyščius. Вместо позднее утвердившегося славянизма griekas авторы, писавшие на восточном варианте письменного языка, употребляли термин prasiraštis (об ударении см. Zinkevičius Z., 1975, 36–37). Так, вместо фразы польского оригинала Grʒechow odpuſcʒenie, которую Даукша перевел формой вин. п. ед. ч. Nùdemių atlaidimą, в катехизисе 1605 г. встречается Atlaydymu praſiraſcʒiu (16₁₄). Ср. также ira Bažnicʒoy Bwyntoy praſiraſcʒiu atlaydimas 33₁₂. К. Ширвид, следуя Даукше, 120 употребляет слово nuodėmė. Но переводчик катехизиса Беллармино не последовал за Ширвидом, а вернулся к более раннему термину восточного варианта письменного языка prasirastis, например: Tykiu jog ira Bažniciow Bywoty tikras praſyraſciu atlaydymas 17₁₂–₁₃. Это слово не обнаружено ни в других письменных источниках, ни в современных диалектах. Представители среднего варианта письменного языка употребляли nuodėmę и все более распространявшийся со временем славянизм griekas. Для обозначения «воздержанности, умеренности» представители восточного варианта письменного языка употребляли термин mestybė. Например, переводчик катехизиса 1605 г., отвечая на вопрос Kiek yra gierybiu kurios weda žmogų gierop, lenkų žodi W Jtrzymię śliwość, которое Даукша перевел как Twardimąś, перевел польское слово восточным термином Meſtybe (86). Этот термин употреблял и К. Ширвид, например: Turi mokitis meſtibes aba mieros gierimy ir walgimy PS I 212₂₀. Он встречается также в переводе катехизиса Беллармино. По-видимому, в текстах среднего варианта письменного языка его нет. Не обнаружен он и в более поздних письменных источниках, а также в современных диалектах. Фр. Куршайтис привел его в своем словаре в квадратных скобках, показывающих, что это слово было ему известно только по письменным источникам, вероятнее всего по словарю Несельмана, куда оно, по-видимому, попало из книг К. Ширвида или других восточноаукштайтских авторов. Вместо позднейшего полонизма tajemnyčia «тайна» переводчик катехизиса 1605 г. употреблял термин padingybė: фразу польского оригинала wielkich dwu tajemnic dwieju dydžių padingbiu 12₅–₆ (Даукша перевел dwieju slaptų). У других авторов этот термин не обнаружен, не отмечен он и в современных диалектах (его нет даже в академическом словаре литовского языка). Вероятнее всего, он связан со словом padengtas «скрытый». В таком случае в общеупотребительном языке мы имели бы форму padengybė (об ударении см. Zinkevičius Z., 1975, 49–50.) Наряду с термином dvasià представители восточного варианта письменного языка употребляли и dvāsas, нередко подразумевая «злого духа», например: Sauli karalu wargina piktas dwasas, tay ira šietonas, nuog Wiebpaties vnt io perleytas PS I 259₂₄–₂₈. Это слово часто употреблял К. Ширвид; оно встречается и в «Евангелиях» Я. Якнавичюса. В трудах авторов, писавших на среднем варианте письменного языка, оно не обнаружено. Показательно, что в позднейших изданиях «Евангелий» Якнавичюса при замене особенностей, характерных для восточного варианта письменного языка, соответствиями среднего варианта слово dvāsas довольно систематически заменяли словом dvasià. Как уже отмечалось, определенные различия между восточным и средним вариантами письменного языка обнаруживаются и среди заимствований, обычно пришедших из польского. Так, для восточного варианта была характерна форма заимствования personà — persunà или persūna (об ударении см. Zinkevičius Z., 1975, 42). Она употребляется в катехизисе 1605 г., трудах Ширвида, катехизисе Беллармино, «Евангелиях» Якнавичюса и др. Авторы среднего варианта письменного языка обычно имеют только personą (в постилле Даукши имеется лишь один пример с -u-: род. п. ед. ч. per funie 187₁₆–₁₇). Представители восточного варианта письменного языка употребляли заимствованные слова prijerauti «распутничать, прелюбодействовать» и prijeras «распутник» < 1. fryjer. Ср. в катехизисе 1605 г.: Ne priierauk 60₁₅ «не прелюбодействуй», Kāyp tūrime bėſtu prijākimu ſāugot: kuris draudžia priērāut, aba draugaláut 68₁₆–₁₈. Эти слова употребляли Ширвид и Якнавичюс; они встречаются и в переводе катехизиса Беллармино. В текстах среднего варианта письменного языка они не отмечены. Даукша и другие обычно употребляли svetimmoteris, svetimmoteriauti, kartais draugalauti. В то время терминология не была полностью нормирована и строго установлена. Отдельные авторы нередко употребляли по несколько вариантов одного и того же термина. Терминология варьировалась как в восточном, так и в среднем варианте письменного языка. Однако употреблявшиеся варианты одних и тех же терминов чаще всего различались в этих двух вариантах письменного языка; явных попыток привести их к единообразию не видно. Это показывает и сравнение вариантов терминов, употреблявшихся наиболее выдающимися представителями обоих вариантов письменного языка — Ширвидом и Даукшей. Например, в значении «покаяние» Ширвид употребляет слова gaile (Sakramento gayles aba paſakimo nuodėmiu ſawo PS II 130₄–₆), gailysta (Sakramentu gavlyſtos iſtate PS I 160₃–₄), gailystė (Ne wieno tieg nera, kuris daritu gavlyſti ażu ſawo nuſideimu PS II 116₃–₅), gailystavimas (Diewas.... gavlyſtawimu iu priimdamas PS I 57₅) и gailius (Niekas ne gal iſſakiti kayp ſunkiau tie daro gavliu ażu ſawo nuodėmes PS I 161₂₇–₃₀). Ср. его глагол gailystoti «каяться» (bara tuos, kurie ne gavlyſtoia 121 ąžų griekus fawo PS II 116₂). Даукти не употреблял ни одного из этих вариантов. В его сочинениях встречаются только gailėjimas, gailėjimasis, gailesys и pakūta. (Библиографические данные примеров из постиллы Даукши не приводятся, поскольку читатель легко может найти их в составленном Ч. Кудзиновским указателе-словаре, см. Kudzinowski Cz., 1977.) Вместо Sirvydo išpažinties (PS I 148₂₃–₂₄, 206₂₄) Даукти употреблял išpažinimą, вместо palai̇dos ‘распутства, разврата’ (PS I 36₆; возможно, от paleida), или palodos ‘то же’ (PS II 100₁₁–₁₂) и palodimo ‘то же’ (PS I, 124₁₅, 370₂₀–₂₁) Даукти употреблял palaidumą; вместо pateikos ‘лени’ (PS II 6₂₂, 7₂₁) — pataiką, вместо patektės ‘выносливости’ (PS I 117₂₄, II 131₂₈, 217₉) — patekėmą, вместо pražangos > pražungos ‘проступка’ (PS I 135₇, 146₄, II 211₂₃) — pražengimą, вместо tikės ‘веры, вероисповедания’ (PS I 251₂₈–₃₁, 256₁₇–₁₈,₂₂,₂₅, 290₂₂, II 240₂₉) и tikybės ‘то же’ (I 43₂₀, 205₂₇, 218₅, 224₃,₁₀, 228₅, 287₁₂, 292₁₇, 305₁₃–₁₄,₂₇, 306₆, II 234₁₂) — tikėjimą; вместо svetima veidžio ‘лицемера’ (PS I 48₁₅–₁₆,₁₈, 83₁₀–₁₁) и turtogeidžio ‘жадного человека’ (PS II 143₁₁) — veidmainį и godą, godingą žmogų. В сочинениях Даукши вовсе нет употребляемых Сирвидом терминов maldybė ‘благочестие’ (PS I 201₆, II 72₁₃–₁₄), nemirybė ‘бессмертие’ (PS I 91₂₃–₃₀, 133₁₆–₁₇, II 244₁₉–₂₀), nusidėjėjas ‘грешник’ (PS I 39₅, 48₇, 182₁₉,₂₂, 183₂₅–₂₆, II 137₄, 141₂₅), paklauska ‘послушание’ (PS II 81₈, 217₅), patausyti ‘заискивать’ (PS I 48₁₂), patausingas ‘заискивающий’ (PS I 49₉–₁₀), pataušymas ‘заискивание’ (PS I 47₂₃,₂₉–₃₀, 48₉–₁₀), prakeikas ‘проклятие’ (PS II 76₂₇), puika ‘гордыня’ (PS I 194₂₁–₂₂, 279₂₅, II 12₃₂, 47₂₃, 164₁₁), trokštavimas ‘желание, вожделение’ (PS I 276₂₄, 334₁₀) и др. Указать здесь все различия невозможно, поэтому отмечены лишь наиболее характерные. Многие из рассмотренных религиозных терминов, особенно употреблявшихся представителями восточного письменного языка, со временем были забыты. Ранее широко распространённые в Вильнюсе и окрестностях, после полонизации городской интеллигенции и перехода жителей к пользованию религиозными книгами, написанными на среднем письменном языке, древние религиозные термины, созданные на основе восточноаукштайтского диалекта, стали всё больше забываться. В конце XIX — начале XX века для всех этих понятий термины создавались заново. Из сказанного здесь видно, что два письменных языка XVI–XVII веков различались между собой не только фонетикой и морфологией, но и словарным составом, особенно литовской церковной терминологией. Это различие ясно осознавал неизвестный переводчик катехизиса 1605 года, жаловавшийся во вступлении к своему труду, что люди «neybmanu…Cathechiſmo pérguldto nuog io miliftos kũngo Mikalóiaus Daukſbos Kanoniko Bazniczios žemáyciu», поскольку «ánas pérguldís ii žemáytibkay». Требовался «литовский» перевод, то есть на среднем письменном языке: «gieyde anis nuog mani, idant Lietuwiſkbay butų pérguldįtas». Это пожелание людей неизвестный переводчик и исполнил: «tų Ledeſmos Cathechiſmu is nauio pérguldžiau». Понимая значение своего труда, этот один из первых создателей восточного варианта письменного языка («литовского») заявил: «Mes pramineme kayp primánu ki­tiemus táku, tau irá didis metás prieg tam tákuy… kieuſ wieſu praſkint ir gražey nuda­rit». Потребность создавать и совершенствовать «литовский», то есть восточный письменный язык, отличный от создаваемого Даукшей и другими среднего, то есть «жмудского» языка того времени, яснее выразить было невозможно. Всё это показывает, что следует уточнить ныне чрезмерно одностороннее толкование процесса формирования литовского письменного языка в XVI–XVII веках. Наряду с определёнными усилиями по созданию единого языка (преимущественно стихийными), в то время существовала и противоположная тенденция: стремление создать не один, а два письменных языка — для Литвы и Жемайтии. Анализ церковной терминологии вынуждает нас сделать такой вывод. Именно на это данной статьёй и хотелось обратить внимание исследователей истории литовского языка. Literatūra Kudzinowski Cz. Indeks-słownik do „Daukṣos posti̇lė“. Poznań, 1977, t. I–II. LKŽ – Lietuvių kalbos žodynas (leidžiamas Lietuvos TSR Mokslų Akademijos Lietuvių kalbos ir literatūros instituto). Palionis J. Dėl „Contiones litvanicae“ kalbos. – Kalbotyra, 1971, t. XXIII(1). 122 PS — K. Širvydo „Punktai Sakymų“ Zinkevičius Z. M. Petkevičiaus katekizmo (1598 m.) tarmė. — Baltistica, 1970, t. VI(2). Zinkevičius Z. Rytietiškoji XVII a. lietuvių rašto kalba, jos kilmė ir išnykimas. — Baltistica, 1972, t. VIII(1). Zinkevičius Z. Iš lietuvių istorinės akcentologijos. 1605 m. katekizmo kirčiavimas. V., 1975. Vilniaus valstybinio universiteto Lietuvių kalbos katedra НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ К ИСТОРИИ ЛИТОВСКОЙ ЛЕКСИКИ XVI–XVII вв. Резюме В процессе анализа литовской костельной терминологии в памятниках письменности XVI–XVII вв. выявлено, что при создании литовского письменного языка действовали две противоположных тенденции: стремление, в основном стихийное, к созданию единого монолитного письменного языка и попытки в Великом княжестве Литовском создать два письменных языка — один для собственной Литвы, другой — для бывшего Жемайтского княжества.