Lietuvių tarmes pats tyręs ir kitus skatinęs

САМ ИССЛЕДОВАЛ ЛИТОВСКИЕ ДИАЛЕКТЫ И ПОБУЖДАЛ К ЭТОМУ ДРУГИХ (К 130-летию со дня рождения Я. Розвадовского) В конце 1997 года (7 декабря) исполняется 130 лет со дня рождения одного из самых выдающихся польских лингвистов-литуанистов Яна Розвадовского. Сфера его научной деятельности была весьма широка: знаток классических языков, выдающийся индоевропеист, славист и литуанист, он писал свои труды на польском, латинском, французском и немецком языках. Литуанистикой он занимался почти на протяжении всего периода своей научной деятельности. Недавно вышел в свет один из крупнейших его трудов по литуанистике — «Литовский говор окрестностей Зетелы в Новогрудском крае (Новогрудчине)»1. Я. Розвадовский родился в 1867 году в Чарной (между Тарнувом и Дембицей) в семье инженера. В 1885–1889 годах изучал классическую филологию в Краковском университете. В 1891–1894 годах совершенствовался в Лейпциге, где слушал лекции А. Лескина, Э. Зиверса и Э. Виндиша и посещал семинары К. Бругмана. Вернувшись в 1895 году, преподавал в той же краковской гимназии, которую сам окончил. Защитил хабилитационную работу в 1897 году и был назначен доцентом Краковского университета, а с 1900 года — профессором. В Кракове Я. Розвадовский работал до конца жизни. Дважды (в 1912–1913 и 1915–1916 годах) его избирали ректором Краковского университета. С 1903 года он был членом Польской академии наук, с 1920 года — её вице-президентом, а в 1925–1929 годах — президентом. Кроме того, он был почётным членом национальных академий многих европейских стран и различных научных обществ, в том числе Литовского научного общества. Умер 13 марта 1935 года. Литовским языком Я. Розвадовский заинтересовался ещё в годы учёбы. Он в совершенстве выучил литовский. В архиве Польской академии наук в Кракове сохранилось множество выписок и конспектов, написанных мелким и чётким почерком (похожим на почерк К. Буги) по различным памятникам литовской письменности, преимущественно древним. Уже одно это свидетельствует о том, что Я. Розвадовский серьёзно изучал литовский язык. В 1895 году, обнаружив в одной из библиотек издание 1737 года анонимной грамматики «Universitas linguarum Litvaniae» («Совокупность литовских языков») и оценив её значение для литовской акцентологии, он переиздал её в Кракове в 1896 году. В том же году на немецком и польском языках он опубликовал обширное исследование системы ударения, использованной в этой грамматике, подробно сопоставив её с системой ударения Ф. Куршайтиса. Понимая огромное значение литовских диалектов для языкознания, Я. Розвадовский был одним из главных инициаторов исследования быстро исчезавшей юго-восточной окраины литовского языкового ареала. Прежде всего он хотел выяснить, где ещё употребляется литовский язык. С этой целью, опираясь на данные, собранные А. Платером в 1890 году, о 1 Ян Розвадовский. Литовский говор окрестностей Здзецёла в Новогрудчине. Посмертный труд. / Подготовил Адам Грегорский. Консультация Яна Сафажевича, Краков: 1995, 181. Польская академия наук – Краковское отделение. Труды комиссии языкознания, № 59. 242 Описывая бытование литовского языка в Виленской губернии, он составил и в 1904 г. опубликовал карту «Карта литовского языка в Виленской губернии» («Mapa języka litewskiego w gubernii Wileńskiej»). Вероятно, уже в 1898 г. Я. Розвадовский, обработав собранные А. Платером данные, напечатал под псевдонимом Анонима работу «Территория литовского языка в Виленской губернии» («Obszar języka litewskiego w gubernii Wileńskiej»), которую из-за обострившихся в то время отношений между литовцами и поляками (точнее — между не ополяченными и ополяченными литовцами) он не решился подписать своим именем, поскольку не хотел быть втянутым в политику. Вскоре (в 1914 г.) он составил карту распространения литовского языка во всей Великой и Малой Литве — «Карта литовского языка» («Mapa języka litewskiego»). Уже будучи профессором Краковского университета, Я. Розвадовский приезжал в окрестности Зетелы, где в 1901 и 1903 гг. записал немало текстов на местном говоре. Он исследовал и другие литовские говоры. В Краковском архиве среди его рукописей сохранилась подборка текстов (сказок и рассказов), записанных в окрестностях Сударгаса Шакяйского района (без даты). Эти тексты, переписанные не рукой Розвадовского, размножили и использовали в качестве учебного пособия. В Краковском университете Я. Розвадовский долгое время преподавал литовский язык. Круг научных интересов Я. Розвадовского был весьма широк. Отдельно он исследовал проблемы греческого, латинского, славянских, кельтских языков и цыганского языка. Во многих своих работах он опирался на факты литовского языка. Среди его значимых работ — «Словообразование и значение слова» (Heidelberg, 1904 г.), статья, посвящённая К. Яунюсу и опубликованная в журнале «Draugija» (№ 16, 1908 г.), о слове skutulė, «Историческая фонетика польского языка» (Kraków, 1915 и 1923 гг.), интересная статья о лексических связях славянских и иранских языков (1915 г.). В том же (1915) году в 3-м томе Польской энциклопедии он опубликовал обобщающую работу «Балтийские языки». После смерти Я. Розвадовского заботами Т. Лера-Славиньского и Я. Сафажевича вышел значительный труд «Исследование названий славянских вод» (1948 г.). По инициативе Я. Розвадовского в 1908 г. в Кракове был основан журнал польских славистов «Славистический ежегодник» («Rocznik slawistyczny»). Вместе с К. Ничем в 1913 г. он основал один из самых популярных журналов по полонистике — «Польский язык» («Język polski»). Я. Розвадовский, даже достигнув высоких должностей и будучи занят различными делами, не переставал интересоваться литовским языком и заботиться особенно о литовских говорах юго-восточной окраины, оккупированной Польшей, и об их судьбе. Он пытался организовать широкое исследование этих говоров. С этой целью он поручил собрать самые свежие сведения об употреблении литовского языка в так называемом тогда Виленском крае. В 1928–1933 гг. О. Хоминьский составил «Карту распространения литовского языка в Республике Польша» («Mapa obszaru językowego litewskiego w Rzeczypospolitej Polskiej»), сохранилось лишь несколько её экземпляров. Важнейшие источники этой карты и фрагменты незаконченных комментариев находятся в архиве Я. Розвадовского (их следовало бы опубликовать). По инициативе Я. Розвадовского в 1926 г. были созваны наиболее выдающиеся польские языкове- 243 ды (Я. Бодуэн де Куртенэ, В. Порезинский, К. Нич, Я. Отрембский), и было решено описать различные литовские говоры тогдашней Польши. Сам Розвадовский, по-видимому, намеревался подготовить к печати описание Зетелского говора с текстами. В. Порезинский начал исследовать Лазунский говор, а Я. Отрембский — Тверечский. Однако из них только Я. Отрембский при жизни успел опубликовать описание «Восточнолитовского тверечского говора» («Wschodniolitewskie narzecze twereckie», 1934 г.). Работа Я. Розвадовского «Литовский говор окрестностей Зетелы в Новогрудском крае» была опубликована более чем через 60 лет после смерти автора. Судьба рукописей В. Порезинского пока неизвестна. Я. Розвадовский был вторым языковедом, заинтересовавшимся Зетелским говором. До 1901 г. здесь бывал только Э. Вольтер (в 1886 и 1888 гг.). Третий, К. Буга, исследовал Зетелский говор летом 1906 г. Исследовать Зетелский говор Я. Розвадовского, вероятно, побудил известный польский этнограф и краевед Михал Федоровский (1853–1923). Работая агрономом и управляя имениями в окрестностях Ошмян, Гродно, Лиды, Новогрудка, Слонима, Слуцка, Волковыска и других мест, он записывал на местных говорах белорусский фольклор, обычаи, заговоры, изучал флору и фауну, собирал старые книги, различные документы, рукописи и произведения искусства, раскапывал курганы и т. д. Он поддерживал связи со многими польскими учёными и художниками. Его наследие — впечатляющий восьмитомный труд «Lud białoruski» («Белорусский народ»). На самого Федоровского наибольшее влияние оказали такие деятели польской культуры, как О. Кольберг, З. Глогер, Я. Карлович. Его имение в Подоле (недалеко от Зетелы), где были собраны эти сокровища, посещали многие выдающиеся деятели польской культуры. Именно в то время в Подоле служила замечательная рассказчица из Засечья Регина Даргевичюте (1876–1958). Сам Федоровский пытался учиться у неё литовскому языку. Не эта ли литовка побудила М. Федоровского пригласить в Подоле погостить и прославленного знатока литовского языка Я. Розвадовского, который позднее (в 1904 г.) писал: «Своё пребывание в Подоле (1901 г.) я посвятил исследованию умирающего литовского говора в окрестностях Зетелы (Дятлово)». Регину Даргевичюте, ухаживавшую в Зетеле за маленьким ребёнком, автору этой статьи случайно довелось встретить одним осенним вечером 1957 г. Регина была хрупкого телосложения, несмотря на преклонный возраст — довольно прямой, высокого роста, по-молодому бойкой. Она говорила темпераментно, несколько экзальтированно, скороговоркой, нередко подыскивая слова (по-литовски она давно не говорила). За короткое время, казалось, она хотела рассказать всю свою жизнь. По-видимому, самыми светлыми для неё были восемь лет службы «у пана Федераускаса», который на протяжении двух лет позволял Регине обучаться кулинарии, ведению хозяйства и тонкостям хороших манер. Недаром, рассказывая, Регина с гордостью говорила, что учила литовскому языку своего хозяина Федераускаса и «краковского профессора» (фамилию Я. Розвадовского она не помнила). Позднее мне довелось побеседовать с Региной ещё пару раз. Жаль, что тогда я почти ничего не знал о людях, которых она упоминала. А когда узнал, Регины уже не было в живых. С тех пор как были опубликованы тексты Зетелского говора Я. Розвадовского, прошло не- 244 не весь век. Ранее опубликовать эту работу, вероятно, помешала довольно сложная нетрадиционная транскрипция текстов. Этого препятствия, по-видимому, не смогли преодолеть ни сам автор, ни другие редакторы, пока не появилась компьютерная техника. Сам автор не решался упростить транскрипцию, а другим не позволял слишком большой авторитет Я. Розвадовского. После смерти Я. Розвадовского его архив перешёл к польскому языковеду К. Ничу. В 1945 г. он передал эти тексты Яну Сфаревичу (1904–1992), языковеду-балтисту, ранее работавшему в Виленском университете имени Стефана Батория и перебравшемуся в Польшу; тот привлёк бывшего ученика Я. Розвадовского, специалиста по классическим языкам Адама Грегорского (1906–1993). Благодаря самоотверженному труду последнего тексты Зетельского говора были подготовлены к печати уже в 1956 г. Однако из-за транскрипции, особенно из-за нестандартного обозначения ударений, никто не брался издать подготовленную работу. Наконец набор начали выполнять на компьютере. После смерти А. Грегорского печатавшуюся работу редактировал и приводил в порядок краковский языковед, профессор Лешек Беднарчук. Консультациями в работе также помогал другой польский балтист, прекрасный специалист по литовскому языку, профессор Войцех Смоциньский. Книга Я. Розвадовского «Litewska gwara okolic Zdziecioła na Nowogródczyźnie» состоит из предисловия, написанного Я. Сфаревичем, введения А. Грегорского, факсимиле текстов Зетельского говора, записанных Я. Розвадовским (79 с.), и их транслитерации (рукопись транслитерировал А. Грегорский), «Материалов к описанию говора деревни Засечье» Я. Розвадовского, «Заметок о языке говора» А. Грегорского, составленного им литовско-польского словарика и заключительного слова Л. Беднарчука — Post scriptum. В конце помещены краткая библиография исследований Зетельского говора, список сокращений и резюме на французском языке. Тексты посвящены разным темам: это песни, переводы стихотворений и романсов, сказки, предания, анекдоты, причитания, рассказы о некоторых обычаях и приключениях. В конце приведена небольшая подборка красивых пословиц и поговорок. Больше всего текстов (ср. с. 12–34), по-видимому, записано от жительницы Засечья Регины Даргевичюте. Я. Розвадовский обозначил их буквой R. Другие тексты записаны от жителя Пагиряй Миколаса Тилвикиса, от Яна и Винцентаса Дицявичюсов, а также от Киприяны Багделите, жившей в Тетеикяй. Однако точных сведений об информантах не хватает. Тексты Зетельского говора, зафиксированные Я. Розвадовским, сохранили аутентичность, то есть остались такими, какими языковед слышал их в то время и мог записать (позднее он их не редактировал, не исправлял и не сверял). Записывая рассказы или песни, он мог полагаться только на собственные знания. Не было установившейся орфографии литовского языка того времени, как не было и единой традиции транскрипции и обозначения ударения. С современной точки зрения мы могли бы упрекнуть его в различных непоследовательностях в транскрипции, обозначении ударения, качества и долготы гласных и т. д. Например, гласный ė он записывал четырьмя способами: как e (b’élg ’беги’, s’ėdo, zm’ėji), ė (jém’ė, nùm’irė, us’s’inorėi), è (m’ėgo, s’ėd’ei, šėnavoti ‘уважать, беречь’) или (pon’, sùkn’, pràmulk’ ‘проглотил’). Долготу ударных долгих гласных он отдельно не обозначал. На их долготу указывает знак интонации. Черточкой над буквой он отмечал только долготу безударных гласных. По польскому образцу твёрдый или отвердевший l последовательно записывал как ł (bróhuks, gulėj, fái- 245 dō), а мягкий l — по-разному. Мягкость согласных он чаще всего обозначал знаком минут над буквой (apšišākė, bōčīs, mañē), реже — справа над буквой (b'en'el'ū, m'erg'ātė, vād'ē). Неизвестно, на каком основании во второй части сочетаний согласных kv, sv, tv и иногда дифтонга с циркумфлексным ударением au он записывал f, например: k'etvirtōs ~ ketvirtōs, nakfōt ~ nakvōt, sfet'imām ~ svetimām, dangōfs ~ dangaũs. По образцу славянских языков отрицательную частицу ne он обычно писал отдельно от глаголов: n'e būs, n'e pasak'ei, n'e turi ~ nēturi, реже n'ēvedei, n'ērink. Я. Розвадовский сравнительно хорошо различал интонации. Однако стремление передать разнообразные оттенки произношения жителей Зетела, говоривших на смешанном языке, привело и к значительной непоследовательности. Иногда интонации, по-видимому, как будто перепутаны, например: b'eg'in'ēdam'i, būs'i, iškūfė, l'iep'e m'ielitkas, n'ieko, nutēk'ā, pōnas, slūžīt ‘служить’, tavōrišas ‘друг’, vīras наряду с būča, išb'eg'in'ėjau, l'iep'e, m'ielitkas, n'ēks, pōna, slūžina, tavōrišo. Возможно, такое колебание возникло из-за выделения определённых слов в предложении, темпа речи, диктовки текста и т. п. Записавший различал три степени долготы гласных: долгие, краткие и полудолгие. Неудлинённые краткие гласные чаще всего обозначаются двойным левым знаком ударения (грависом), например: ajš’i, ajšū, anà ‘она’, būs, dūrės, dūris, g'erēst ‘лучше’, mōmā, mo-mūt'ė, pašouk'ė, sūrū, v'īsa. Одинарный, простой гравис чаще всего ставится над недостаточно удлинившимися ударными (дефонологизированными) a, e, например: ānas ‘он’, àn'is ‘они’, gràž'ā ~ gràžiā, pō krūm'ālu, lāk'e ~ lēkia, p'irk'āfēn, stālō, užrāk'ē ‘запер’, наряду с hānas, kōjātēm'i, pasāk'ēt, us'irāk'ē. Иногда этим знаком отмечаются спорадически удлинённые гласные i, u, обычно всегда краткие (b'īt ‘был’, bōč'ūlō, gùli), и даже долгие гласные (athēlē ~ atlēkė, iā ~ iā, jēm'ē ~ ēme, ji ~ ī, namōp, sūrī ~ sūri). Šlūbō встречается наряду с jā, namōp, sūris и др. Из-за дефонологизации интонаций иногда ударение ставится на первый компонент и у изначально циркумфлексных дифтонгов или смешанных дифтонгов, например: āj ‘идёт, идти’, inlīndo ~ inlīdo, īmtū ~ īmtu, p'irkō ~ pirkō, а также ktāus ~ klāus, m'élzas'i ~ meldžiasi, paklāus'ē ~ paklausė, pam'iršō ~ pamiršo, šūnt'ē ~ šu in tė, v'ērk'ē ~ verkė и др. Я. Розвадовский никогда не обозначал циркумфлексом плавные согласные, выступающие в качестве второго компонента. Вместо ударения на втором компоненте он обычно ставил двойной гравис на кратком первом компоненте, например: dabārg'i, dānt'i, d'iržas, m'ērgā, pav'ērktū, rask'īrs, šēn, š'īlt'ī, tēn. Иногда по-разному записывались даже чистые дифтонги с циркумфлексным ударением: aīs, aīj'im, sakōū, но labāi, vāikō и др. Несколько непривычно выглядят новые дифтонги ēj, ōj с циркумфлексным ударением, образовавшиеся при сокращении (выпадении конечного o) форм третьего лица прошедшего времени глаголов с суффиксами -ējo, -ojo, например: gut'ēi, m'iegōi, n'ēžinōi ‘не знал’, norēi, stōi наряду с gutēi, nuorēi, stōi. Возможно, таким способом Я. Розвадовский пытался обозначить произношение полугласного į или его преобладание. Несмотря на упомянутые здесь и другие разнообразные сочетания знаков, использовавшиеся для отражения особенностей исчезающего Зетельского говора, непривычная для нас транскрипция Я. Розвадовского имеет реальное основание. Она позволяет наглядно увидеть распад фонетической системы Зетельского говора. 246 Вероятно, по вине информантов (подзабывших литовский язык) в текстах встречаются несогласованные части речи, например: pas'ūvo sūn'ālū advōbn'in'es (=advobninius ‘шелковые’) maršk'inukùs (с. 5), v'is'i (все) p'irk'ātes použrak'in'ėtōs (с. 38), bōba ch'itrast'e (=chy tresnė ‘умнее’) kad (=kap) čertas (с. 74); dakt (=крыть) kālin'us, alė žodīs šitas, geras(t) kap kalin'ėj (с. 74); kap b'ėdos nėrā, tai asmōkus (=asmokų ‘денег’) n'ėrā (с. 76). Многие носители Зетельского говора были двуязычными или многоязычными. Немало их выросло в смешанных семьях, а некоторые, повзрослев, уже не говорили по-литовски даже в своей семье. По словам К. Буги, даже люди, выросшие в чисто литовских семьях, из-за бедности литовского языка лучше говорили по-белорусски, чем по-литовски. Одна из главных информанток Я. Розвадовского, Регина Даргевичюте, рано осиротела и всю жизнь служила у чужих людей, говоривших на славянских языках. Таким образом, речь информантов не была безупречной. Поэтому варьирующаяся транскрипция Я. Розвадовского — результат его поисков и попыток согласовать особенности произношения людей с их фиксацией. То, что записывающий не пошел по самому легкому пути унификации, — главное достоинство текстов. Другое дело, что лингвист не везде успел обозначить интонацию и долготу гласных, мягкость согласных и прочее, но такие случаи не очень часты. Сохранившиеся аутентичные записи зетельских текстов Я. Розвадовского могут удивить не одного лингвиста тем, насколько аккуратной и сложной транскрипцией он умел экспромтом записать связный текст на чужом языке. Отдельные ошибки или непоследовательность не должны умалять репутацию Я. Розвадовского как известного литуаниста. Рукопись записанных Я. Розвадовским текстов зетельского говора расшифрована сравнительно тщательно. Как и в любой сложной работе, здесь встречаются ошибки при переписывании и мелкие погрешности. Нередко пропущено ударение, например: k'āik'e = k'āik'e (с. 1), m'ergā = m'ėrgā (с. 24), žantō = žantō (с. 50), иногда ударение поставлено неверно: g'ītā = g'ītā (с. 6), namōp = namōp (с. 9), nor'ēs = nor'ēs (с. 58), не обозначена мягкость согласных: kūmėt = kūm'ėt (с. 4), mo'mūtā = mo'mūt'ā (с. 6), važ'āugi = važ'āug'i (с. 8), не обозначена долгота гласных (количество): m'ėrga = m'ėrga (с. 4), sūn'alīs = sūn'alis (с. 7), tok'ė = tōk'ė (с. 8). Встречаются пропуски букв, например: jūk'es'i = jū'k'es'i (с. 2), jū = jū° (с. 10), do = dor (<do ir, с. 14), перестановки слов: Potām kab an'es jėm'ė kūlt'is = Potām kab jėm'ė an'ės kūlt'is (с. 52) и др. В библиографическом разделе не хватает работ К. Буги о зетельском говоре; одна и та же работа Э. Вольтера, название которой разбито на две части, упоминается дважды. В статье «Zum Litauischen südlich von Wilna» Брох описал язык лишь приходов Асавы и Жирмунай Лидского уезда, а в окрестностях Зетелы он не бывал. Эти и другие неточности не снижают ценности издания. Значение текстов зетельского говора, записанных когда-то Я. Розвадовским и опубликованных теперь, огромно. В то время, когда эти тексты были записаны, в окрестностях Зетелы по-литовски говорили люди разных поколений: дедушки и бабушки, родители и дети. Число тех, кто знал и понимал литовский, 247 еще достигало почти тысячи человек; больше всего их было в деревне Засецы, меньше — в Пагиряй, Нарчяй, Стрела, Тетейкяй и др. Неизвестно, сколько еще материалов, достойных публикации, польские лингвисты найдут в архиве наследия Я. Розвадовского, однако издание «Литовский диалект окрестностей Зетелы в Новогрудском крае» останется одной из самых ценных литуанистических работ Я. Розвадовского, обогативших литовскую диалектологию. За это наша глубочайшая благодарность всем польским лингвистам, участвовавшим в подготовке этой работы к печати. Алойзас Видугирис ЗНАЧИМЫЕ ТРУДЫ К СТОЛЕТИЮ ВЫДАЮЩЕГОСЯ ЛИНГВИСТА Европейская лингвистика XX века неразрывно связана с именем польского лингвиста Ежи Куриловича. Опираясь на методы структурного анализа, этот исследователь необычайно широкого кругозора открыл новые перспективы в сравнительном и общем языкознании, а свои новаторские идеи воплотил во многих монографиях и других трудах, тематика которых охватывает не только индоевропейские, но и языки других семей (особенно семитские). О том, насколько живы сегодня его идеи и традиции, наглядно свидетельствуют два больших сборника статей, составленных Войцехом Смоциньским и опубликованных по случаю столетия со дня рождения Куриловича. Один из этих сборников, посвящённый балтистике и славистике, вышел четвёртым томом хорошо известного нашим лингвистам международного журнала «Linguistica Baltica» (Kuryłowicz Memorial Volume Part Two, Kraków, 1995, 333 p.). Другой, ещё более объёмный, сборник посвящён общим и методологическим вопросам языкознания, а также развитию различных языков (главным образом индоевропейских) (Kuryłowicz Memorial Volume Part One. Analecta Indoeuropaea Cracoviensia Vol. II, Kraków,1995, 593 p.). Именно этот сборник мы и хотели бы здесь кратко рассмотреть. Из опубликованных в нём работ видно, как идеи Куриловича получают дальнейшее развитие и отражаются в современных исследованиях развития различных языков. Для литовского исторического языкознания труды Куриловича особенно важны своими методологическими и теоретическими принципами. Из многих опубликованных в сборнике статей я хотел бы обратить внимание на те, в которых рассматриваемые вопросы могли бы побудить наших лингвистов поразмышлять и внимательнее исследовать развитие соответствующих явлений литовского и других балтийских языков. Биография выдающегося лингвиста, его научные труды и заложенные в них методологические постулаты рассмотрены во вводной статье составителя и редактора сборника Смоциньского («Jerzy Kuryłowicz 1895–1978. On the hundredth anniversary of his birth», XI–XXIV). Применяя функциональный подход к языку в сравнительной грамматике индоевропейских языков, Курилович исследовал главным образом не отдельные элементы языка, а отношения между ними и генеалогию их систем; отношения между языковыми единицами он определял с учётом их оппозиций, случаев нейтрализации и иерархии. 248