Ciskodo lietuvininkų apylinkių šnekta

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXVI (1996) LIETUVIŲ KALBA: TYRĖJAI IR TYRIMAI Kazimieras GARŠVA ГОВОР ЛИТОВНИНКОВ ОКРЕСТНОСТЕЙ ЦИСКОДА I. Исторические заметки Формально (не по структуре) говор окрестностей Цискодаса литовнинков1 имеет сходство с говором Зиетела, расположенным на другом краю ареала литовского языка. Оба они — самые отдалённые изолированные острова литовского языка: Цискодас находится более чем в 100 километрах к северу по прямой от границы Литовской Республики, а Зиетела — на таком же расстоянии к югу. Вероятнее всего, оба они представляют собой не поселения коренных литовцев, а сохранившиеся с давних времён колонии. Оба говора почти исчезли, но были зафиксированы для науки (говор Цискодаса — в меньшей степени). В отличие от Зиетела, говор Цискодаса примыкает к ближайшему диалекту основного ареала литовского языка (виленскому), поэтому может быть и его продолжением (на севере граница виленского диалекта идёт в ином направлении, но в Латвии, у Мяэдума и Грендже, резко поворачивает на запад). 22—24 октября 1911 г. (в течение трёх дней) говор Цискодаса исследовал К. Буга, а в июне 1977 г. (также в течение нескольких дней) — автор этой статьи; по записям четырёх информантов он старался записать на магнитофонную ленту как можно больше текстов. На этот раз текстов записано в несколько раз больше, но всё ещё недостаточно. Не хватает связных текстов традиционного говора (в меньшей степени испытавшего влияние латышского, русского, польского и белорусского языков). К. Буга не мог записать такие тексты без магнитофона, а спустя 66 лет (фактически уже через 50 лет) литовский говор перестали употреблять. Записи К. Буги, сделанные карандашом, — «Литовский говор прихода Цискодаса» — хранятся в отделе рукописей Научной библиотеки Вильнюсского университета (D 490; на 24 страницах тетради — это соответствовало бы 12 страницам машинописи — записаны главным образом отдельные слова). Объём наших зашифрованных текстов составляет 24 машинописные страницы. В архивах до сих пор, к сожалению, не найдено переданной П. Бутенасом в 1925 г. газете «Lietuva» статьи об этом говоре, которую редакция не опубликовала и не вернула. Более точных исторических данных о том, когда литовцы поселились в окрестностях Цискодаса, нет. Имеются лишь довольно общие сведения о том, что Ливонский орден в XV—XVI вв. поселил пленных литовцев в южной Латгалии (ср. Брейдак 1987, 19—29), а после перехода Латгалии в 1561—1772 гг. к Литовскому и Польскому государству литовцев переселяли сюда, на новую государственную окраину. Имеются также записи автора статьи, нача- 1 Литовининками называли себя представители двух окраинных диалектов литовского языка: на юго-западе — литовининки Малой Литвы lietuvi(n)inkai, а на северо-востоке — литовининки Цискодаса lietuvi(n)inkai; в конце существования говора они произносили lietuvi(n)inkai. 138 … сохранилось свидетельство старожила деревни Гирнакали Ю. Новика о переселении «хозяев» литовских деревень Цискодо во времена крепостного права, 300 лет назад (так ему сказал работавший там священник Урбелис, которому об этом сообщил профессор из Вильнюса, располагавший историческими документами; вероятнее всего, речь шла о П. Бутенасе). Согласно сведениям 1851 г. (Manteuffel 1879), литовцы жили в 7—9 деревнях уже с незапамятных времён, следовательно, их история б е с с о м н е н н о д о х о д и т п о к р а й н е й м е р е д о XVII в. Это подтверждают и названия деревень, в которых жили литовцы и которые были основаны не позднее того столетия: Girnakaliai(34b) (в царское время официальная форма — Гирнокали, теперь название переведено на латышский — Džērkali), Būodžiai (1), Kukučiai (2), Kurtinai (3), Pilveliai (2) (позднее — Jaskūnai). Литовские названия имеют и другие населённые пункты, где ныне живут русские старообрядцы и латгальцы: Deneliški (Денелишкес, окрестности Цискодо), Švedėliai (2) (окрестности Виляны); ср. также исчезнувший Možowajki (Mažavaiškiai (2) и т. д.). На это указывают и фамилии в инвентарных описях Резекненского староства XVIII в.: Gražul (Gražulis), Matulunas (Matulūnas), Žwirblis (Žvirblis); ср. также распространённую до сих пор в окрестностях Цискодо фамилию Guds (Gūdas) и т. д. Ойконим Švedėliai мог возникнуть после 1601 или 1625 года, когда шведы заняли Резекне (латгальцы назвали бы деревню *Zveidreni). В письменных источниках Цискодская волость упоминается с 1590 г. (pogost Čiskaden). По мнению К. Буги (1961, 570—573), в окрестностях Цискодо литовцы должны были жить уже в 1 4 7 8 — 1 5 1 9 г о д а х, когда латгальцы окрестностей Резекне и Даугавпилса преобразовали долгий гласный u· в дифтонг ou (а i· — в ei). На это указывают заимствованные литовинками из латгальского слова Re.zi't'a. / Ra.zi't'a. ~ Režytė «Резекне», cýruļis «жаворонок» и li.kstã. ~ lykstē «коростель» — ещё в то время, когда латгальцы произносили современные слова R'eizekne, c'ēiruļs', l'ēikst'e как Rēži'te, cīruļis, likste (с тем же местом ударения и интонацией). В 1753 г. долгий i· записывался как ei: вероятнее всего, он преобразовался до 1519 г., поскольку гласный u· преобразуется в ou одновременно с i· > ei. Это подтвердило бы и обнаруженное нами заимствование sturys «угол», которое латгальцы ныне произносят styur's' (не зная точной даты преобразования u· > ou, К. Буга не располагал литовским заимствованием с таким звуковым соответствием). Это мнение подтверждали бы и древние гидронимы Латгалии литовского происхождения Subinaite (Резекненский район), Gintuve. Вероятно, К. Буга прав, считая, что н е т о л ь к о в о к р е с т н о с т я х Н а у й и н и о (Д а у г а в п и л с а), н о и в о к р е с т н о с т я х Р е ж и т е (Р е з е к н е) л и т о в и н к и ж и л и у ж е в XII в е к е: заимствованное ими до 1200 года название Ке̇сы (им. п. ед. ч. Kēs ys, латыш. Cēsis) в 1254 г. и позднее всё ещё сохраняло неизменную форму (в 1285 г. немцы называли замок Режите Rossiten). Сомнительна лишь гипотеза К. Буги (1961, 573—574) о том, что в XII—XIII вв. литовцы земель Новгорода и Пскова нападали также не из Кернаве—Тракая—Вильнюса, а из замков Науйинио и Режите, поскольку сведений об их крупных военных силах нет. О диалекте окрестностей Цискодо в XIII—XIX вв. у нас нет дополнительных сведений. Вряд ли он сохранялся в изоляции на протяжении шести веков. Вероятнее всего, он был связан с другими островами литовского языка между Субачюсом и Индрицей, центром которых был Даугавпилс. Сопоставляя тексты К. Буги и наши, можно заключить, что незначительные фонетические различия, вероят- 139 нее всего, возникли потому, что К. Буга уделял меньше внимания фонетике: спустя 66 лет появляются ударные ė, o (наряду с e·, a·), а безударное ė исчезает (в окончании оно часто обозначалось ненормативно); сохраняется краткость древних кратких ударных a, e; под влиянием латышского языка ударение сильнее оттягивается; заимствуется больше слов (см. далее). II. Фонетика 1. Качество гласных Система гласных говора такова (в скобках — варианты фонем): i· (ы·) u· i (ы) u (ie uo e·ę·o·) (e ɛ ɔ) e· (a·) a· e (ă) a Примеры: septì·n'd·s «семь», palaĩžì· kit «попридержите», lietuv'l'·; miė-žė «ячмень», aštuoni «восемь», tėva tėva tėvs «прапрадед», kalbė·ja «говорил», kó·šas «каши», išėja «вышел», kalbā·t «говорить», žmā·nas «люди», visi «все», čužī·la ~ čižyle, Kūkučiuos «в Кукучах», tę pat «там же», galvė· «голова», škū·lu «школу», žemī «землю», gyvànam «мы жили», kàs, galia ~ gãlia «может». Варианты гласных b·: u ɛ· ɛ встречаются после затвердевших согласных, а ɛ, ɔ — преимущественно в заимствованных словах, вместо a·; a — расширенный гласный e — перед твердыми согласными (a· — иногда и перед мягкими согласными). Обычный вариант гласного e — расширенный, он произносится и в абсолютном конце слова, например, švìnt'ėa (гласный расширяется к концу — švìnt'ėa) «праздник». По сохранению ударных (и безударных) долгих древних гласных e·; a· говор относится к жадининкам: красиво произносили tė·vas «отец», brā·lis «брат». Однако в ударном слоге гласный e· может произноситься и как ie, даже как e· (ę·), e· (после твердых согласных — чаще всего как a·), а ударный гласный a· — также как o (ɔ·), uo: girdėjau, ma(uo)kiet, vain'ul(ę)kūeli, važi(b)nieja.², pažiūrėkit, tė·vas / tėnas; galā·ja «мог», kalbā·t', p'alāda; pīlē ~ pylą (sl.). «пила» (а также ža·lē «трава», pelā — Būga 1911); gaspādā·ris ~ gaspadoris (-ius), mā·ka., mā·teris, maskā·lis, pā·nas, pā·ter'us, pjā·vam, parā·disu, sijā·ja, šmā·tu, žmā·gus, žmā·ne.s, varstā·tas; bac'ānas / bacōnas, brā·lis / brō·lis, dārba. / dōrba, kā·jam / kō·jam «ногами», nežinā·ja / nežinō·ja, sā·pa / sō·pa, sā·kt / šō·kt, g'adūoja «пел». Гласный e· (a·) в имеющихся примерах встречается после согласных b l c j, звук ie — после d k n r t, гласный a· — после d k l m r p š t v, гласный o — после d k n r p s š (после d — также uo). Гласный o < a и тем более uo < o < a: факультативно возникли не в результате естественного развития, а под влиянием латгальского диалекта (ср. у них dōrba «работа», spuōrni «крылья»). Поэтому встречаются и «гипернормализмы», ср. pó·saku «сказок» (влияние литовского литературного языка исключено). Гласный o в говоре совершенно новый, появившийся лишь в последнем поколении носителей диалекта. К. Буга (1961, 571) не записал гласный o ни в одном слове и даже не— 2 В скобках обозначаем более новый вариант произношения, ср. makiét / maokiét и т. д. 140 непосредственно отрицал его наличие: «гласный письменного языка o всегда заменяет ā: lābas „добрый“, la. leja», tvārā «забор», pirtīēs krāsnis «печь». Звук ie (iė) < e К. Буга во многих местах сохранил в своих записях: gierās, girdėjų, kalīēdas, likstīē «качели», makiētū, nėr, niēsam, rūdiē, tiēvū. Гласные шнечной речи e К. Буга в некоторых примерах восстанавливал до формы литературного языка (mėziā, lyžėles, mindrės, rāgūtes, dēvė, skrāgždė и т. д.). В нескольких словах вместо лит. a цискодцы имели в корне e: dē.ve. «дала», delge. ~ dalgė «коса» (Būga 1911). По примеру латгальских говоров (ср. Dzierkaļi «Dzerkali», viešture «vėsture») нам уже произнесены также diēlgā., didēli «большие». В абсолютном начале слова произносились и e, и a (< e): ēlkšnis, ēpušė, но ažaruās (Būga 1911). Здесь, возможно, определённую роль играла и прогрессивная ассимиляция гласных (см. также смягчение согласных). Безударное предударное e в говоре часто (но не всегда) монофтонгизировалось: d'enī'kas «подёнщик» (t vārtas)», n'ekā'c'a «ничего (кадка)», rešutī'nas «орешник» (Būga 1961, 571), pre.menīs ~ priemenis, l'atū.ve. «литовка», l'atū.viškėi(-u) «по-литовски», но kieminē'ties, lietū.vis. Слово ū'žalas «дуб» могло бы свидетельствовать также о возможной восточной монофтонгизации безударного uo в исключительных случаях. В говоре закономерно происходил переход «пунтининкового» типа: tināi ~ tēnai, gi.vīn.su «буду жить», li.nkiški «польские (священники)», mindrė. «камыш», pinki «пять», ži.n-tas «зять», pagalā st «поджечь», trū.ša.s «удобрение», sū.matas «смета», kā.nigu. «священника», dangaūs «неба», dunīm, krunkli.s, kunkl'āi, neskum-bē.tu, rūnda, unksti, ū.ntis, žū.ndas (Būga 1911) и т. д. 2. Количество гласных a. Ilgieji balsiai. K. Būga (1961, 571) savo Čiskodo šnektos tyrinėjimą išdėstė aiškiai ir atvirai, neslėpdamas, nelygindamas neištudijuotų dalykų: ”ilgieji, neturėdami kirčio, rodosi, tapo pusilgiai. Bet mano ausis nėra visuomet ir visur nugirdusi balsių pusilgumo. Režytės [...] varde balsio e pusilgumo mano ausis dėl trumpo viešėjimo nėra nugirdusi. Taipaja mano ausis, dėl laiko trumpumo nespėjusi dar apsiprasti su ciskodiškių šnektos fonetika, anuomet dar negalėjo atskirti, ar nekirčiuotieji šių žodžių balsiai yra trumpi ar pusilgiai: ūžalas ”ąžuolas”, rešutynas ”riešutynas”, stajākai ”stojokai”, tūla (randu parašyta ir: tūla, tūlē = Ciskodo latvių t'ūle ”tuolė”) kārve ”be ragų”, denykas ”dienininkas (tvartas)”, n'ekācia ”niekočia (gelda)”. Таким образом, уже во времена К. Буги безударные долгие гласные цискодцев сократились до кратких или (как ему казалось при специальном наблюдении) в лучшем случае до полудолгих. Долгота — краткость безударных гласных (тем более полудолгота, которая должна была заменять долготу) уже не служила различительным (дифференциальным) признаком гласных фонем, поэтому фонетически, без различия значений, можно было произносить и так, и так. Безударные долгие гласные цискодцев чаще всего краткие, но иногда (факультативно) могут быть полудолгими или долгими, например: dārba «работы», di.dzeli 141 ”большие”, kū·lam ”мыли”, virala ”вируса”, žā·lu ~ žoḷa ”žoḷe”, diel'g·a. ~ delgē ”серп”, tievu. ”отца”, numi·ra.s / i.žmira·, kalb'aja / kalbieā·ja, lietù.vniṙku / lietù.vniṙku. / lietù.vniṙku·. «Свободу» длительности безударных гласных можно продемонстрировать и предложениями того же информанта: ”Gù.da duktiė at'veda s'ānu vi·ru / i prisā·k'a tāip [священник Урбелис, около 1920 г.]: kā vāika. žanijas, ka l'atù.vi· žānitus / su l'atù.vi, žmā·nu l'atù.vi imtu, a n'a latvieti”. Сохранению долготы предударных гласных способствует и вторичное ударение (см. ниже). Те же люди произносят заударные гласные долгими, когда говорят по-латгальски: Ciskadu·s, dzerevne·s'. б. К р а т к и е г л а с н ы е. Ударные краткие гласные в говоре бывают краткими или полудолгими (границу между ними трудно даже установить). В конечном ударном слоге слова гласные несколько короче, а в неконечном — длиннее, иногда даже длиннее типичных полудолгих, например: pū·nis ”амбар”, linù.s / linùs, šna·tù, visi / visi·, akiec'ā, juodā, mi·na, ži·na, bū·va, di·d'ali, gi·mene, kadṙbili, l'atù.vni·kas. К. Буга (1911), по-видимому, не вдаваясь в эти тонкие нюансы, обозначал здесь краткий гласный: paukštis, grīkiai, kelminiai (грибы), kiškis, šilas, vinkšna; alùs, šermūkšnis, pūšagrybiai; guobà, girà, meškà, skarà. В говоре ударные краткие гласные a, e часто (но не всегда) не удлиняются: àkis ”глаз”, àparam ”пашем”, dàra ”делает”, giv'ànam ”жили”, màla ”мяла”, m'ātu ”лет”, skrāgžd'a / skrāgžd'a ”ласточка”, stàlas ”стол”, stràzdas ”дрозд”, šā·k'a·m ”ветками”, žėmi ”земля”, žāmies ”земли”, vānas ”ворона” и т. д. Эти гласные могут быть краткими и в дифтонгах, ср.: kàrve.s / kàrvas ”коровы”, tvàrtan ”в хлев”, vàrda / vėrda ”имя”, vèrla ”лягушка”, vèrna ”ворона”, но šārka и т. д. Укорочению гласных a, e (ср. galā·jau / galājau ”я мог”) способствует более частое употребление латгальского говора (ср. его prāsa·t ”просите” и т. д.). К. Буга (1911) в этих случаях обозначал долгие гласные: kātinas, nēkalba, prāšam. При сохранении краткости ударного слога гласный a в абсолютном конце слова после согласных d b g k t l v произносится с оттенком звука i или совсем как ė: grindė a ~ grindā ”потолок, пол”, galvė ”голова”, lintē ”доска”, pīlē ~ pylā (ср.) ”пила”, šakē / šakā и т. д., но lintās, Lietuvās и т. д. Как у многих восточных говоров, в дифтонге ai с циркумфлексным ударением первый компонент сузился до ei, позднее на него же перенеслось и ударение (интонация), ср.: labēi, pavalkēi, naragēi ”сошники”, но g'arāi. 3. Согласные а. Д з у к а н ь е. В говоре литературным согласным č dž перед передними a i u почти всегда соответствуют c dz, тогда как t d перед i обычно сохраняются, например: akiec'ā, c'ānāi, Kukūc'ai, Ku·c'ā, kviec'āi, nieka·c'ā, svec'āi, trù.puc'a, tic'u. darž·lis ”тичиный огород”, tū·kstunc'u., dz'avēna, но dunkstis ”крыша”, marti, kārtis (для привязывания к повозке), kātinas, Kuṙtin'uos, pati, pirtis, septi·n'asdešimt, slinkstì·s, svetimi, tī·ltas, (s)tū·kstuntis, unksti. Пока что, главным образом благодаря этой случайной особенности, Цискодас вошел в историю литовского языкознания (Буга 142 1961, 571; Zinkevičius 1966, 139; Zinkevičius 1978, 81; Grinaveckienė 1980, 226, 238). Впрочем, бывают и исключения, хотя и незначительные. Ещё К. Буга (1911, 10) в своих записях исправил слово žilvìcis на žilvìtis (ошибся или неразборчиво расслышал?). Автор этой статьи записал на магнитофонную ленту от Й. Ковалевского trù.puci и trù.puti. Хотя это исключение могло быть и в некоторой степени случайным, новым (аналогия с trùpuc'ā., влияние славянских языков), такие случаи, вероятнее всего, встречались и в окрестностях Цискада, как и в Даугпилсе и других говорах. Для č, dž имеется больше и несомненных примеров: c'а / č'а (Й. Новикас), unkšč'ãu, Búodžai (Буга 1911), Búodžuos (в ойкониме этот dž занимает промежуточное положение между dž и dz). б. О т в е р д е н и е с о г л а с н ы х. В говоре почти всегда отвердел согласный l, часто — ž r s š, редко — č m n p t v. По позиции, то есть по гласным, перед которыми в имеющихся примерах отвердели согласные, их можно представить так: ž i· i ė·(e·) e ū à r i ė·(e·) e ū à č i e ū à s i e ū š i ė e l i ė e m i ė e n ė e à t ė e p e v e Примеры: čbžb·la, palaižb·kit, važūnìet, žù.rkla·s, me·žá·ja, daržà·lis, ažari, ažaruos, pažamù, žàmies, žànijas, pažùriekit, važūoju, važūosu (-im), važāva, bet nežinòja, žibintìejus, žìedas, žèmi, grùncà, narāja, numi·ra·s, raṅka, gierālis, skrà·gžda, nèturu, geraũ, grāudz·a, graũsmas, bet drignis, keturi, māteris, nenāri, susirìṅka, trī·lika, trī·s, žāgrè, regì / raġì, reġet; Čèpul'ai, vinčùties, grùncà, bet bažnì·č'ai; vì·rsu, sagtà, sasì·te, sā·sari·s, sasuo, aisu, paràdisu, važūosu, bet jùok'asi, namùosi, visì, septì·ni, negi·vì·ns'u (Būga 1911) / negi·vi·nsu; s'ašbi, kóśas, dèšara, šaivà, sél'mas, bet k'áušinis, pušis, raš'i·t, šilkinè, širdijas, širdingas; dìd'alb., galājau, p'alāda, pì·lė; kum'āla, ža.lē, p'alā (Būga 1911), gelazìnie, nelāiskit, bet nakt'āli (1.d.), pal'ākas (sl.); nù·mbura, prigì·ma, maitelis; giminà, ménasi·, septì·nas; té·us, pātar'us; pādas “pėdas”, kapaikù, la.patà, paìlis; nevārta, privvaikè, svaikas. Записано ещё по одному примеру с отвердыми d, c: dāglas (ср. ойконим Daglėnai даже в Пасвальском районе, поэтому корень dagl- широко известен среди восточных литовцев), bac'ānas / bacānas (ср.). По сравнению с началом века в 1977 г. согласные отвердались несколько чаще. По имеющимся примерам согласный š отвердел реже, чем ž, r, s. Последние (r, s) перед i также чаще всего не отвердели. Перед слогами с гласными заднего ряда (ср. drignis — grùncà) также отвердение было несколько 143 dažniau. Žodyje pilk (Būga 1911) l neminkštintas. Dar plg. šāk / š'āk / šāki. в. Другие особенности согласных. Некоторые информанты (Й. Новикас из Гирнакаляй) довольно часто смягчали конечные согласные после гласных переднего ряда (как паневежцы): mazgātis', pirti.s', žilvītis / žulvī.tis', net puššs'. В начале слова перед uo согласный v может как добавляться, так и не добавляться (даже в одном и том же слове — как и в других восточных говорах): vuošūs, -ė / uošūs, vuodai / uodė, ср. также vōgl'us «ель». В паре слов, известной и другим говорам, добавляется s (skrāgždė, tī-kstuntis / stū-kstuntis (Буга 1911), išpraustas t: auštrinė, apūnastris. Как и в говоре Уодегены, под влиянием латгальского диалекта в некоторых словах вместо š произносится s, а вместо s — š: sašī «шесть», šāukstas «ложка», vesta «перевезена», gi.vi.nšu, mu.sa «муха», šakī.t, ср. также pļauna (p'ļauna) «косит». Tik viename žodyje vietoj ž tariama z: zu.sis (Būga 1911)/ žuosis ”žąsis”. 4. Ударение и интонации Формы одних говоров отличаются от литературного языка тем, что ударение падает на окончание (lietuvi's, paukštis, slinkstī.s, šaudi.klė, atmen'ù ”atmenu”, dirbāu, nu.tākši), другие — на начало слова — blākutė, lātakas, pėteliskė, rāgutės. Иногда ударение не оттягивается (n'akàlba ”не говорит”) или лишь частично оттягивается на приставку (nesūprūnta / nėšūprūnt ”не понимает”). Ср. также dvidešimt ”двадцать”, širdijas. Особенность северо-восточных говоров — иногда произносимое побочное ударение в корне (когда окончание краткое, а корень долгий), которое помогает сохранять и подчёркивает долготу гласных: pū'lė (sl.) ”пила”, pū'nīs ”сарай”, stālai. Под влиянием латгальского диалекта, при сопоставлении систем ударения и превращении побочного ударения в основное в части слов ударение оттягивается на первый слог: Čėpulis / Čėpulīs, Kukūč'ai / Kūkūči, Pāvel'lùos / Pīl'vel'ùos (первая форма ойконимов — более древняя, записанная К. Бугой), jaūna pati, septi'ni, pi.nki, nėturū, suprunti. Известно, что в дифтонгах восточнолитовских говоров интонации чётко не различаются. В окрестностях Цискоде и Уодегенай ударный циркумфлексный гласный á- нередко сильно растягивается и произносится с восходящей циркумфлексной интонацией (по-видимому, под влиянием латгальского диалекта). Уже К. Буга (1911), по-видимому, в соответствии с лингвистической теорией исправлял в записях реально услышенную циркумфлексную интонацию на акутовую в словах blāgu.s, māllu, žlū.ge, но оставил неисправленной в слове nevārta. Циркумфлексную интонацию открытого гласного a· мы сохраняем там, где она так и слышится. Фонологически её можно обозначать и как акутовую, поскольку по крайней мере в Уодегенай в паре kā·šle — kā·šle ”каша — каша” циркумфлексный á всё же длиннее на 7—10 мс, а всё слово длится 23—71 мс. Латвийский языковед А. Брейдакс, сопровождавший автора статьи во время исследования Цискодского говора, рассказал о латгальском говоре литвиников. Цискодцы, говоря по-латгальски, не различают прерывистую интонацию и в долгих слогах 144 произносят только одну интонацию, промежуточную между нисходящей у латгалов и восходящей у среднелитовцев. Говоря по-литовски, они, возможно, также произносят одну и ту же интонацию. На это могла бы указывать хотя бы интонация ударного гласного a·. III. Грамматические замечания В говоре, как и в соседних восточных говорах, употреблялся иллатив: párkelk árkli, k-i-tañ daiktan; lában nuo kalna, važiuoja; aik tvàrtan padabát; šun'la. neláiskit pirkėn (смешивая также — и aĩsu Lietuvõj pažurė·t); pateki.luosna (-un) aismā”j apgėlus eisme” (Буга 1911). Зафиксирован и целевой инфинитив (aĩnu nàma g ú. l t u), более длинное окончание возвратного инфинитива -ies (radnà sāja kieminėtis, raĩk'a kéltiės, vinčùties), атематическая форма palieksta, сокращённая форма dàu < dav «дал», более полная форма повелительного наклонения: š á k i š á-k i miergàit'a. Более редкие основы существительных и прилагательных, а также типы спряжения глаголов, как и в соседних виленских говорах, перешли в более распространённые: sú·na «сына»; gùla «лежит», negàl'a «не может», žì dź'a «цветёт», ср. также blágu.s «плохие», geltànu.s «жёлтые», mãžu.s «маленькие». В дательном падеже множественного числа местоименного прилагательного употреблялось окончание -jiem: nedùoda biednėjiem «не дают бедным». Как и у всех восточных литовцев, говорили brūngas'ai, jáunasai, mãžasai, miẽlasai, šẽnsai. Обстоятельство цели употреблялось не с инфинитивом глагола, а с глаголом в третьем лице настоящего времени: žagarũ mẽr kùr g á u n a. Вместо обычного родительного падежа употреблялся именительный: nẽturu d v i·l i k a tú·kstanč'u. Употреблялись восточные предлоги ažù «за», in «в», nuog «от», par «через» с винительным падежом единственного числа и творительным множественного числа (с дательным — все они употреблялись с обоими падежами); также по образцу славянских языков была образована конструкция с ant: bà·va ažù pastìka; atė́ja i n mù·m(s); atsìtràuki n u g manì; par pirkélàis mẽtais; par mẽnasi.; dienái («за день») raĩka makėt / n u (= «на», «над») dienàs makėt. IV. Лексика В истории жители Цискодо оставили диалектные слова: apin astris «конская сбруя», apžindelis «отнятый от груди ребёнок», atsãsaja «хомут», atšlaimas (ačlàimas); auštrinė «утренняя звезда», dang(s)týs / dañgtis «крыша», dešimtis (dešìms) «десять», dienìkas «двор для скота», dilgùmės «крапива», drignis «радуга», gėras (giė-ras, gierãlis) «ягнёнок», griaūzmas (griaūzmas) «гром», grinčia (grunčia) «дом», вост. «изба», guõbas «ворота», kėltuva «овца», krikštakampė «крестины», kukulýs «каравай», lòbas «низина», lùmetas «ткацкая палка», mėndrė «камыш», meškeris «удочка», mėšlas «сор», niekóčia «корыто», paklotuvė «простыня», pavėnis «тень», pirkia «изба», pušatrūbiai, račutės «телега», sarmatuotis «скорбеть», senagalýs, sijà «балка», skalai «щепки», stãklės «подставки», stabdã «нечто вроде тесака», stojōkai «ходунки для детей», sujùkė «перемешалось», širdingas «искренний», tùlė «безрогая (корова)», uodėgiai (vuodėg'ai) «зонтики», vėlenas «кочерга», viršutinės grindys «потолок», žagė «лемех», 145 земя «пол», žýbinis «гром», žibintiejus «осветительный прибор, использовавшийся до керосиновой лампы (где горели щепки (лучины))» В говоре, разумеется, есть традиционные и более новые славянизмы и латышизмы: čėsas «время», lopetà «лопата», pakarānos «похороны», radnià «родня», sedlōti «седлать», zoslānas «скамья» и т. д.; cýruļis «жаворонок», gulbinai «картофель», lykštė «шестерня»; magúona.s «маки», prāst «понимать», stāstyti «рассказывать», vākara. žvaigžnė. «вечерняя звезда». Во всём северном литовско-латышском пограничье šaūkti (ср. рус. звать) означает также «называть». Упомянуты paskuitinis «последний», paskuigėlis «конец ткацкого станка»; суффикс -uiti употребляется также в соседних говорах Уодегенай, Браславщины и Даугавпилса: pi˙lū.it «резать», pilū.ja «режет», nunaimū.it. V. Отношение к соседним говорам K. Būga (1961, 571) yra parašęs sakinį, kad ”Ciskodo lietūvininkų šnekta beveik niekuo nesiskiria nuo Gryvōs, Kálkuonės (Kalkuhnen) ir Laukesos apylinkės šnektos”, kuriose jis, matyt, dar trumpiau tegalėjo būti. Tą žinią nekritiškai plėtojo E. Grinaveckienė (1980, 234). Говоры одного и того же виленского диалекта, несомненно, имеют сходные черты. В говорах Цискодо и Даугпилиса иногда сходным образом редуцируются безударные ie, uo, согласные t, d перед i (i˙, ie) почти всегда уже не смягчаются, сочетания tj, dj изредка произносятся как t', d', может быть побочное ударение, суффикс -áite (например, mergáite) имеет акутное ударение, имеются суффиксы -ūiti, -énti, прилагательные во множественном числе именительного падежа имеют вместо окончания -i окончание -ūs, издавна употребляется иллятив, имеются атематические глаголы и много общей лексики (lietūvininkas и lietūvininkas, dangstys «крыша» и dañotis, grinčia, skrėgždė и т. д.), предлог par «у» и т. д. Однако многие из этих особенностей встречаются и в говоре Уодегяну (за исключением -áite), и в Браславско-Апсасском говоре (совпадает не вся лексика), и в других северо-восточных виленских говорах. Основа классификации говоров — фонетика. По произношению ударных гласных ė, o общелитовского языка цискодцы относятся к «жадининкай» (tėvas «отец», žā.dis «слово», ža.lē «трава»), а даугпилчане — к «жалининкай» (tėvas, žōdis, ža.lē). Это существенная фонетическая особенность, не позволяющая утверждать, что упомянутые говоры «почти ничем не отличаются». Кроме того, в окрестностях Цискодо инфинитивное -tje никогда не редуцируется до -t'a., согласные смягчаются меньше и т. д. По произношению ударных гласных ė, o говор окрестностей Цискодо наиболее близок к говорам Уодегяну и Адутишкиса. Сходство с говором Адутишкиса в фонетике и особенно в лексике в записях 1911 г. чаще всего отмечал и К. Буга. По твердому произношению согласных, дзеканью, окончаниям слов и т. д. говор Цискодо несколько больше похож на говор Уодегяну, чем на говор Адутишкиса. В них сходным образом твердо произносятся согласные (в Уодегяну — в большей степени), имеются не только приставки atā-, ažū- (употребляемые также в говорах Даугпилиса и Браславы), но и in- «в», слова grindà «пол, потолок», penėti «кормить» и т. д., супин. В виленском диалекте не удалось найти говор, с которым цискодский говор полностью совпадал бы и от которого он мог бы произойти. Вероятно, в последние столетия их отделило от литовского языкового ареала изолированное развитие. 146 LITERATŪRA Būga K. 1911: Ciskodo parapijos lietovių šnekta. (VU MB D 490). Būga K. 1961: Rinktiniai raštai 3, Vilnius. Garšva K. 1984: Lietuvių kalbos tarmės ir jų kontaktai Latvijoje (1). — Lietuvos Mokslų akademijos darbai. A ser. 3, 83—91. Garšva K. 1985: Lietuvių kalbos tarmės ir jų kontaktai Latvijoje (2). — Lietuvos Mokslų akademijos darbai. A ser. 1, 118—126. Grinaveckienė E. 1980: Daugpilio apylinkių lietuvių šnektos fonetika. — Lietuvių kalbotyros klausimai 20, 223—239. Manteuffel G. 1879: Inflanty Polskie. — Poznań. Zinkevičius Z. 1966: Lietuvių dialektologija, Vilnius. Zinkevičius Z. 1978: Lietuvių kalbos dialektologija, Vilnius. Брейдак А. Б. 1987: Фонетика латгальских говоров латышского языка: диахрония и синхрония (машинопись). — Даугавпилс. DIE MUNDART DER UMGEBUNG VON CISKODAS Zusammenfassung Ciskodas (lettisch Tiskādi) war die entferntste, alte litauische Insel in Latgale und überhaupt in Lettland. Er ist über 100 km von der Grenze Republik Litauen nach Norden und über 75 km von Daugavpils. In 7—9 Dörfern der Umgebung von Ciskodas wohnten die Litauer wenigstens seit dem 17. Jahrhundert. Nach der Meinung von K. Būga sollte man hier litauisch auch in den Jahren 1478—1519 sprechen, als die Latgalen den Laut u· in ou verwandelten. Die Mundart hat die wichtigsten Besonderheiten des angrenzenden Gebietes von Wilna (”Žādininkai”) erhalten. In der betonten Silbe kann der Vokal e wie ie ausgesprochen sein, sogar wie ę, ė; a·, der Vokal a· — auch ɔ·, uo, vgl. tė́vas ”Vater”, ša·ki ”springe” und so weiter. Die unbetonten langen Vokale verkürzten sich bis kurz oder halblang. So sind auch die betonten kurzen Vokale. Am Ende des absoluten Wortes wird der Vokal a nach den Konsonanten d, b, g, k, t, l, v mit der Schattierung des Lautes ɛ oder fast wie ę ausgesprochen. Die Konsonanten č, dž vor den Vordervokalen i, u entsprechen in der Mundart fast immer c, dz, aber t, d vor i bleiben gewöhnlich erhalten, z. B.: akiec’à ”Egge”, aber dunksti·s ”Dach”. Fast immer wird der Konsonant l hart, oft sind hart ž, r, s, š, selten č, m, n, p, t, v, z. B.: grunčà, čužu·la, ažarì usw. Wenn die Endung des Wortes kurz ist, die Wurzel aber lang, wird in den nordostlichen Mundarten von Wilna in der vorletzten Silbe die Nebenbetonung ausgesprochen, z. B. pū·niś ”Scheune”. 147