Gramatikos norminimas „Gimtojoje kalboje“ (1958–1968 m.)

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXXI (1994) KALBOS NORMALIZACIJOS KLAUSIMAI Ритта Миляунайте НОРМИРОВАНИЕ ГРАММАТИКИ В «РОДНОМ ЯЗЫКЕ» (1958—1968 гг.) Созданное в Литве ещё до войны Общество литовского языка (далее — LKD) и его журнал «Gimtoji kalba» («Родной язык», 1933—1941 гг.; далее — GK) значительно продвинули работу по нормированию языка, которая после смерти Й. Яблонскиса (1930 г.) несколько застопорилась. Почти за десятилетие коллективно обсуждались теоретические вопросы нормирования языка, была принята программа, велась работа по внедрению норм в употребление. Однако в 1941 г. эта работа прервалась, поскольку значительная часть наиболее деятельных языковедов к концу войны была вынуждена покинуть родину. В 1950 г. в США вновь было восстановлено LKD, а с 1958 г. возобновилось издание «Gimtoji kalba», выходившего в течение всего десятилетия¹. Поначалу главными сотрудниками, как и в Литве, были П. Скаржджюс, А. Салис, П. Йоникас и Л. Дамбрюнас (в Литве подписывавшийся фамилией Дамбраускас). Почти два с половиной года редактором был П. Йоникас, которому помогали другие языковеды, а с 1961 г. издание взялся редактировать один Дамбрюнас; статьи публиковали С. Барздукас, В. Растенис, К. Гринда и несколько других литовских эмигрантов — не только языковедов. Здесь мы хотим рассмотреть, как американская GK продолжила успешно начатую в Литве работу по упорядочению литературного языка, уделив особое внимание нормированию грамматики. По понятным причинам долгое время этот журнал не попадал в поле зрения современных нормировщиков языка, и потому тем интереснее проследить, в каком направлении упорядочивался литературный язык за рубежом. Один из сотрудников GK А. Дундулис в 1966 г. критически оценил в самом журнале состояние тогдашней работы по нормированию языка: по этому вопросу якобы «до сих пор почти ничего нового не сказано. В Литве всё, местами почти дословно, повторяется из написанного в статьях Йоникаса почти 20 лет назад» [66 I 2]². О том, как обстояли дела в Литве до начала выхода «Kalbos kultūra» в 1961 г., мы знаем более или менее, но разве американская GK и впрямь ничего нового не сказала? GK стремилась сохранить структуру своего предшественника, но содержание и тематика, хотя и были также ориентированы на практику языка, значительно изменились, поскольку приходилось учитывать потребности литовцев, оказавшихся в чужом языковом окружении. Грамматическим явлениям 1 Подробнее об истории издания и тематике этой GK см.: Miliūnaitė R. Amerikos lietuvių „Gimtoji kalba“ (1958—1968) // Gimtoji kalba. 1991. Nr. 4. P. 6—11. 2 Gimtoji kalba. K., 1933—1941; JAV — 1958—1968. Здесь и далее в скобках первой цифрой обозначается год издания GK, второй — номер тетради, третьей — страница. 141 В издании этому уделялось сравнительно много места — и в «Уголке вопросов», и во многих статьях. Особенно этим занимался Дамбрюнас, сам будучи специалистом по синтаксису. Из 186 собранных рекомендаций по употреблению грамматических явлений 119 (то есть около 64%) принадлежат именно ему, около 10% — С. Барздукасу, около 7% — П. Скарждюсу и по несколько процентов — Б. Бабраускасу, П. Йоникасу и другим. Прежде чем рассмотреть, на чём основывалось нормирование грамматики в GK, полезно выяснить общее отношение сотрудников издания к языковым явлениям и их упорядочению. В отличие от литовской GK, где работа велась коллективно и разрабатывались программы нормирования языка, в американской GK эта работа по существу перешла в руки одного человека — Л. Дамбрюнаса, и характер всего издания в наибольшей степени зависел от взглядов самого редактора. Другие сотрудники писали почти исключительно на практические темы и не излагали в этой газете более широких теоретических рассуждений. Ещё в Литве Дамбрюнас, особенно активно сотрудничая с GK в 1934—1937 гг. (а в 1936—1937 гг. также редактируя её), опубликовал теоретические соображения о работе по нормированию языка. Все языковые факты с точки зрения литературного языка он разделил на три группы, то есть признавал существование не только явных норм и ошибок, но и промежуточных явлений [36 III 34]. Понимая, что литературный язык ещё не слишком далеко отошёл от диалектов, он вместе с тем не закрывал путь различным новшествам в нём и подчёркивал, что «один лишь голый аргумент, что люди так не говорят, сегодня уже не убеждает […]» [34 III—IV 38]. Утверждение о том, что при нормировании языка важно учитывать тенденции его развития [36 III 34], впоследствии станет одним из важнейших в его взглядах. Итак, в Литве позиция Дамбрюнаса не слишком заметно отличалась от позиций других сотрудников GK, тогда как в Америке, как показывает анализ опубликованных в издании его теоретических рассуждений и оценки грамматических явлений, он стал склоняться к крайностям. В одной статье он сам о себе сказал: «Редактор этой газеты в вопросах литературного языка несколько либеральнее, чем другие наши языковеды. Некоторые вещи он считает допустимыми, тогда как другие считают их ошибкой» [67 II 21]. Ещё в литовской GK были рассмотрены и приняты критерии нормирования литературного языка [38 IX 143—144], однако к 1961 г. Дамбрюнас уже значительно от них отошёл. В этом отношении, пожалуй, важнейшая его теоретическая статья в GK — «Что правильно» [61 III—IV 33—35]. Ответ на вопрос в заглавии краток: «Правильно то, что образовано по правилам». А принципы, на основании которых устанавливаются сами правила литературного языка, разъясняются подробнее: «руководствуются, можно сказать, демократическим принципом». Суть этого принципа — учитывать распространённость и чистоту употребления: «в литературном языке правильно то, что является своим и широко употребляется». И широту употребления, и чистоту Дамбрюнас считает относительными понятиями. Условие «что является своим» не абсолютно, поскольку есть исключения. Так же и языковой факт, если он достаточно широко употребляется и не известен лишь в узком кругу одного диалекта или говора, годится для обоснования правила литературного языка; но, с другой стороны, широкое употребление не все понимают одинаково. Тем не менее, по словам Дамбрюнаса, для точности широту употребления всегда можно проверить: «Если выяснится, что какое-либо выражение употребляет, например, лишь четверть или ещё меньшая доля всех литовцев, то его приходится считать нешироко распространённым и не рекомендуемым для литературного языка, если вместо него есть выражение, известное и употребляемое гораздо шире» [61 III—IV 34]. 142 Сегодня трудно представить, как можно практически «всегда проверять» широту употребления: просто ещё не накоплен достаточный массив данных (в этом отношении положение с лексикой несколько лучше), употребление не исследовано настолько хорошо, чтобы можно было оперировать конкретными числами. Кстати, из самих рекомендаций Дамбрюнаса видно, куда можно свернуть, применяя этот принцип на практике, если опираться на ошибочные предпосылки и лишь приблизительные данные (например, оправдывая наречия, образованные от прилагательных на -inis). Кроме того, Дамбрюнас не упоминает, что при статистическом исследовании языковых фактов необходимо учитывать особенности разных уровней языка: не слишком рискуя ошибиться, статистически, возможно, можно обработать некоторые варианты ударения и на этом основании установить или скорректировать норму литературного языка, но применять такой подход к синтаксическим явлениям гораздо сложнее. Всё же, понимая, куда может привести слепая опора на распространённость употребления, Дамбрюнас ограничивает этот критерий другим — критерием чистоты. По его мнению, если несколько языковых явлений являются исконными и одинаково широко употребляются, оба допускаются в литературном языке, то есть признаётся сосуществование вариантов (например, полных и кратких форм падежей и лиц). Однако это не постоянное состояние. Рассматривая язык как процесс, Дамбрюнас видит в нём два фактора — статический и динамический. Первый служит основой для нормирования языка, а второй позволяет ему изменяться. Важнее всего определить, в каком направлении меняется язык. Возможно, какое-либо явление начинают употреблять всё реже, и нет смысла оживлять его специальными средствами (например, двойственное число или деепричастие цели); если же какое-либо явление употреблялось ограниченно, но стало встречаться чаще, не следует препятствовать его утверждению. Иначе это означало бы противодействие естественному развитию языка. В статье «Прогресс в литовском языке» [61 I 1—3; 62 II 20—22] Дамбрюнас показывает процессы, происходящие на разных уровнях языка, и заключает, что «язык естественным образом стремится к большей простоте, лёгкости, ясности и красоте. Средства для этого — устранение ненужных форм, сокращение длинных, выравнивание параллельных форм, введение новых образований, конструкций или значений» [62 II 22]. Таким образом, прогресс языка приравнивается к упрощению, и этой установкой начинают руководствоваться при оценке различных языковых явлений. Значительное влияние на взгляды Дамбрюнаса, вероятно, оказала теория прогресса языка датского языковеда О. Есперсена, согласно которой все языковые изменения прогрессивны, поскольку способствуют более лёгкому общению. В статье «В каком направлении происходит эволюция языка?» [61 II 18—21] Дамбрюнас сам не скрывает, что опирается на Есперсена и принимает идею прогресса языка. А понимание факта и направления развития языка, по его мнению, позволяет лучше ориентироваться при решении практических вопросов литературного языка. Упрощение языковых форм Дамбрюнас, следуя за Есперсеном, безоговорочно считает признаком совершенствования языка. В качестве примера он приводит английский язык и сравнивает его с литовским. Английский язык — аналитический — по его мнению, содержит в словах меньше признаков грамматических категорий и потому для выражения отношений между словами в предложении использует 143 больше других средств, и это придаёт ей гибкость, лёгкость: «вместо наших двенадцати окончаний творительного падежа английский язык обходится одним предлогом, то есть одним окончанием» [61 II 21]. В качестве примера того, где английский язык гибче литовского, Дамбрюнас приводит и выражение the exploitation of man by man. По-литовски (уже в советские годы) его переводили по русской модели: išnaudojimas žmogaus žmogumi, а позднее спохватились и исправили перевод, но неуклюже: žmogaus išnaudojimas kito žmogaus. Здесь Дамбрюнас пытается показать, «как порой трудно обойтись без предлога», однако с сегодняшней точки зрения кажется совершенно излишним сетовать на негибкость литовского языка и следовать английскому или русскому; в данном случае достаточно сказать просто žmogaus išnaudojimas. В целом сегодня подобные взгляды было бы нетрудно раскритиковать, хотя бы вспомнив хрестоматийное утверждение, что каждый язык по-своему совершенен. Итак, формула Дамбрюна, указывающая, что является правильным, характеризует не статичный, а меняющийся объект; помимо широты распространения и чистоты употребления, она дополняется динамическим элементом: «правильно то, что является своим, что сравнительно широко употребляется и соответствует направлению развития языка» [61 III—IV 34]. Если сравнить эти критерии с принятыми в Литве в 1938 г., то увидим, что здесь Дамбрюнас значительно отступил назад. Прежде всего, тогда правильность, чистота, характерность (названная Дамбрюнасом соответствием развитию языка), целесообразность и эстетичность были указаны как самостоятельные критерии, а при нормировании языка, как считалось, необходимо учитывать весь их комплекс [38 IX 144—145]. Дамбрюнас делает правильность общим принципом, к которому сводит критерии чистоты, распространённости и развития языка. Таким образом, исчезает один из важнейших критериев, указанных П. Йоникасом в 1938 г., — критерий целесообразности; больше не учитывается стилистическая дифференциация норм. Самое главное — совсем не упоминается о необходимости сохранять нормы как можно более стабильными. Установленный тогда в Литве принцип устойчивости требовал, «чтобы укоренившиеся в языке явления не устранялись из него без явно оправданных причин» [38 IX 144], и побуждал оценивать каждое явление, особенно возникшее недавно, осторожно и обдуманно. В схеме Дамбрюна тенденциям развития языка не противостоит традиция нормирования, которую наши языковеды до сих пор в той или иной мере подчёркивали и поддерживали. Развитие языка — как совершенствование, так и регресс — Дамбрюнас связывает с его носителями, с их культурным уровнем, который зависел от среды обитания [63 II 1—3]. Язык развивается не внезапно: «между старым и новым происходят довольно длительные состязания, пока наконец новшество не побеждает», а развитию способствуют не только писатели и языковеды, но и вообще все носители языка, весь народ. Считая создателем языка весь народ и применяя критерий распространённости к употреблению «всех литовцев», Дамбрюнас в теоретическом отношении не отошёл от позиции, сформулированной в литовском GK относительно критерия употребления общего языка (говоря современными терминами — источника норм), однако на практике придавал ему больше значения, чем прежние сотрудники GK. Тогда коллективно договорились считать источником норм общего языка современное всеобщее литовское употребление [36 IV 50; 37 IX 120 и др.], но, по-видимому, до конца не выяснили, что представляет собой это употребление. 144 Уже находясь в Америке, Дамбрюнас высказывает мнение, что «обычно утверждается лишь то, что одобряет большинство», поэтому критерием общего языка (то есть источником норм) является употребление большинства [62 II 22]. Существующие в языке исключения поначалу лишь опровергают правила, но когда ими начинает пользоваться большинство, они становятся привычными и столь же законными, как и факты, охватываемые правилами. В 1966 г. Дамбрюнас пишет: «язык, которым пользуются все его носители, то есть и писатели-беллетристы, поэты, философы, учёные отдельных областей, языковеды и самые простые пользователи» [66 I 12], а через пару лет уточняет это утверждение: «Однако пользователь пользователю рознь. Нельзя, например, сравнивать выдающегося писателя с рядовым носителем языка» [68 I—II 1]. Тем не менее даже такое уточнение мало проясняет понимание источника норм — употребления большинства — и оставляет опасность необоснованных решений. В нескольких рекомендациях Дамбрюнас поднимает ещё одну важную проблему: насколько современное употребление общего языка можно подкреплять примерами из старых письменных памятников? В целом язык старых письменных памятников в теории нормирования считается важным источником норм, однако Дамбрюнас не без оснований утверждает, что «языковые примеры Майжвидаса или подобных авторитетов свидетельствуют лишь о том, что так употребляли раньше», но вовсе не означают, что так следует употреблять и сегодня [65 III—IV 35], поскольку «критерием правильности общего языка является его современное, а не историческое употребление» [60 II 36]. Однако, прямо следуя этому принципу в конкретном случае, Дамбрюнас пренебрегает традицией употребления. Например, он одобряет в молитвенной фразе kaip danguje, taip ir ant žemės употребление родительного падежа с предлогом, который, по его мнению, не только является более новой формой, чем местный падеж (žemėje), но и широко распространён в современном употреблении, а также не считается каким-либо славянизмом. И всё же на этот раз, пожалуй, прав оказался П. Скарджюс, поместивший под статьёй Дамбрюнаса (ещё до того, как тот стал редактором) редакционное примечание. В нём поясняется, что местный падеж действительно древнее, но и сегодня достаточно широко распространён, и что «здесь традиция отчасти подкрепляет современное употребление», поэтому местный падеж как раз уместнее выбрать в качестве нормы общего языка, особенно в церковном языке [60 II 37]. О соотношении народного и общего языка Дамбрюнас упоминает мало и неконкретно: «современное употребление не обязательно должно подкрепляться диалектными примерами или, по крайней мере, не всякими примерами и не во всех случаях. У общего языка могут быть свои области, иногда не вполне соответствующие диалектным примерам» [64 III 9]. В рекомендациях диалекты используются как опора всего несколько раз: при исправлении местного падежа в выражении vaikščiojo drabužiuose на творительный падеж drabužiais [65 III—IV 43—44], при обосновании конструкции kad su с деепричастием в придаточном предложении цели [66 III—IV 44—48], при обсуждении употребления местного падежа абстрактных существительных [65 III—IV 47—50], а также при объяснении тенденций к сокращению морфологических форм. * * * Различия между теоретическими взглядами Дамбрюнаса и взглядами других нормировщиков языка не могли не повлиять на языковую практику, особенно после ухода из редакции GK П. Йоникаса и П. Скарджюса. Исследование рекомендаций GK показывает, что значительная часть грамматики 10. Lietuvių kalbotyros klausimai, XXXI 145 Оценка явлений по сравнению с предшествующей, сложившейся ещё в Литве, существенно изменилась. Далее будут рассмотрены более важные рекомендации по морфологии и синтаксису, из которых видна нетрадиционная оценка языковых явлений и её обоснование. Рассматривая процессы, происходящие на разных языковых уровнях, Дамбрюнас назвал важнейшим признаком прогресса в морфологии сокращение числа языковых форм. В литературном языке более не следует употреблять супин и двойственное число, поскольку они устарели и лишь «затрудняли бы запоминание»; кроме того, их заменяют другие формы, поэтому такое изобилие якобы излишне. О стилистической ценности этих форм — например, о том, уместно ли употреблять их в разговорной речи или художественной литературе (на чём делался акцент в литовской GK), — Дамбрюнас не упоминает. Редко употребляемые формы tedirbie, tedara, поскольку их заменяют более простые формы tedirba, tedaro (tegu daro). В данном случае остаётся неясным, какими критериями руководствуется Дамбрюнас, определяя, какая форма сложнее, а какая проще. Отмечается также сокращение числа именных склонений, поскольку немногочисленные существительные 4-го и 5-го склонений приобретают окончания других склонений. Ещё одним морфологическим новшеством якобы стало появление неизменяемых форм (вновь, по-видимому, ориентиром служит якобы более прогрессивная модель английского языка): ими удобнее пользоваться (dešimt вместо dešimties, dvidešimt вместо dvi dešimtys и т. д.). Несколько иначе, чем это было принято, Дамбрюнас рассматривает конкуренцию длинных и кратких форм слов (eit||eiti; geriem žmonėm || geriems žmonėms). Утверждая, что «развитие языка идёт в направлении укорачивания форм, а не их удлинения» [64 I 15], он старается при любой возможности поддерживать краткие формы и указывает, что такова и общая тенденция народного языка [62 I 3]. Наряду с этим основным мотивом — прогрессом языка — приводится ещё несколько других. Краткие формы удобнее (поэтому особенно подходят для языка газет) и делают речь благозвучнее, ведь отпадает слишком частое употребление звука s, характерного для литовского языка [62 I 3]. С другой стороны, Дамбрюнас не отрицает и правильности длинных форм; в целом их употребление — дело вкуса [67 III 36]. Большая часть рекомендаций посвящена различным явлениям синтаксиса. К бесспорным, элементарным синтаксическим ошибкам Дамбрюнас относит союз kad с инфинитивом в придаточном предложении цели, употребление деепричастия вместо полупричастия, творительный падеж именной части сказуемого там, где иногда требуется именительный, и ещё несколько других [67 II 21]. Многие же ошибки, исправлявшиеся издавна, он пытается пересмотреть, объясняя это главным образом тенденциями развития языка. В довольно объёмной статье «Некоторые случаи употребления падежей», публиковавшейся в нескольких выпусках GK, подробно описываются конкурирующие падежные формы (например, творительный // именительный падеж именной части сказуемого, дательный падеж цели // винительный падеж определения и т. д.), а сделанные выводы не всегда совпадают с традиционным, сложившимся к тому времени взглядом на употребление подобных грамматических форм. Важно, что Дамбрюнас пытается охватить всю систему падежей, найти связи между её элементами, а не рассматривать употребление каждого падежа отдельно, изолированно. Он отмечает, что наряду с основными значениями у падежей есть и второстепенные, недостаточно ясные и определённые, и поэтому в употреблении отдельных падежей возни- 146 кают не только столкновения, но и путаница. Так происходит своеобразное соперничество падежей, и по мере изменения языка сфера употребления одних падежей расширяется, а других — сужается [64 I 1]. Из рекомендаций, в которых рассматриваются промежуточные случаи употребления падежей, видно, что Дамбрюнас нередко улавливает тонкие оттенки значения и старается учитывать их, оценивая то или иное явление. Например, подробно объясняется различие между так называемым винительным падежом пребывания и дательным падежом времени. Дамбрюнас не согласен с исправлением Яблонскиса, заменившего дательный падеж в предложении: Išvažiavo kelioms dienoms atostogų. В подобных случаях Яблонскис повсюду рекомендовал винительный падеж, связывая его с глаголами движения с приставками3. Дамбрюнас утверждает, что в таких предложениях «сегодня […] уже повсеместно утвердился дательный падеж» [62 II 21], а винительный, обозначающий длительность действия, и глагол совершенного вида в одном и том же предложении «режут слух» [64 IV 11—12]. Ведь винительный падеж времени имеет два разных значения: 1) обозначает время, в течение которого кто-либо действует или что-либо происходит, и 2) время, отведённое или предназначенное для того, чтобы его провести. Второе значение очень похоже на значение дательного падежа времени, поэтому дательный и стремятся чаще употреблять вместо этого винительного, чтобы избежать двусмысленности, возникающей из-за многозначности винительного. В качестве пояснения Дамбрюнас приводит предложение Яблонскиса Važiuosim pas mamą valandėlę и указывает, что винительный здесь можно понять двояко: как обозначение пребывания или как так называемую длительность, то есть продолжительность действия. В первом случае, если нужно указать время, отведённое на то, чтобы провести его, побыть где-либо, вместо винительного следует употреблять дательный. Иногда абстрактное грамматическое правило подходит не для каждого конкретного случая. Рассматривая употребление родительного падежа с отрицательными глаголами, Дамбрюнас указывает, что эта закономерность не всегда реализуется на практике; иногда лучше подходит винительный падеж, и это зависит от конструкции предложения, позиции падежной формы в предложении и других обстоятельств [64 I 7—8]. Например, нет необходимости «употреблять родительный падеж при инфинитиве, если при отрицательном глаголе уже есть другой родительный»: nėra reikalo skelbti karą; neturime teisės jį smerkti и т. п. Дамбрюнас заключает, что при отрицании можно употреблять оба падежа — и родительный, и винительный, а при выборе одного из них следует руководствоваться «индивидуальным языковым чутьём». В современной языковой практике бывает, что ради якобы порочной формы жертвуют тонкими различиями и оттенками значения, однако при более внимательном рассмотрении видно, что грамматические правила нельзя механически применять к конкретным случаям и стеснять естественную природу языка. И всё же, стремясь выявить различия значений, Дамбрюнас не избегает столкновения с критерием правильности речи и традицией нормирования. Подробно рассматривая употребление местного падежа абстрактных существительных, он склонен оправдать некоторые такие формы, исправлявшиеся ещё Яблонскисом. По мнению Дамбрюнаса, варианты savaitės laikotarpyje и per savaitę якобы неравнозначны, поэтому оба могут употребляться в литературном языке. Первый означает, что работа будет выполнена в течение недели, но не обязательно на протяжении всей недели, а оборо- 3 Piročkinas A. Jono Jablonskio kalbos taisymai. K., 1986. P. 175—178. 147 «ки» в неделю как раз «подразумевает работу в течение всей недели» [65 III—IV 47—50]. Аналогичным образом нормативными считаются и местные падежи в течение недели, на протяжении, однако сегодня мы признаём только норму, установленную Яблонскисом. Со времён Яблонскиса также единодушно считалась ошибочной и до сих пор строго исправляется конструкция kad с инфинитивом в придаточном предложении цели. Сначала Дамбрюнас тоже считал эту конструкцию неправильной (среди прочих ошибок он указал и kad turėjus gerų kunigų, [...] [60 II 40], но в 1966 г. перестал её исправлять и попытался доказать её приемлемость. Вначале эта конструкция была представлена как возможная замена другой ошибке — употреблению инфинитива с kad в придаточном предложении цели, — поскольку заменить инфинитив сослагательным наклонением, особенно в безличных предложениях, удаётся не всегда. В предложении Tačiau tų priemonių neužtenka, kad pakelti ekonominę gerovę Дамбрюнас заменяет инфинитив деепричастием (kad pakėlus) и добавляет: «по поводу этого последнего оборота (kad с деепричастием) некоторые языковеды морщатся, но, по-моему, напрасно» [66 I 6—7]. В тетради III—IV GK того же года Дамбрюнас подробнее рассматривает эту конструкцию и заключает, что она совершенно не заслуживает порицания. Рассмотрев все виды придаточных предложений (дополнительные, подлежащные, образа действия, причины и другие), он констатирует, что во всех случаях здесь обычно употребляется деепричастие, поэтому «нет ни грамматических, ни логических оснований» делать исключение для придаточных предложений цели [66 III—IV 44—48]. Таким образом искусственно пытаются выстроить схему и объяснять явления посредством логических рассуждений. Примечательно, что такую точку зрения Дамбрюна приняли и другие корреспонденты GK. В той же тетради В. Растенис, исправляя язык литовской прессы США, считает обсуждаемую конструкцию, как и конструкцию с сослагательным наклонением, правильной, но стилистически неудачной — «тяжеловесной»: в предложении Kad nuraminus vokiečius, Kennedy sugalvojo [...] он предлагает заменить придаточное предложение цели дательным падежом цели с инфинитивом (vokiečiams nuraminti [...]) [66 III—IV 55]. В качестве новой черты синтаксиса Дамбрюнас указывает более частое закрепление падежных форм с предлогами вместо древних беспредложных падежей [62 II 20] и считает это прогрессом языка: теперь мы говорим iš pykčio, а не pykčiu paraudo, ant žirgo, а не žirge sėdėjo, žengimas į dangų, а не dangaus žengimas и т. п. П. Скаржюс также признаёт, что этот процесс происходит в литовском языке, однако отмечает, что «превращение древних падежей в предложные словосочетания ещё не завершилось» [60 V 50]. Ещё до рассуждений Дамбрюна, в начале издания GK, несколько авторов, напротив, жаловались на обилие предлогов, появившееся в речи литовских эмигрантов под влиянием английского языка: ateik ant laiko [60 II 26], to nėra į šitą knygą (= šitoje knygoje) [60 II 43]. Однако Дамбрюнас не обращает на это внимания и, безоглядно ухватившись за идею прогресса языка, относится к предложным конструкциям гораздо благосклоннее, чем к падежным формам, которые могли бы их заменять. Поэтому для литературного языка он рекомендует уже упомянутое выражение ant žemės, а не žemėje, а также tikėti į ką, а не один винительный падеж [65 III—IV 33—38]. * * * Из приведённых примеров видно, что в теоретических рассуждениях и языковых рекомендациях Дамбрюна довольно отчётливо противопоставлены традиции нормирования и логический подход к языковым явлениям. Считая логику основой всех наук [68 I—II 30], 148 он и языковые процессы склонен был оценивать с этих позиций, нередко отвергая устоявшиеся и привычные до того языковые факты или оправдывая общепризнанные языковые ошибки. Взять хотя бы отношение Дамбрюна к наречиям, образованным от прилагательных с суффиксом -inis (išoriniai, vidiniai). Опираясь на собственную формулу правильности, он доказывает приемлемость таких наречий и ставит под сомнение Яблонскиса, который, полагаясь на живую народную речь, избегал подобных наречий; тем самым прерывается и традиция их исправления. Здесь уместно вспомнить утверждение наших языковедов А. Гирдениса и А. Росина о том, что «нормы литературного языка — не научные истины, доказываемые математически, а ценности, и они могут прочно сохраняться лишь тогда, когда языковое сообщество уважает традиции и авторитет выдающихся нормализаторов языка и нормативных трудов»4. Один из способов логизации языковых явлений — так называемые языковые аналогии. И при нормировании языка, и при внедрении норм в узус они часто помогают соотнести языковые факты и увидеть язык как систему. В языковых рекомендациях Дамбрюна аналогии особенно часты. Например, в выражении gyveno primityviausių žmonių gyvenimu он заменяет творительный падеж винительным (gyveno gyvenimą), опираясь на аналогичные выражения kovą kovoti, miegą miegoti, dainą dainuoti и т. п. [66 I 7]. Другое дело, что аналогии не всегда подбираются удачно. Яркий пример — попытка объяснять синтаксические явления законами лексики и фразеологии. Дамбрюнас указывает, что некоторые чужие выражения можно употреблять на том же основании, на котором, как утверждается, употребляются заимствованные слова, и оправдывает заимствованную местную форму: turi patirtį auklėjime [65 III—IV 48]. При этом не учитывается, что слово — своего рода автономная языковая единица и, даже будучи чужим, оно не разрушает языковую систему в той же мере, что выражение, построенное по чужим законам сочетаемости слов. Поэтому в языке обычно допускается функционирование большего или меньшего числа чужих слов (заимствований), тогда как грамматические заимствования чаще всего оцениваются отрицательно. * * * Как оценить вклад американской GK (по сути — её редактора Л. Дамбрюна) в теорию и практику грамматического нормирования? Поскольку в Литве эта GK была почти полностью недоступна, влияние идей Дамбрюна на работу по нормированию языка, по-видимому, отсутствовало. С другой стороны, было бы опрометчиво утверждать, что в Литве и Америке эта работа шла по параллельным, не пересекающимся направлениям. В Америке, насколько позволяли возможности, следили за лингвистической жизнью Литвы, аннотировали и рецензировали новые труды по языкознанию, не избегая и критики. Однако эта связь была преимущественно односторонней, без ответа со стороны самой Литвы. Поэтому остаётся поразмышлять, как мы могли бы воспользоваться опытом языкового редактирования GK сегодня и каких тупиковых путей нам следует остерегаться, заглядывая в будущее. Как уже говорилось, Дамбрюнас склонен был оценивать языковые явления, опираясь на строгие законы логики и имея в виду цель развития языка — его упрощение; в его формуле правильности уже не оставалось места для традиции нормирования и стабильности норм— 4 Girdenis A., Rosinas A. Dar kelios mintys dėl bendrinės kalbos kodifikacijos // Kultūros barai. 1983. Nr. 4. P. 67. 149 поддержанию. Это не могло не привести к необоснованному пересмотру некоторых норм грамматики литературного языка без учета относительного консерватизма этой части языковой системы. Возможно, это покажется парадоксальным, однако еще в Литве Дам-брунас в статье «Неужели мы иногда исправляем не зря?» словно заранее сам себе вынес приговор: «Чтобы правильно понять жизнь языка и его явления, нужно смотреть на них с исторической, психологической точки зрения, а не только формально-лингвистически. Используемый для объяснения языковых явлений лишь один метод формального сопоставления может оказаться весьма вредным, поскольку он препятствует нормальному развитию языка и обедняет сам язык» [35 V 65]. Возникает вопрос: реагировали ли другие лингвисты как-либо на «заблуждения» Дам-бруна? Безусловно, реагировали, но в самой GK — пока Дам-брунас еще не стал ее редактором, а позднее, по-видимому, и в других изданиях5. В GK Дам-брунас лишь однажды — в 1968 г. — написал ответ на статью П. Скаржюса, опубликованную в приложении к «Драугасу»: редактору советовали не писать в GK на спорные темы, ведь издание предназначено для широкой публики, а не для споров лингвистов. Можно ли найти что-нибудь положительное в теоретических рассуждениях и рекомендациях Дам-брунаса? Заслуживает внимания его стремление рассматривать язык как изменяющееся явление и в нормализаторской работе опираться на современное употребление. Хотя Дам-брунас конкретнее не разграничивал ни пользователей языка (лишь подчеркивал, что «пользователь пользователю рознь»), ни сферы литературного языка и почти не учитывал своеобразие языковых уровней, сама эта идея, унаследованная еще от литовской программы нормирования GK, побуждала по-новому смотреть на процессы, происходящие в языке. Другое дело — какими методами (например, статистическими) и критериями руководствоваться при отборе языковых фактов и определении их пригодности для литературного языка. Сегодня подобные мысли высказывают и наши лингвисты6: указывается на необходимость создавать фонд данных современного употребления, однако при этом возникают те же проблемы, не решенные в те времена, — отбор информантов и т. п. Кроме того, отмечается, что опасно основывать стратегию и тактику нормирования исключительно на традиции, поскольку можно оказаться на краю пропасти между кодифицированной и реальной нормой. По-видимому, сейчас нам следует искать золотую середину, ведь американская GK наглядно показывает, к чему приводит слишком резкий и необдуманный отказ от традиций. НОРМИРОВАНИЕ ГРАММАТИКИ В «GIMTOJI KALBA» (1958—1968) Аннотация В статье рассматриваются проблемы нормирования литовской грамматики в газете «Gimtoji kalba» (Родной язык), издававшейся в США в 1958—1968 гг. литовскими эмигрантами. Теоретические взгляды редактора этой газеты Леонардаса 5 Pvz., žr. Skardžius P. Ankstyvesnė ir dabartinė lietuvių bendrinės kalbos vartosena. Čikaga, 1971. P. 32—35, 37—44. 6 Grumadienė L., Stundžia B. Ar tęsiame „Lietuvių kalbos atlaso“ tradicijas? // Gimtoji kalba. 1990. Nr. 5. P. 23—26. 150 Дамбрюнас во многих отношениях отличался от других литовских языковедов. В своих теоретических рассуждениях и рекомендациях по употреблению грамматических вариантов Дамбрюнас впадал в крайности. Хотя в некоторых вопросах он проявлял тонкое языковое чутьё, в целом он оценивал языковые процессы с точки зрения логики, а многие речевые ошибки, которые другие языковеды традиционно исправляли, он признавал нормативными. Таким образом, он попытался пересмотреть традиционную систему литовской грамматики и возражал против требования сохранять устойчивость норм. 185