XVII a. dvarų inventoriai – Rytų Lietuvos antroponimikos ir demografijos šaltinis

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXVIII (1997) Зигмас ЗИНКЯВИЧЮС ИНВЕНТАРИ ПОМЕСТИЙ XVII В. — ИСТОЧНИК ПО АНТРОПОНИМИКЕ И ДЕМОГРАФИИ ВОСТОЧНОЙ ЛИТВЫ Цель статьи — проанализировать антропонимы Восточной Литвы, зафиксированные в сборнике инвентарей Литвы XVII в., составленном К. Яблонскисом и М. Ючасом и изданном в Вильнюсе в 1962 г. (Jablonskis, Jučas 1962), и сделать демографические выводы. Рассматривается не вся Восточная Литва, а лишь те её местности, о которых имеются сведения в упомянутых инвентарях и где литовский язык со временем наиболее сильно пришёл в упадок, а именно следующие населённые пункты (в скобках указаны расстояние по прямой от Вильнюса, номер инвентаря и страницы издания): Неменчине (23 км, № 18, с. 110 и № 70, с. 329–330), Майшягала (28 км, № 19, с. 111), Зала́вас (62 км, № 28, с. 141–142; в поместье Залаво в 1867 г. родился польский маршал Юзеф Пилсудский!), Воке (ныне пригород Вильнюса, № 30, с. 146–150), Буйвиджяй (35 км, № 57, с. 272–273), Сужёнис (40 км, № 77, с. 346–349), Судерве (18 км, № 78, с. 350–352), Карвис (25 км, № 83, с. 363–364), Шальчининкай (45 км, № 88, с. 374), а также две местности за пределами Литовской Республики, в Белоруссии: Камойыс (98 км, № 9, с. 59–60) и Лазунай (100 км, № 106, с. 416; см. также рис. 1). Инвентари этих населённых пунктов составлены не одновременно: раньше всех — инвентарь поместья Камойыс, в 1611 г. (единственный — на славянском канцелярском языке и кириллицей, все остальные — по-польски), позже всех — инвентарь поместья Лазунай, составленный в 1696 г. Анализ антропонимов, имеющихся в инвентарях, показывает, что в то время двучленная система именования лица (имя + фамилия) ещё не устоялась. Лицо могли обозначить, например, опустив крестильное имя, но указав отчество, например, Krynelis Markuns, то есть Крынялис, сын Моркуса (Неменчине); наряду с Mikłay Kripe, Ławryn Kripe, Piotr Kripe встречается и Kripe Stanislawonias, то есть Крипе, сын Станислава (Сужёнис), либо только крестильным именем, например, Urban (без второго компонента именования; Неменчине). У человека могли быть два отчества, образованных от имени отца и его прозвища или другого личного имени, а также ещё и собственное прозвище, например, Матъс Симонович Лоймович — Мотейюс, сын Симона Лаймы; Миколай Стасюлевич Лоймович Киш’келись — Миколай, сын Стасюлиса Лаймы, прозванный Кишкялисом; Якуш’тын Ян’кович Лопунович — сын Якустина (вероятно, прозвище), Янка (крестильное имя отца) Лапуна (прозвище отца); Томаш а Мартин Матеевич Матюковичы Свир’плеве — Тамошюс и Мартинас, сыновья Мотиеюса и Матюка, прозвище — Свирплиай (все примеры из Камойыса). Вместо второго компонента именования (нынешней фамилии) нередко 63 Рис. 1. Рассматриваемая в статье территория (подчёркнуты названия исследованных местностей). 64 указывались занятие (ремесло) или социальное положение, например, Jan bednarz (бондарь), Jan piwowar (пивовар), Jan strzelec (стрелок, охотник), Jerzy trebacz (трубач), Mikołay bojarzyn (боярин; все из Неменчине), Paweł kowal (кузнец), Jerzy kucharz (повар), Jan szwiec (портной или сапожник; эти примеры из Сужёниса), Stephan kolesnik (колёсник), Kazimierz pisarz (писарь; из Судерве), Andrzej cieslia (плотник), Andrzej Młynarz (мельник), Markowa wdowa (вдова; из Майшягалы), Stanisław krawiec (портной; Карвис), Jan Czapocznik (шапочник; Зала́вас). Из таких обозначений ремесла и т. п. могли образовываться отчества, например, Krzyszthoph Ławn iki ew iecz — Кшиштоф, сын ловника, то есть судебного заседателя, Wdowa Kopaczowa — вдова, дочь или жена могильщика (Воке), Łotyszaniec (сын латыша; национальность обозначена с использованием полонизированного литовского суффикса отчества -onis, Неменчине), Litwinowicz (первоначальное значение — сын литовца; Судерве). Они могут употребляться даже самостоятельно: Wdowa (Зала́вас), Rusin (обозначение национальности или прозвище; Воке). Вместо часто употреблявшихся канонических форм крестильных имён использовались их народные варианты, обычно литовские уменьшительные формы, например, Januk, Petrul, Stasiul и т. п., нередко с полными окончаниями: Janukas, Petrulis... Некоторые из них сегодня употребляются только как фамилии, например, Czepas (а также без окончания Czep, сокращение от Čėponas < польск. Szczepan ← Stefan), Matulis(is), Tum(as), Tumuk(as), Wal(is)... Иногда лицо обозначалось двумя вариантами такого крестильного имени, например, Kryniczelis Tumul Tumuk (Неменчине). Всё это показывает, что современная двучленная система именования лица тогда ещё не устоялась и значительно варьировала; соответственно, формирование фамилий было далеко не завершено, поэтому второй компонент именования (личное имя наряду с крестильным) во многих случаях нельзя трактовать как фамилию. Степень полонизации литовских личных имён неодинакова. В одном и том же инвентаре встречаются точно записанные литовские антропонимы наряду со значительно искажёнными, без окончания и т. п. По-видимому, в основном это зависело от писцов. Однако о том, кем были эти писцы, можно только гадать. Ведь инвентарь обычно подписывали не один, а несколько человек, выступавших в качестве свидетелей. Возможно, среди них был и составитель, но это не указано. Личные имена подписавших часто были нелитовскими, без элементов литовского языка, например, Jan Odyniec, Krzyszthoph Zakrzewski, Krzyszthoph Podwinski, Marcyan Streczon, Jakub Bobrowski, Michał Hordziewski. Но встречаются и имена литовского происхождения, обычно полонизированные, например, Albrycht Michał Mintowt (Mintautas), Michał Kazimierz Kirkilo (Kirkilas), Piotr Rudamina Dusiatski (Rudamina dusetiškis), Mikołay Tomasz Bildziukiewicz (iš Bildžiukas), Halszka Uniechowska Montowtowa (iš Mantautas), Aleksander Woyna (Vaina). Подписавшие лица были преимущественно приезжими. Об этом свидетельствуют приписки к их личным именам, например, woiewoda Połocki, woiewodzic smolenski, straznik wilkomirski, starosta starodubowski, podkomorzyc brastawski, staroscina mozyrska, kasztelan nowgrodzki, woyski y sędzia grodski orszanski, skarbnik brasławski. 65 В инвентарях крестьяне часто называются не по одному, а семьями, например, пишется: Stephan Bartajcis, syny Szymon, Stasiuk y Janek; Piotr Ławrynowicz z bratem Stephanem, syny Piotrowe Bałtruk y Kazimierz; Станиславъ Лаймович Дрыгора[н]дъ з жоною Зофеєю, з сыномъ Яном, з дочками Алжбетою и Кат’рыною. В таких случаях семья считается одной записью. Всего в указанных местностях обнаружено 379 записей (об одном человеке или обо всей семье). Примерно половина из них (51%) содержит при крестильном имени антропонимы с элементами литовского языка. Большая их часть (31% от всех записей) записана целиком по-литовски, с литовским окончанием; меньшая часть (20%) — без окончания, но на их литовское происхождение указывает основа или суффикс антропонима. Процент таких антропонимов в инвентарях отдельных имений значительно различается и, по-видимому, зависел от выбранного писарем способа называния людей. Самый высокий процент антропонимов с элементами литовского языка — в инвентаре имения Карвиос — 91%, самый низкий — в Судерве, всего 36%. Проценты в других местностях (в порядке убывания): Майшягала — 79%, Буйвиджяй — 77%, Неменчине — 70%, Камойыс — 67%, Залавас — 61%, Сужёнис — 59%, Шальчининкай и Лазунай — 50%, Воке — 38%. Различия в процентах, вероятнее всего, не свидетельствуют о большей или меньшей литовскости жителей той или иной местности, поскольку, как уже упоминалось, они зависели от выбранного писарем способа называния людей и, возможно, в какой-то мере отражали неодинаковое употребление самими людьми антропонимов в разных местах. На антропонимы, не имеющие элементов литовского языка, приходится 49% всех записей. Большинство (34% всех записей) составляют такие антропонимы, которыми в то время могли одинаково называться и литовцы, и нелитовцы: имеющие крестильные основы (17%), переводы литовских прозвищ на польский язык (около 10%), а также указания на ремесло, занятие и социальное положение (7%). Приведем примеры антропонимов с крестильной основой: Ambrosewicz, Bartoszewicz, Bartkiewicz, Якимович, Ławrynowicz, Maciejkowicz, Maximowicz, Matuszewicz, Mickiewicz, Mitkiewicz, Osipowicz, Pawłowicz, Sawlewicz, Семенович, Stankiewicz, Щаснович, Szymaszko, ср. современные литовские фамилии Ambrasēvičius, Bartaševičius, Bartkēvičius, Jakimavičius, Laurinavičius, Maceikēvičius, Maksimavičius, Matušēvičius, Mickēvičius, Mitkēvičius, Asipavičius, Paulavičius, Saulēvičius, Semenavičius, Stankevičius, Česnavičius, Šimaškà. К этой группе относятся и антропонимы Czapowski, Iwanowski и т. п. с суффиксом типа -ski, ср. современные литовские фамилии Čepkauskas, Ivanauskas (есть и Ivōnas от Iwan). О том, что большинство или даже все такие антропонимы обозначают литовцев, свидетельствуют встречающиеся литовские уменьшительные формы имен детей, например: Ławrynowicz, syn Bałtruk; Romanowicz z bratem Jokubom, syny Bałtruk y Januk; Marcinkiewicz, syny Stanisław y Januk и т. д. Возможные примеры перевода прозвищ на польский язык: Baran, Baranowski (ср. современные фамилии Avinas, Avinėuskas наряду с Barōnas, Baranāuskas), Jastrzębski (ср. Vānagas, Vanagiūkas, Vānagāitis наряду с Jastrēmbskis), Kylak (ср. Kumštys наряду с Kulōkas), Owczyna (ср. Āvelis, Avelys наряду с Aučyna, Aučinikas). Производными переводами могут быть и антропонимы Korowka (ср. Karvaitis), Krol (Karalius), Krzywo- 66 нос (* Kreivanos(is), Lupka (от * Liubka: lubić ‘любить’ наряду с Méile, Meilius, Meiliūtis, Meilūnas), Obrezka (ср. Skūstas, Kirpaitis, Režys, Raižys), возможно, и Malinowicz (ср. Avietėnas, Avietýnas), Zelazewski (ср. Glėžius, Geležėlė, Geležinis) и т. п. Следует отметить, что большинство таких «польских» антропонимов (например, Korowka, Kylak, Obrezka, Zelazewski) отсутствует в словаре древнепольских антропонимов (Taszycki 1965–1985), по-видимому, они употреблялись только в Литве. Как показывает анализ антропонимов, зафиксированных в записях о крещениях и венчаниях того же столетия в виленском костеле Св. Иоанна, перевод фамилий на польский язык был тогда очень распространен (Zinkevicius 1977: 105–11). Некоторые кальки закреплялись, и ими иногда пользовались сами литовскоязычные, например, Grygas Spiewakas (Неменчине; ср. Dainius, Dainỹs, Dainiūnas). В 5% всех записей встречаются антропонимы, основы которых можно трактовать не только как славянские, но и как литовские, например, Borewicz, Borowski (ср. Bāras, Barỹs, Bar-gāila), Dorkowski (: Dar-kīntis), Kosina (* Kuosinis, ср. Kūosa, Kuosaitis), San (ср. Sanỹs от Sán-daras, Sán-dargas, Sán-galas, Sán-ginas, Sán-taras, Sán-tautas, San-gāila). О том, что здесь, вероятнее всего, имеются славянизированные антропонимы литовского происхождения, свидетельствуют литовские уменьшительные формы имен детей, принадлежавших лицам, называемым этими антропонимами, например, Borewicz, syn Januk и т. п. К этой группе относятся также антропонимы, возможно образованные от литовских топонимов, например, Lawinski (: Loviai), Szydlowski (: Šidlava iš Šiluva). Кстати, большинство антропонимов этого типа (Dorkowski, San, Lawinski...) не зафиксировано в словаре древнепольских антропонимов. Только 9% всех записей содержат антропонимы с основами несомненно иноязычного происхождения, которые трудно передать кальками или иными производными формами, например Dzierszko, Grzybowski, Magier, Magierba, Kroinski, Stronowski, возможно, Zwierzowski и т. п. Однако даже в записях с такими антропонимами встречаются литовские уменьшительные формы имен детей или братьев, например Mikolay nowik, syn Marciuk; Sołoduszka z bratem Kryściukiem (оба из Воке). Большинство и этих антропонимов (Dzierszko, Magierba, Kroinski, Stronowski, Zwierzowski, Sołoduszka...) не зафиксировано в словаре древнепольских антропонимов; следовательно, вероятнее всего, они возникли здесь, в Литве. Указывалось, что антропонимы без элементов литовского языка, то есть такие, по которым нельзя распознать, что человек — литовец (хотя встречаются литовские формы имен членов семьи), составляют почти половину всех записей (49%). Если считать процент не от всех записей, а только от тех, в которых антропонимы приведены без литовских окончаний (таких обнаружено 262), то получится не 49%, а 71%. Таким образом, в этом случае литовцев можно было бы распознать лишь по 29% антропонимов. Но это обманчивое впечатление, поскольку и тогда литовцев часто называли антропонимами без элементов литовского языка, как часто называют их и сейчас (сегодня таким элементом нередко служит окончание, которое писари в то время отбрасывали). Возьмем фамилии сотрудников Института литовского языка (все они литовцы). Если отбросить окончания этих фамилий и заменить литовскую орфографию той, которая использовалась в то время, мы получили бы около 67 60% фамилий — таких, носителей которых мы уже не смогли бы распознать как литовцев, и лишь 40% фамилий позволили бы такое распознавание1. Если применить это соотношение к рассматриваемым обозначениям лиц в помещичьих инвентарях, содержащим антропонимы без окончаний, и учесть, что в 10% (из всех обозначений — в 7%) указаны ремесло и занятие, что в настоящее время уже не встречается, то мы были бы вынуждены заключить, что как минимум 83% всех интересующих нас обозначений относились к литовцам. Полонизированные местные жители могли тогда быть только в поместьях и усадьбах, расположенных ближе к поместьям. Антропонимы с литовскими по происхождению основами имеют около трети всех обозначений. Эти антропонимы очень разнообразны. Старых двухосновных антропонимов, возникших еще в дохристианские времена, среди них совсем немного — только следующие (всего 4% всех обозначений): Biwayna (= Bý-vaina Buivydžiai), Narbut (Nōr-butas Sužionys, Lazūnai), Sumbar, gen. sg. Sambora (Sam-baras Nemenčinė), возможно, Mondrygałto (искаженное; Nemenčinė), а также они сохраняются в славянизированных отчествах и производных типа -ski Буйвидович (Bùj-vydas), Бутримович (Bùt-rimas; оба из Kamojys), Gielmanowski (Gìl-manas Vokė). Сокращенные формы таких антропонимов (их несколько больше) видны в личных именах: Dawszkys (Daug-šys Sužionys), gen. sg. Mineły (Min-ela Maišiagala), Naruszewicz (от Nor-ušis Sudervė), Rym-kielis (Rim-k-elis Sužionys: Rìm-kus, ср. Rìm-kantas), Woinius (Vaĩnius Maišiagala), возможно, Buytalaitys (Bui-t-el-aitis Šalčininkai), Butkanelis (But-k-on-ėlis Karvys), Nargielis (Nor-g-elis Sužionys), Woyszkaytis (Vaiš-k-aitis Šalčininkai), Zeim (Žeimis arba Žeimỹs Zalavas, ср. Žeim-mantas). Литовских личных имен прозвищного происхождения значительно больше: они встречаются даже в 32% всех обозначений. Наиболее характерные примеры: a) из Nemenčinė: Bylduk (Bil-dukas: bildùkas ‘тот, кто грохочет, шумит; домовой, чертенок’), gen. sg. Bilduna (Bil-dūnas, ср. современные фамилии Bildà, Bildáitis: bildėti), gen. sg. Gaidelia (Gaidẽlis: gaidỹs), Kairelis (Kairẽlis: kairỹs), Kirynaytis (Kirinaitis: kirinti ‘дразнить, задирать’), Klukielis (Kliukelis, ср. Kliùkas: kliùkis ‘болтун; недалекий человек’), Krynelis (:krynis ‘хвост’?), Kyniczelis (:?), Lapszys (Lapšỹs: lãpšas ‘слабый, нездоровый’), Murmulis (Murmùlis: murmėti), Sidabris (ср. Sidãbras: sidãbras), Swida (Svida, ср. Svidėnis, Svidėnas: svidėti ‘сверкать, блестеть, сиять’), Urde (Urdė, ср. Urdavičius: urdėti ‘прорываться’); b) из Maišiagala: Dakanis (Dãkanis: dãkanoti ‘взлохмачивать, драть, обтесывать, мучая’), Gasianis (Gasiõnis, ср. Gasỹs, Gasiūnas:?), Giedroic (Giedráitis, ср. Giedrà, Giedrỹs: giẽdras ‘солнечный, светлый; ясный, чистый’), Margielis (Margẽlis: márgas), Narogis (Nora-gis: norãgas), Rudakiszki (Rudakiškis: rùdas + kiškos ‘подколенные сгибы; штанины’), Szarka (Šárka: šárka); c) из Zalavas: Bala (Bala, ср. Bãlas: bálti, balà), Kul (Kulỹs: kulỹs ‘хромой’), Szacalis (Šakalỹs: šakalỹs), Zyrnielis (Žirnẽlis: žirnis), 1 Maždaug tokią padėtį rodo ir „Lietuvių pavardžių žodyno“ (Vanagas ir kt. 1985–1989) duomenys (tikrintos raidėmis A- ir J- prasidedančios pavardės). 68 Zemel (Žemelis, ср. Žemeliūnas: žemas, или Žiemelis: žiemys, žiemiai); d) из Vokė: Burba (Bùrba: burbėti), Kiele (Kiẽle: kiẽlė), Miazĕlis (Miẽžėlis: miežis), Rudzis (диал. Rudžys < Rudýs: rùdas), Wanagiel (Vanagėlis: vãnapas); e) из Buvydžiai: Jodar agis (Juodaragis: jūodas + rāgas), Kirkilo (Kirkilas или Kirkilà: kirkilas ‘тот, кто kirkia’), Machnis (Maknỹs: maknỹs ‘тот, кто заикается’; может быть также крестильного происхождения, ср. Махно ← Эпимах), Szypiełaytis и Szypiela-ys (Šipelaitis, ср. Šipėlis: šipas ‘проворный, быстрый’); f) из Sužionys: Augulis (Augūlis: augùs, áugti), Auksztawartis (Aukštavartis: áukštas + vartai), Awksztoraytis (Aukštaraitis: áukštas), Garnalis (Garnėlis: garnỹs), Giedroyc (Giedráitis), Jaciowarys (Jaučiavarỹs: jáutis + varýti; ср. название деревни Jaučiavariai), Kierulis (Kerùlis: kėras), Kirpe (Kirpė, ср. Kirp-áitis: kírpti), Kukielka (Kukélka, ср. Kùkis, Kukėnas: kùkis ‘крюк, багор’, kùkti ‘сгибаться, клониться, спотыкаться’), Miszkinis (Miškinis: miškìnis), Rugiedonis (Rugiuadùonis: rugiai + dúona), Statulanis (Stat-ul-ion-is, ср. Stat-ul-ėvičius, Stat-ėvi-čius: statùs), Stukielis (Stukėlis, ср. Stùkas: stùkas ‘обрубок пера; толстый неуклюжий человек’), Swilzantis (Svilžentis или Svilžandis: svilti + žéntas, žándas), Szarka (Šárka), Wanags (Vãna-gas: vãnapas), Warna (Várna: várna), Wasarys (Vasãris: vãsara), Wilkanis (Vilkonis, ср. Vílkas: vílkas); g) из Sudervė: Dzidzienis (Didienis, ср. Dìdas, Didónis: dìdis), Pilina (ср. Pilìnka: pilìs), Skrobel (Skrabelis, ср. Skrãbas: skrabėti ‘скрести; много говорить, болтать’); h) из Karvys: Bamelis (Bomelis, ср. Bomeikà:?), Kanapinis (Kanapìnis: kanãpė); i) из Šalčininkai: Balinik (Baliny-kas, Balininkas: balà), Raguza (Ragùžà, возможно, переделка из Ragožà, Ra-gožius: ragožius ‘неуклюжий, грубый человек’); j) из Kamojys: Киш’келиц (Kiš-kėlis: kiškis), nom. pl. Свир’плеве (Svirplỹs: svirplỹs), Стубеда (Stubeda: stùbeda ‘неповоротливый, ленивый человек’), gen. sg. Швал’куна (Švalkūnas, ср. Švalkus: švalkus ‘болтун’, šválka ‘тот, кто шлепает’). Некоторые личные имена прозвищного происхождения искажены, имеют славянское окончание и трудно поддаются реконструкции, например: Berbedz (возможно, вместо Kerbedz < Kérbedis: ker-bedýnas ‘ветвистый куст’; Nemenčinė), Boltuszko (Baltùška: baltùška ‘белокожий’; Sužionys), Borckiel (:? Zalavas), gen. sg. Brackiela (:? Maišiagala), Czu-hielis (возможно, Čiùkelis, ср. Čiùkaitis: čiùke ‘свинья’, čiùkinti ‘грязнить’, čiùkti ‘чихать’; Sužionys) Gayzaniec (Gaižonis Karvys, ср. Gaižys, Gaižiūnas: gaižùs), Naturgaicis (Naturgaitis Nemenčinė:?), Nerabalis (:? Sužionys), Odrugim (At-rūgimas? Buivydžiai: at-si-rūgti?), gen. pl. (?) Slizow (ср. Sližỹs Vokė: sližỹs ‘такая рыба’), Slusz, g.pl. Sluzow (Sliùžas или Šliùžas Vokė: šliùžas ‘тот, кто ползет’), Tomoysła (:? Nemenčinė), Uzelis (Ūselis? Sudervė: ūsai), Wągiel (Vanagėlis? Vokė). Встречаются также образованные от заимствований, например, Bulkanis (Bulkonis Zalavas, ср. Bùlka, Bùlkius, Bulkáitis: bùlka ‘булочка’; может быть также калькой, ср. Bandel-iauskas), Baciulaitis (Bočiulaitis Maišiagala, ср. Bočiulis, Bočius: bočius < баця ‘отец’), Balubaniec (Balubonis Zalavas, возможно, вместо Balabonas: татарск. balaban ‘с большой головой’), Biskupelis (Byskupėlis Karvys: býskupas ‘епископ’), Duda (Dūdà Mai- 69 Шягала: dūdà, Коле̇да (Календа̀ Сужёнис: kalendà ‘коляда’), Łowczus (Лаучюс Сужёнис: laučas < ловчий ‘старший надзиратель за охотой’), Przystawąnis (Приставонис Майшягала: pristòvas ‘надзиратель’, Prz- вместо Pr- под влиянием польского произношения), Spiewakas (Спиевокас Неменчине: spievòkas < śpiewak ‘певец’). Другие встречаются в славянских патронимах и вообще в образованиях со славянскими суффиксами: Bildziukiewicz, ж. Bildziukowa (от Бильджюкас Лазунай: bildžiùkas ‘тот, кто гремит, шумит’), Giełwano(w)ski (Гелванаускас Воке: Гельвонай), Kowlewicz (Каулевич Воке, ср. Каулу̃с, Каула̃итис: káulas), Лоймович (от Laimas или Láima Камоюс: láimė), Лопунович (от Лапунас Камоюс, ср. Lãpas: lãpas), Popielicki (от Papilys или т. п. Сужёнис: pa + pilis), Пуйдэлович (от Пуйделис Камоюс, ср. Pūida: pūidyti ‘гнать, прогонять с шумом’), род. ед. ч. Railowicza (от Ráila Неменчине: ráila ‘болтун, крикун, любитель ссориться’), Войводэлович (от Вайваделис Шальчининкай, ср. Vaivadas, Vaivada: vaivadà). В одном случае употреблено славянизированное название группы (семьи): Dudelowczyzna Неменчине ‘у Дуделей’. Встречаются такие, которые обозначают профессию, иногда этническую принадлежность: род. ед. ч. Doktoraycia (Дактарайтис Неменчине: dãktaras), Gudalis (Гуделис Залавас, ср. Gùdas: gùdas), Gudanis (Гудонис Майшягала, Сужёнис: gùdas), Prusznice (Прушонис Неменчине, возможно, от Prūsonis, ср. Prūsas: prūsas), род. ед. ч. Ratodayli (Ратадайлис Неменчине: ratadaĩlis ‘колесник’), род. ед. ч. Zemaytena (Жемайте̇нас Майшягала, ср. Žemaitis: žemaitis), Žemoitel (Жемайте̇лис Залавас, ср. Žemaitis). Личные имена с основами крестильных имен, как уже отмечалось, составляют 17% всех именований. Среди них встречаются формы с сохраненным литовским окончанием или литовскими суффиксами: a) с окончанием: Czapas (Че̇пас Сужёнис ← Че̇понас < Szczepan ← Stefan; также как крестильное имя), Nakas (На̃кас Сужёнис: Enoch, Енох); b) с уменьшительными суффиксами: Bochdanelis (Багдоне̇лис Сужёнис, ср. Bagdõnas < Bogdan, Богдань — калька греческого Theodosios), Jaczelis (Йоче̇лис Сужёнис, ср. Jočỹs < Jacz ← Jakub), Stanulis (Stanùlis Карвис, ср. Stanỹs < Stań, Стань ← Stanisław, Станислав), Szymuk (Шимӯкас Неменчине, ср. Šìmas < Szym ← Szyman ‘Симон’); c) с патронимическими суффиксами: Bartaicis (Барта́итис Воке, ср. Bartas < Bart ← Bartholomeus), род. ед. ч. Jakaycia (Яка́итис Неменчине, ср. Jãkas < Jak ← Jakub), Kazoyc (Каза́итис Карвис, ср. Kazỹs ← Казимиерас), Marciukaycis (Марциукайтис или Марчюкайтис Воке, ср. Марчюс, начало которому положил Martýnas), Miszaycis (Мишайтис Воке, ср. Mišas < Misz, Миш ← Michał, Михаил), Sawulaycis (Савулайтис Неменчине, ср. Savùlis, Šãvas < Сава — Савелий), Witeyc (Вита́итис Карвис, ср. Vìtas); Bananis (Банонис или Банионис Сужёнис, ср. Banỹs, начало положило Бенедиктас), Jakutonis (Якуто́нис Майшягала, ср. Jakùtis, Яа̃кас ← Йокубас), Jiurgianis (Юргонис Майшягала, ср. Jùrgis), род. ед. ч. Mircinania (Марцинонис или Марти- 70 nónis Майшягала, ср. Martýnas), Maszanis (Mošionis Залавас, ср. Mõšius < Masz, Maszo ← Matyasz), Mikótanis (Mikalónis Сужёнис, ср. Mýkolas), Szymananis (Šimononis Майшягала, ср. Šímonas ‘Simonas’), Urbananis (Urbononis Майшягала, ср. Ūrbonas), род. ед. Watania (Valónis Майшягала, ср. Valà, Vãlius ← Valentìnas), Witanis (Vitónis Майшягала, ср. Vìtas); род. ед. Fronckuna (Franckūnas Майшягала, ср. Pranckus ← Pranciškus), им. мн. Gryciuny (Griciūnas Сужёнис, ср. Gricius < Гриц ← Григорий), Markuns (Morkūnas Немянчине, ср. Mõrkus), Misiunas (Misiūnas Немянчине, ср. Mísius < Mĩs, Мись ← Michat, Михаил), род. ед. Winciuna (Vinčiūnas Майшягала, ср. Vìñcas). С искажёнными окончаниями и суффиксами: Rakuc (Rakūtis Залавас, ср. Rõkas), Валюл (Valiūlis Камойс, ср. Vãlius ← Valentìnas) и ещё несколько подобных. Примеры с польскими патронимическими суффиксами, образованными от литовских уменьшительных и других крестильных имён: z Ławrukowiczami (от Laurūkas Воке, ср. Laũras ← Laurýnas), Maciukiewicz (от Maciūkas или Mačiūkas Воке, ср. Macýs, Mačỹs ← Motiejus), Масюлевич (от Masiūlis Камойс, ср. Masỹs ← Motiejus), Praniukiewicz, Proniukiewicz (от Praniūkas Воке, ср. Prãnas), Стасюлевич (от Stasiūlis Камойс, ср. Stasỹs), Wahukiewicz, Wałukiewicz (от Vāl(i)ūkas Воке, ср. Vãlius ← Valentìnas), f. Witkanowa (от Vitkónis Карвис, ср. Vìtkus < Witko ← Wit ‘Vitas’). Однажды употреблено полонизированное коллективное (семейное) название: Terezewyczizna Немянчине ‘у Терз-ел-юсов’, ср. Teržà, предположительно от Terežà ← Terėžijus. В инвентарях много личных имён с литовскими уменьшительными суффиксами; на них приходится даже 22,3% всех именований (с -ukas — 10%, с -elis — 9%, с -ulis — 3%, с -utis — 0,3%). Эти суффиксы встречаются в личных именах, записанных по-литовски с окончаниями (Janukas, Kairelis, Augulis...), в сокращённых писцами вариантах (Bylduk, Zemel, z Kierulem, Rakuc...), скрываются в патронимах славянского типа (Pran-iuk-iewicz, Пуйд-эг-ович, Мас-юл-евич, Дев-к-гут-евич...), а также присоединяются к личным именам с нелитовскими основами или неясного происхождения, например, Gniwt-el-ko Немянчине, Tatarzyn (татарин!), Ciep-uk Залавас. Очевидно, в древности литовцы очень любили уменьшительные формы имён. Неудивительно, что эти суффиксы, особенно -uk-, заимствуют языки соседей. Личных имён с литовскими патронимическими суффиксами, характерными для Восточной Литвы (записанных по-литовски и полонизированных), сравнительно много: на них приходится 10,3% именований (с -onis — 8%, с -ūnas — 2% и с -ėnas — 0,3%), то есть больше, чем с -aitis (6%). Таким образом, литовские по происхождению патронимические суффиксы имеют личные имена, составляющие целых 16,3% всех именований. На личные имена со славянскими патронимическими суффиксами -avičius, -evičius (-owicz, -ewicz) приходится 15% именований, а с суффиксами типа -sk- — 7%. Литовский характер рассматриваемых местностей подтверждают не только личные имена в инвентарях, но и упоминаемые в них топонимы (в инвентаре имения Буйвиджяй топонимов нет): почти все они литовские, хотя обычно полонизированы и несколько искажены. Большую 71 их часть легко локализовать или по крайней мере соотнести с названиями, употребляемыми литовцами сегодня. Примеры: a) из инвентаря имения Немянчине: w Bezdanach (Бездани), w Biłdunach (Билдунай), Dosiance (Дасёнис), Jawczowory (Яучявараи), w Meironach (Мейронис), Piekielski (Пикелишкес), оз. Piekieliszki (озеро Пикелишкес), оз. Okmena (Акмена), Podziuny (Пуоджюнай), w Pokirniach (Пакирняй), Wornaliszki (Варналишкес); b) из Майшягалы: w Bakunach (Балкунай), w Eiciunach (Эйчюнай), ieminia Moyszo golskiego (Майшягала — славянский вариант указывает на то, что такая литовская форма была подлинной!), w Sktowsciach (Скляушчяй); c) из Залаваса: Gricuni (Грицюнай), Guże (Гужяй), Miciani (Мичёнис), Woitkuni (Вайткунай); d) из Воке: łąka (луг) Dzierwany (Дирвонай), w Jurk iszkach (Юркишкес), w Kamieniszkach, łąka w Kamieniszkach (Каменишкес), w Pogirach (Пагиряй), w Reysztelach (Раистеляй), na gosćinu rudnickim (руднинкский тракт); e) из Сужёнис: Apanasy (Понасай), Barany (Баронай), pod Bekiepurami (Бекепуряй), Bordziuny (Барджюнай), Botwinszki (Батвинишкес), Czahieniszki (Чекенишкес), оз. Ilgis (Илгис), Jaciowory (Яучявараи), Miszko-nie (Мишконис), Pawłukany (Паулюконис), Pozadniki (Пасаднинкас, диал. Пасадникас), ku Pokirniom (Пакирняй), Rakszany (Раксонай), Sapieżyszki (Сапегишкес), Suzany (Сужёнис), Unguys zki (Унгуришкес); f) из Судерве: Soy-dzie (Сайджаи), Suderwie (Судерве), w Suderwie Wierszyłowskiey (Виршилиу или Виршулиу Судерве, ср. современное Виршулишкес); g) из Карвиса: Korvi (Карвис), Zkrudan-ce (Скруденай); h) из Шальчининкая: Czuzokom pia, род. мн. Czuzokom pia (Чюжякампис), graniczą ze wsią Daynowką (Дайнавеле), w Khuniach (Клоняй), do Paberzia (Пабержя), do Swinca (Швенчюс), род. мн. Trybancow, w Trybancach (Трибонис); i) из Камойса: в ымѣню... Годутіш’ском (Адутишкис), в ымѣн’ю... Лын’тупском (Лейтупис), у селы Мешанах (Мешонис), в мес’теч’ку Пос’тав’ском (Паштовис), [ъ] Рокан’тиш’ках (Рокантишкес), село Скайстэли, у селе Скайстэлях (Скайстеляй), фол’вар’ку Сур’вилиш’ского (Сурвилишкис), до... села Свирак’нов (Свиронис), у селе Войшкунах (Вайшкунай). Некоторые формы немного отличаются от употребляемых литовцами сегодня: Poiuny (Паюнеляй в Немянчине), Pruszance, род. мн. Pruzancow (Прушине, в Немянчине), оз. Niemencze (то есть Неменча, ныне Немянчялис, Немянчюкас в Немянчине), Giedroycie (Гедрайчяй, ныне Гедрайтеляй в Сужёнис), Ławyniance (ныне Лауринишкес в Карвисе). Некоторые названия обозначали поселения или местности, которых, по-видимому, сейчас уже нет: по крайней мере, их не удалось найти на доступных картах. Литовские формы этих названий можно предположительно реконструировать, например: Audubiški (*Audubiškės или *Audubiškiai, возможно, от *Andubiškės или *Andudiškiai, Сужёнис), оз. Baltelias (*Baltelis, Сужёнис), w Barckunach (*Barckūnai, Майшягала), Olkus Budwiesie (*Будвесио алкас, Сужёнис), в Дойлидиш’ках (*Dailidiškės или *Dailidiškiai, Камойс), з села Едупи. едупского (*Juodupiai, Камойс), Ganiszki (*Goniškės или *Goniškiai, Воке, ср. Goničiai, Якай), Gieydany (*Geidonys, Сужёнис), łąka w Kaphun iszkach (*Kap-lūniškės или *Kaplūniškiai, Воке), w Kielmobrydziach (*Kielmabridžiai, Немянч- 72 не), Klyszelsizki (˙Клишелишкес или ˙Клишелишки Неменчине), 3 села Лелейков (˙Лелекай или ˙Лилейкай Камойс, ср. Лилейкенай Шилале), w Lękach (˙Ленкай Воке, ср. Ленкайчяй Плунге), Limonciszki (˙Лимантишкес или ˙Лимантишки Воке, ср. Лимантай Шакяй), 3 села Мергун (˙Мегунай Камойс), 3 села Мелоков (˙Мелагяй Камойс), в ыйменю... Мерклянском (˙Мерклионис или ˙Меркленай Камойс), w Mesteliszkach (˙Местелишкес, -яй или ˙Миестелишкес, -яй Неменчине), у селе... Олянах Добейков (˙Дабейку или ˙Дуобейку ˙Алионис Камойс), в ыйменю... Олешниках (˙Алещининкай Камойс), [в] Ожунинах (˙Ожюнинкай Камойс), оз. Perwałkas (Пярвалкас Сужёнис), Łąki Rodziewicz brodzie (˙Радзявичю Брадас Воке). Реконструкция других названий весьма рискованна: w Anteprowołes Неменчине, Dakany Майшягала, Giernazyszki, оз. Kiersne (˙Кирсне?) Неменчине, 3 села Лодоса Камойс, Odkirny Сужёнис (˙Аткирняй?), Słukowszczyzna, na Słukowszczyźnie Воке, Sołubiszki Карвис, 3 села Тябутов Камойс, za łąkę Waslukowszczyznie Воке, Wiczance Карвис (˙Вичёнис?), w Wowiszkach Воке, оз. Žėtosayne, оз. Zelsa Неменчине, оз. Zławkielis Сужёнис. Названия Эйтминишкес и Шальчининкай уже тогда были искажены, то есть употреблялись в том виде, в каком их используют ныне местные полонизированные жители. В инвентарях читаем: род. мн. Jencmeniszek (Неменчине) и Soleczniki, od Solecznik (Шальчининкай). Раньше я полагал, что польский заменитель названия Эйтминишкес (оно происходит от древнего, восходящего еще к дохристианским временам литовского двухосновного личного имени Эйтминас) появился лишь в конце XVIII или начале XIX века (Zinkevičius 1990: 86). Оказывается, он существовал уже в 1678 году. Эйтминишкес было преобразовано в Jęczmieniszki под влиянием польского слова jęczmień «ячмень». В документах XVI века Шальчининкай еще назывались Szolczniki (ср. Шольчники в акте 1555 года) — от литовской диалектной формы Шальчняйкай. Тогда наряду с ней уже встречался вариант Solczniki с s-, возникший по аналогии с соотношением šienas: siano. После вставки гласного e в труднопроизносимое стечение согласных возникла современная польская форма Soleczniki, зафиксированная уже в инвентаре 1692 года. Польские формы обоих этих названий литовские поляки ныне считают «аутентичными» польскими, хотя на самом деле они лишь результат искажения более ранних литовских форм. Имение Залавас уже тогда носило современное название с начальным Za-, по-польски Zo-: Zołowo (в инвентаре написано Zolowo, Zołowo²), и относилось к Ошмянскому уезду³. Ныне распространенный вариант названия имения с Zu-, по-польски Zutowo, является вторичным; он возник, вероятно, в первой половине XIX века — по крайней мере, уже зафиксирован в списке населенных мест Свенцянского уезда за 1846 год (Švenčionių aps. sąrašas 1846, 1. 8), где записано Зуловъ. Название не могло быть образовано 2 Второй вариант ввел издателей в заблуждение: они назвали имение Жалава (с. 141). 3 В 1775 году из территории Ошмянского уезда между реками Дисной и Нярис была образована Ужнерская волость, которая в 1843 году получила название Свенцянского уезда. 73 от уменьшительного имени умершей дочери отца маршала Юзефа Пилсудского (тоже Юзефа), как иногда утверждают4. Подлинное литовское название этого имения, как показывает картотека топонимов Института литовского языка5, — Жалавас (3b тип ударения), а не Жулавас. Инвентарь 1645 года свидетельствует, что название Жалавас употреблялось уже в первой половине XVII века, то есть оно сравнительно старое6. Сильно полонизированными и славянизированными следует считать труднолокализуемые названия из инвентаря имения Камойс: [в] Литов'щыз'не, з села Луч'евич, з села Мол'девич, з села Нар'кович, з села Роман'кович. Подобным образом следует рассматривать и название местности w siele Jaszewskim в инвентаре Майшягалы w siele Jaszewskim. Встречаются топонимы-кальки: pod Czarnym borem, łąka pod Czarnym lasem Воке (от Юодшиляй), Czarna Waka Воке (Juodóji Во́ке), в вымѣн'ю Полес'ю, до двора Полес'я (от Пагирис или т. п.), [в] Верх'нях Камойс (: верх). Жители восточных районов Литвы, рассматриваемых в статье, подверглись славянизации сравнительно поздно; кроме того, во многих местах сначала были обелорусены и лишь затем полонизированы. В XVII веке они еще говорили по-литовски, что видно не только из инвентарей, но и из других источников (Zinkevičius 1993). Волна обелорусения, наступавшая с востока, достигла Лазунай, возможно, Залаваса и Камойса, лишь в конце XVIII или начале XIX века. С этого времени стало распространяться двуязычие. Белорусский язык, понятный русскоязычным царским чиновникам и польскоязычным священникам, все больше вытеснял язык предков — литовский, всячески презиравшийся и преследовавшийся высшими слоями населения. В первой половине XIX века граница компактного массива литовского языка еще проходила через Камойс. В середине того столетия обелорусение особенно быстро распространялось с юго-востока в сторону Вильнюса и Тракая, приблизившись к Судерве, где тогда преобладал литовский язык. В шестидесятые и семидесятые годы обелорусение распространилось до Майшягалы, Карвиса и Буйвиджяй. Лазунай стали островом литовского языка в окружении белорусскоязычного населения. Во многих рассматриваемых местностях люди еще долго оставались двуязычными. Польская газета «Kraj» в 1879 году, № 52, писала, что в местечке Неменчине и приходе нет ни одной деревни, где не говорили бы по-литовски. Опираясь и на другие данные, можно утверждать, что в конце XIX века непосредственно возле Неменчине литовский язык все еще преобладал повсеместно, однако дальше к западу (в сторону Риеше) и северо-востоку (к Пабраде) больше было говоривших по-польски. Польский язык проникал здесь и в обелорусенные деревни. В окрестностях Судерве со временем утвердился белорусский язык, а литовскоязычные жители составляли меньшинство. В 1890 году в приходе Майшягала по-литовски говорили лишь 28%. 4 Žr. Kulbokienė V. 1966: 131. Maršalo tėvui 1846 m. dar buvo tik 13 metų, o jo būs imai žmonai Marijai Bilevičiūtei – vos 4 metukai. Be to, šiame dvare, priklausiusiame Bilevičiams, Pilsudskiai tada dar negyveno, į jį atsikėlė tik po 1863 m. sukilimo, kada dalis Pilsudskių ir Bilevičių dvarų Žemaitijoje (Pilsudskiai iš ten kilę, jų pavardė nuo Pilšūdų dvaro pavadinimo) buvo konfiskuoti. 5 В карточке, заполненной Александрасом Ванагасом в 1968 году, написано: Жалавас (ошибочно пишут Zulavas), местн. Zalavi. Швенчёнский р-н 6 Автор благодарит Витаутаса Богуйшиса, Видаса Гарляускаса, Пятраса Гаутиса и Видаса Рачюса, помогавших распутывать сложную историю этого имения и его названия. 74 всех жителей. Однако Суожёнский приход тогда всё ещё оставался почти сплошь литовским. Известному деятелю литовского движения в Вильнюсе Юозасу Мацейке в 1932 г. одна пожилая женщина рассказывала, что в её молодости по-литовски говорили не только в Суожёнах, но и в Немянчине, Пабраде. На рубеже XIX–XX веков белорусский язык особенно широко распространился в окрестностях Буйвидзе. В Камойском приходе тогда говорили смешанно: по-литовски и по-белорусски. В начале XX в. в Шальчининкском приходе говорившие по-литовски всё ещё составляли около половины жителей, главным образом в западной части. В межвоенный период вследствие польской оккупации во всех рассматриваемых местностях вместо белорусского языка стал преобладать польский, особенно к северо-востоку от Майшягалы, Немянчине и Суожён. Однако тогда почти повсюду ещё сохранялись острова и островки литовской речи. По данным польского языковеда Халины Турской, литовский язык дольше всего сохранялся в Немянчинском приходе, в Струпунах, а в Суожёнском приходе — в Гричюнах и Падубюосе. После возвращения Вильнюса выяснилось, что в окрестностях Майшягалы и Суожён многие люди всё ещё были двуязычными: говорили главным образом по-литовски и по-белорусски, реже — по-польски. В западной и центральной частях нынешнего Шальчининкского района тогда также говорили смешанно; в некоторых местах говорившие по-литовски всё ещё составляли большинство: в Миштунах — 90%, в Дайнаве, Гильвинишкес, Ужуклонисе, Вежёнисе, Науядварисе — около 50–90%, в Калеснинкай и Пурвенай — 25–50%. Наши диалектологи обнаружили хороших знатоков местного говора в окрестностях Шальчининкая: в Микантонисах (целых 86), Ажуломисе (56), Дайнишкесах (47), Малых Баушяй (30), Клюнай (27), Каменинке (17), Ширвисе (16), Пашальчяй (7), Стаку Уто (6), Мильвидай и Винчяполисе (по 5), Памурине и Трибонисе (по 1), а в самом Шальчининкае — целых 26. Во время переписи литовцами записались и те, кто уже не владел литовским языком: в окрестностях Майшягалы — 55% всех жителей, в окрестностях Немянчине — 37%, в окрестностях Шальчининкая — 23%; при выдаче паспортов литовцами записались: в окрестностях Майшягалы — целых 89%, в окрестностях Немянчине — 80%. В годы немецкой оккупации (1942) в Камойской волости обнаружили 10% литовцев. Кроме того, тогда там было открыто 12 литовских начальных школ. Огромный ущерб литовской идентичности во всём Вильнюсском крае нанесло шовинистическое польское подполье (Армия Крайова). Несмотря на все невзгоды, после войны даже в наиболее ассимилированных местностях ещё можно было найти стариков, сохранивших местный литовский диалект. В 1950–1952 гг. автору этой статьи довелось вместе с проф. Повиласом Пакарклисом ездить по тем окрестностям, разыскивая остатки литовского языка. Тогда мы нашли не одного старика или пожилую женщину, хорошо говоривших по-литовски неподалёку от Майшягалы, Карвиса и Немянчине, где теперь по-литовски уже не говорят либо пользуются недавно выученным литературным литовским языком. В 1956–1969 гг. нашим диалектологам удалось исследовать и описать основные черты традиционного литовского говора в окрестностях Майшягалы, Немянчине и Суожён. В послевоенные годы, в условиях большевистской оккупации, литовский язык в Вильнюсском крае пришёл в ещё больший упадок. В районах, подвергавшихся ассимиляции, укоренилась практика назначать нелитовских чиновников, обычно настроенных против литовцев, преимущественно поляков. С 75 1950 г. многие литовские школы были превращены в польские. В центральной части Шальчининкского района не оставили ни одной литовской школы, а в западной части — только в Миштунах и Гелюнах. Но в 1959–1960 гг. и они были закрыты. В Вильнюсский край тогда переселилось много жителей из Беларуси. Только за 1985–1989 гг. в Шальчининкский район переселились целых 3874 человека. В результате, по данным 1988 г., литовцы составляли в этом районе всего 9,4% населения. С началом национального возрождения активизировались и сторонники полонизации: они принялись создавать всевозможные автономии и развернули мощную пропаганду, направленную против литовцев. Они много лгали. В их прессе появились статьи, в которых утверждалось, что в окрестностях Майшягалы, Карвиса и Немянчине ни сами авторы, ни их родители (в возрасте 80–95 лет) не помнят, чтобы кто-либо когда-либо говорил по-литовски. Не помнят лишь потому, что не хотят помнить. В газете «Czerwony sztandar„ писали, будто на кладбище в Буйвидзе нет памятников хотя бы с одной литовской фамилией. На самом деле там есть Baciul, Kairys, Kiežun, Lakis, Likša... Пропагандистская ложь лилась через край. Настоятель Суожёнского прихода в передаче на польском языке Вильнюсского радио даже утверждал, что в его приходе литовцев никогда не было. Разумеется, он умолчал о том, что в 1878 г. его прихожане просили царские власти вернуть Суожёнский костёл, закрытый в 1866 г., и желали, чтобы там проповедовали и пели по-литовски. К сожалению, после возвращения костёла польская курия Виленской епархии направила туда польских священников, и те полонизировали приход. В 1905 г. литовский язык был полностью вытеснен из Суожёнского костёла. Окончательная ассимиляция произошла в годы польской оккупации. Вдали от этих мест, в Беларуси, до наших дней сохранились острова литовской речи неподалёку от рассматриваемых нами местностей. К северу от Камоев и сейчас ещё есть люди, владеющие литовским языком. Трагическая судьба постигла литовский остров Лазуны. В 1893 г. посетивший его приват-доцент Петербургского университета Эдуардас Вольтерис обнаружил ещё полностью литовские деревни Бебренай (Бобровичи), Бежемяй (Бежемну, Бежемцы), Данюнай (Доневичи), Гуденёнис (Гуденята), Яскюнай (Яскюну, Яскевичи), Лазунай (Лаздуны) и Валдикай (Вальдики), тогда как деревни Купронис (Купровичи), Ажубаляй (Забелавцы) и Зубоняй (Зубовичи) уже несколько обрусели. Спустя 13 лет (1906) побывавший там Йонас Яблонскис писал, что обнаружил множество смешанных семей; люди говорили ему, что не видели литовской газеты, не получали литовских книг, а польскость активно распространяла церковь. Литовская газета «Viltis„ писала в 1909 г., что настоятель Лазунского прихода Мацкявичюс (родом жемайт) запретил литовский язык в костёле: «bo to wielki grzech przemówić w kościele po litewsku„ (ведь большой грех заговорить в костёле по-литовски). Людям постоянно внушали мысль о ненужности литовского языка: ведь его нет ни в костёле, ни в школе, ни в государственных учреждениях. К счастью, в 1919–1925 гг. литовскость в Лазунах поддерживал служивший здесь священником Каролис Гумбарагис, энергичный пропагандист литовской культуры (впоследствии большевики сослали его в Сибирь). В послевоенные годы из окрестностей Лазун в Польшу эмигрировала примерно половина жителей (400–500 человек). Они бежали от большевистского террора. С шестидесятых годов учёные стали организовывать экспедиции, чтобы записывать важные данные об умирающем уникальном литовском говоре 76 menis. Lietuvių kalbos ir literatūros instituto 1952, 1955 ir 1959 m. ekspedicijos (dalyvavo ir Maskvos kalbininkai) lietuviškai kalbančių dar rado Lazūnuose, Bebrėnuose, Bežėmiuose, Dievėrgiuose (Dervagiuose), Jaskūnuose, Pašalyje, Ūsiagiriuose ir Valdikuose, suprantančių ir šiek tiek kalbančių – Daunorių, Gudenionių, Jančiūnų, Miegūnų, Salinių, Šeškų, Zomāšių, Žydžiūnų ir kt. kaimuose. Lietuviškiausias tada buvo Pašalio kaimas. 1964–1968 m. lietuviškai mokančių rasta (mažėjančia tvarka): Pašalyje, Bebrėnuose, Dievėrgiuose, Gudenionyse, Valdikuose, Lazūnuose, Daunoriuose, Šeškuose, Jaskūnuose, Zomāšiuose, Bežėmiuose (tik suprantančių). Kažkiek lietuviškai suprantančių aptikta net apie Dūdą (Dūdàs, Ažubalių kaime) ir Viją (Ивье). Tačiau praėjus porai dešimtmečių, Lazūnų apylinkėse jau bebūvo likę gal 30–40 senių, šiek tiek mokančių lietuviškai. Visi jie ne jaunesni kaip 70 metų. Tarp savęs šnekėdami lietuvių kalbos paprastai jau nebevartojo, kalbėjo gudiškai. Lietuviškai „padudendavo,“ tik atvykusio iš Lietuvos asmens prakalbinti. Daugelis mokėjo nebelaisvai, kalbėdami užsikirsdavo, įmaišydavo gudiškus žodžius. Tokį įspūdį susidarė šių eilučių autorius, aplankęs Lazūnų lietuvius 1983 m. kartu su žymiuoju šio krašto kalbos tyrėju Aloyzu Vidugiriu ir Kaune tada gyvenusiu lažūniškiu Pranu Semoku. Такова печальная история угасания литовского языка в рассматриваемых местностях. Однако во время составления инвентарей, три с половиной столетия назад, эти местности еще были сплошь литовскими. В инвентарях зафиксированы и такие литовские личные имена, которых нет в «Словаре литовских фамилий» (Vanagas и др. 1985–1989), а потому они имеют большое значение для изучения литовской антропонимики и литовской науки о языке в целом. Вот они (приводятся в современной орфографии и форме литературного языка): Aukštaraitis, Aukštavartis, Bagdonelis, Bala, Balininkas, Balubonis, Banonis, Bildukas, Bildūnas, Byskupėlis, Byvaina, Bočiulaitis, Bomelis, Braziukonis, Buitelaitis, Bulkonis, Butkonėlis, Čiukelis, Dasionis, Didienis, Drujus, Gaižonis, Grigeišis, Jaučiavarys, Jočelis, Juodaragiš, Kamaškaitis, Kirinaitis, Kirpė, Kliukelis, Kyvelis, Krinyčėlis (Kriničėlis?), Kunča, Lupka, Marciukaitis, Minela, Mišaitis, Mošionis, Naturgaitis, Noragis, Pilina, Pristavonis, Prūšonis, Puidelis, Ratadailis, Rimkelis, Rudakiškis, Rugiaduonis, Sambaras, Savulaitis, Sidabris, Skrabelis, Spievokas, Statulionis, Stubeda, Švilžentis (Svilžandis?), Šimononis, Šimukas, Šipelaitis, Terzelis, Urbononis, Urdė, Vaiškaitis, Vaivadelis, Žemaitėnas. Следует отметить, что писцы инвентарей употребляли немало литуанизмов, которые, по-видимому, в то время были распространены в польской речи Литвы (polszczyzna litewska). Вот наиболее частые из них: dziakła ‘натуральный оброк зерном, мерой, подать’ (działka żyta pul beczki, из ‘dékłas: déti), от этого слова прилагательное dziakielny (becka dziakielna, owsa dziakielnego, miary dziakielney); kompie ‘окорок’ (род. п. мн. ч. kompiow); kowsz ‘ковш’ (им. п. мн. ч. kowszy); pondeck ‘пучок’ (borowikow wieniec jeden, orzechow pondeck); 77 punia ‘сарай, овин, хлев’ (punia iš lie. pūnē); rojst ‘топь, болото’ (w roistach); rum ‘изба, постройка’ (rum wielki, rum tarciami obity, za tym rumem; naprzečiwko tego rumu; из литовского германизма rūmas), а также уменьшительная форма rumek (do tego rumku); rykūnia, rykania ‘женщина, ведающая скотом и продуктами животноводства в имении’ (dla ciwona y rykoniey; iš rykūnia: rykauti ‘управлять, вести хозяйство, распоряжаться’); siaber ‘друг, товарищ по работе’ (z siabrami; iš śebras); sklut ‘широколезвий топор для тесания бревен, склиутас’ (sklut ciesielski, им. п. мн. ч. skluty); swiren, swieren, swierzen, szwieren ‘амбар’ (do swirna, w swirnie, w swiernie, w swiernie, w tem swierźnie, za swiernem, dwa swirny, szwierny, gen. pl. swirnow, szwiernow, za swirnami, przed szwiernami, w swiernach), а также уменьшительная форма swirenek (w tem swirenku); trzynitny ‘трини́тный’ (żupanik trzynitny ponoszony); untrynik, untrenik ‘не главный работник, помощник, подручный’ (z untrynikiem, им. п. мн. ч. ж. р. untrenicy; iš dial. ūntrinykas, -e); wicina ‘старинное плоскодонное грузовое речное судно, витина’ (od wicin, od zamarzych wicin). Встречаются лексические литуанизмы (кальки), например, strona, stronica «боковая пристройка к гумну» (tok nowy z stronami, tok dwadziescia sązi z stronicami), trynog «треножник» (trynog miedziany). Встречаются элементы литовской фонетики, например, согласный k вместо польского ch: w kacie «в избе» (w chacie). В инвентарях есть и другие интересные сведения. Так, в инвентаре поместья Буйвидзе говорится, что урожай гречихи плохой, поскольку его уничтожили медведи (medzwiedzie popsowali). Следует отметить, что в Восточной Литве, в окрестностях Палуше, Мейрониса и Гавейкенай, медведи водились даже в начале XIX в. LITERATŪRA J a b l o n s k i s K., J u č a s M. 1962: Lietuvos TSR Mokslų akademija. Istorijos institutas. Lietuvos inventoriai XVII a. Dokumentų rinkinys, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla. K u l b o k i e n ė V. 1966: Lietuvių enciklopedija 35, Boston, 131. Š v e n č i o n i ų a p s. s ą r a š a s 1846: Vilniaus gubernijos inventorinio komiteto Švenčionių apskrities gyvenamųjų vietų vardų sąrašas, esantis Lietuvos valstybės istorijos archyve (buv. CVIA), f. 394. ap. 6, b. 350. T a s z y c k i W. [red.] 1965–1985: Słownik staropolskich nazw osobowych 1–7, Wrocław etc. V a n a g a s A. ir kt. 1985–1989: Lietuvių pavardžių žodynas 1–2, Vilnius: Mokslas. Z i n k e v i č i u s Z. 1977: Lietuvių antroponimika. Vilniaus lietuvių asmenvardžiai XVII a. pradžioje, Vilnius: Mokslas. Z i n k e v i č i u s Z. 1990: Lietuvių kalbos istorija 4: Lietuvių kalba XVIII–XIX a., Vilnius: Mokslas. 78 Z i n k e v i č i u s Z. 1993: Rytų Lietuva praeityje ir dabar, Vilnius: Mokslas (žr. gyvenviečių rodyklėje nurodytus puslapius). INWENTARZE DWORSKIE XVII W. – JAKO ŹRÓDŁO ANTROPONIMII ORAZ DEMOGRAFII LITWY WSCHODNIEJ Streszczenie Artykuł ma na celu przedstawienie wniosków wysnutych na podstawie analizy imion własnych znajdujących się w inwentarzach dworskich z lat 1611–1696, dotyczących miejscowości Nemenčinė (Niemenczyn), Maišiagala (Mejszagoła), Zalavas (miejsce urodzenia marszałka Józefa Piłsudskiego, Zułów), Vokė (Waka), Buivydžiai (Bujwidze), Sužionys (Sużany), Sudervė (Suderva), Karvis (Korwie), Šalčininkai (Soleczniki), Kamoja (Komaje), Lazūnai (Łazduny). Najważniejsze wnioski są następujące: Rozpatrywany materiał wykazuje, iż jeszcze w XVII w. miejscowości te były całkowicie litewskie. Dowodzą tego nie tylko imiona własne znajdujące się w inwentarzach, ale także toponimia oraz liczne lituanizmy w polszczyźnie, którą spisane zostały inwentarze. Dzisiejszy dwuczłonowy system nazywania osoby (imię + nazwisko) w owych czasach nie ustalił się jeszcze, proces kształtowania się nazwisk dopiero się rozwijał, dlatego drugiego członu nazw osobowych (obok imienia nadanego podczas chrztu) nie należy w zasadzie traktować jako nazwisko. Stopień slawizacji litewskich imion własnych w inwentarzach jest różny – przeważnie zależał od pisarza i od wybranego przez niego sposobu nadawania imion, co z kolei być może w jakiejś mierze odzwierciedlało nie wszędzie przecież jednakowe używanie antroponimii przez miejscową ludność. Wśród nazw osobowych pochodzenia litewskiego przeważa antroponimia związana z przezwiskami (w szerokim znaczeniu); mniej jest archaicznych nazw dwuczłonowych oraz ich skrótów, odziedziczonych z okresu przedchrześcijańskiego. Większość nazw osobowych pochodzenia nielitewskiego (imion nadanych podczas chrztu, przekładów słowiańskich itp.) zawiera elementy języka litewskiego, zazwyczaj przyrostki oraz końcówki. Ludzie noszący nazwy osobowe, które nie mają elementów języka litewskiego, z reguły także byli Litwinami, ponieważ ich rodzeństwo lub imionami zawierającymi elementy języka litewskiego. Przyrostki (sufiksy) słowiańskie (przeważnie patronimiczne) dołączone do antroponimii pochodzenia litewskiego, w tamtych czasach jeszcze nie przesłaniały przyrostków litewskich, w większości charakterystycznych dla Litwy Wschodniej i bardziej różnorodnych niż słowiańskie. W inwentarzach jest wiele litewskich nazw osobowych, których nie uwzględnia „Lietuvių pavardžių žodynas„ („Słownik litewskich nazwisk„, t. 1–2, Vilnius, 1985–89), więc badanie antroponimii znajdującej się w inwentarzach dworskich otwiera bardzo szerokie perspektywy. OSTLITAUISCHE INVENTARE DES 17. JAHRHUNDERTS ALS QUELLE ANROPONYMISCHEN UND DEMOGRAPHISCHEN STUDIEN Zusammenfassung Das Ziel des vorliegenden Beitrags besteht darin, die Resultate darzulegen, die sich ergeben aus der Analyse der in den Inventaren der Gutshöfe von Nemenčinė, Maišiagala, Zalavas (J. Pilsudskis Geburtsort), Vokė, Buivydžiai, Sužionys, Sudervė, Karvys, Šalčininkai, Kamojys 79 und Lazūnai (1611–1696) vorliegenden Personnamen. Die wichtigsten Ergebnisse sind folgende: Die zu untersuchenden Ortschaften trugen noch im 17. Jh. einen durchwegs litauischen Charakter. Davon zeugen nicht allein die in den Inventaren belegten Personen- und Ortsnamen sondern auch die vielen Litauaismen im Polnischen der Inventare. Damals war das System der zweiteiligen Personenbezeichnungen (Namen + Familiennamen) noch nicht eingewurzelt (die Entstehung der Familiennamen begann sich erst zu entwickeln); deshalb ist der zweite Teil der Personenbezeichnungen (der Personennamen, der neben dem Tafnamen steht) in vielen Fällen nicht als Familiennamen zu betrachten. Der Grad der Slawisierung der litauischen Personennamen ist in den Belegen aus den Inventaren nicht der gleiche. Er hing größtenteils ab von dem Charakter des Schreibers sowie der von ihm gewählten Art, die Personen zu bezeichnen. Andererseits spiegeln sich wohl auch in der Bezeichnungsweise die unterschiedlichen Gebrauchsformen der Anthroponyme unter der einheimischen Bevölkerung wider. Unter den Personennamen litauischer Herkunft herrschen aus Spitznamen entstandene Anthroponyme vor; seltener belegt sind zweistämmige archaische Personennamen und deren Kurzformen, die aus der vorchristlichen Periode stammen. Die größte Anzahl der Personennamen nichtlitauischer Herkunft (Taufnamen, slawische Entlehnungen u.a.) enthält litauische Sprachelemente, meistens Suffixe und Endungen. Personennamen ohne litauische Sprachelemente bezogen sich auch größtenteils auf Litauer, denn die in den Inventaren belegten Anthroponyme, die Namen der Brüder bzw. Kinder ausdrückten, trugen schon einen litauischen Charakter oder enthielten litauische Sprachelemente. Die slawischen Suffixe (gewöhnlich in Patronymen), die in den Anthroponymen litauischer Herkunft vorliegen, haben damals die litauischen Suffixe noch nicht verdrängt, von denen viele kennzeichnend für Ostlitauen und verschiedenartiger als die slawischen sind. Die Inventare enthalten viele litauische Anthroponyme, die in den „Lietuvių pavardžių žodynas“ („Wörterbuch der litauischen Familiennamen“) Bd. 1–2, Vilnius 1985–1989 nicht vorliegen. Deshalb ist die Untersuchung der in den Inventaren belegten Personennamen ein aussichtsreiches Forschungsobjekt. 80