Lietuvių kalbos pasyvo raidos bruožai

ACTA LINGUISTICA LITHUANICA XLV (2001), 11–38 Особенности развития пассива в литовском языке Vytautas Ambrazas Институт литовского языка, Вильнюс Аналитический пассив возник в ходе обособленного развития литовского языка, хотя предпосылки его возникновения, должно быть, существовали уже в прабалтийский период. Пассивные конструкции различаются по диалектам. В западнолитовском и севернолитовском пассив образуется с помощью согласуемых причастий и обычно не указывает деятеля (хотя родительный падеж деятеля встречается в результате переанализа в словосочетаниях с адноминальным генитивом). В восточнолитовском и южнолитовском пассив образуется с помощью древних форм среднего рода на *-mo и *-to, часто сочетающихся с генитивом деятеля, например: tévo buvo sakoma «отцом было сказано», kiškio bėgta «зайцем было пробежано», то есть: «(по-видимому), заяц пробежал». Такие конструкции основаны на древних именных предложениях с предикатами среднего рода, сохраняющими чистую основу на *-o, без грамматического согласования. Именные предикаты среднего рода (впоследствии — причастия среднего рода) на *-mo и *-to были близки по значению к отглагольным абстрактным существительным; к ним мог добавляться адноминальный генитив, выражающий субъект/деятеля, так же, как и к другим отглагольным существительным. Посессивные формы литовских местоимений, употребляемые в таких сочетаниях с причастиями среднего рода, как и с отглагольными абстрактными существительными, свидетельствуют о тесной связи между субъективным и посессивным генитивом. Широкое употребление генитива деятеля (субъективного генитива) с пассивными причастиями среднего рода в литовском языке, по-видимому, основано на их древнем именном значении. 1. ЗАРОЖДЕНИЕ КАТЕГОРИИ ЗАЛОГА 1.1. Пассив, или страдательный залог, как морфологическая категория, по-видимому, сформировался в период самостоятельного развития отдельных групп индоевропейских языков. В древних анатолийских, индо-иранских, греческом и италийских языках для образования пассива использовались спрягаемые глагольные формы со средним значением; в славянских и отчасти романских языках — возвратные глаголы. Наряду со спрягаемыми формами в некоторых языках (например, хеттском, латинском, романских, германских) использовались также причастия¹. В балтийских языках нет спрягаемых глагольных форм страдательного залога. Страдательный залог (пассив) здесь образуют перифрастические конструкции с пассивными причастиями на *-mo и *-to, противопоставленные как конструкциям с действительными прича- 1 Существует и противоположная точка зрения, согласно которой перифрастический пассив якобы унаследован от праиндоевропейского языка (Costello 1984). Она основана на том, что перифрастический пассив встречается во многих родственных языках, а его образование можно объяснить трансформационным и тегмемным методами. К праиндоевропейскому языку пытаются возвести даже выражение агента в перифрастическом пассиве посредством предложных конструкций (Costello 1984: 149–150). Однако эту гипотезу трудно согласовать с историей форм пассива в индоевропейских языках, развитием вспомогательных глаголов и другими процессами исторического синтаксиса. 12 | VYTAUTAS AMBRAZAS ...вых (например: есть шаикштас — есть шаикес), так и к личным формам глагола (например: есть шаукиамас — шаукиама). Важнейшим отличительным признаком категории залога является отношение субъекта действия (состояния), выраженного глаголом, как семантической категории к подлежащему предложения (или определяемому слову причастия)2. Формы страдательного залога (пассив) позволяют описывать действие (состояние), не принимая во внимание его субъект (здесь спят; так написано3), либо выдвигая на первый план его объект, который приобретает функцию подлежащего (Яблоки были принесены); в таких случаях субъект действия может выражаться дополнением (Яблоки были принесены отцом). В пассивных конструкциях литовского языка в некоторых случаях на первый план может выдвигаться и выражаться именительным падежом подлежащего не только аккузатив или генитив прямого дополнения, но и датив косвенного дополнения при глаголах duoti «давать», atnešti «приносить», liepti «велеть» и т. п. (см. Ambrazas, ред. 1997a: 322, Ambrazas, ред. 1997b: 278–279). В таких случаях падеж прямого дополнения в пассивных конструкциях остается неизменным, например: Niauzgia kaip katinas, uodega laužomas ALS.; zuikis, galą daromas LTR; Parodytas kelias, jis keliaus toliau PN (LKŽₓₗ 800); Lewas atimtas waikus WP 217₈ и т. п. (Fraenkel 1928: 13–14). 1.2. Литовские причастия, противопоставленные по значению залога, образуют группы действительных и страдательных причастий. К действительным относятся причастия с суффиксами -nt и -us, к страдательным — с суффиксами *-mo и *-to. Эти формы причастий унаследованы со времен прабалтийского и индоевропейского языкового сообщества. В настоящее время действительные причастия чаще всего обозначают признак лица или предмета, который действует или испытывает определенное состояние, а противопоставленные им страдательные — признак лица или предмета, на который воздействует кто-то другой. Противопоставление этих значений проявилось при формировании категории залога. Однако его зародыши можно усмотреть уже в различиях значений словообразования и употребления очень древних глагольных имен, от которых произошли и сами причастия. Во многих индоевропейских языках уже с древнейших памятников прилагательные (соответственно, причастия), образованные от глаголов с суффиксом *-nt, чаще всего употреблялись для обозначения признаков, проистекающих от самого деятеля или носителя состояния (за исключением хеттского языка и редких реликтов в индоиранских и латинском языках). Суффикс *-nt с древности широко использовался и для образования названий деятелей (nomina agentis) (ср. названия зуба во многих родственных языках и такие существительные, как лат. parentes «родители», гот. frijonds «друг» и т. п.). Имена, образованные от глаголов с суффиксом *-us, почти всегда обозначали признаки деятелей или названия деятелей. Понятно, что при формировании системы причастий формы с *-us- и *-nt- приобрели значение действительного залога. С другой стороны, формы глагольных прилагательных с суффиксом *-mo с давних пор были нейтральны по отношению к субъекту действия, а формы с суффиксом *-to, особенно образованные от переходных глаголов, чаще всего употреблялись для характеристики неактивных участников действия или про- 2 Термином «субъект» здесь и далее обозначается семантический субъект — агент действия, обозначенного глаголом, или пациент состояния, перципиент либо носитель другого признака. Подлежащее предложения определяется на основании синтаксических отношений связи между членами предложения (см. Ambrazas 1986: 9, 16–18, 23–28; Ambrazas, ред. 1997a: 487, 493–494). 3 Ср.: «пассивные конструкции сосредоточены вокруг агенсов, и их основная функция связана с дефокусировкой агенсов» (Shibatani 1985: 831); см. также Keenan (1986: 243–245), Foley, Van Valin (1986: 301 и след.). LIETUVIŲ KALBOS PASYVO RAIDOS BRUOŽAI 13 … предметам, подвергаемым действию4. Благодаря такому значению действия формы с *-to, образованные от переходных глаголов, образовали отчетливую оппозицию формам с *-us, ставшим истоком пассива, ср.: viręs: virtas, nešęs: neštas, davęs: duotas. Вне этой корреляции осталась часть форм с *-to, образованных от непереходных глаголов, например: báltas (: bá́lti), bìngtas (: bìngti), skýstas (: skýsti), šáltas (: šálti); некоторые из них отличаются от соответствующих глаголов акцентуацией, ср.: šìltas: šìlti, rìṁtas / rimtas: rimti, praštas: prašti. Это древние отглагольные прилагательные, так и оставшиеся вне системы причастий5. По функции и значению они совпадают с соответствиями в латышском, прусском и других языках, ср.: лат. balts, salts, silts, pikts и прус. skijstan III 127₁₀ – rein «красивый» (acc.sg.), ructan- (ructandadan E 690 – suwer[m]ilch), ср. лит. rūgtas. Отглагольные прилагательные литовского языка с суффиксом *-mo во многих случаях сохранили до наших дней древнюю нейтральность в отношении залога. Лишь часть из них, обозначавших признаки объекта действия, была включена в систему форм категории залога. В западноаукштайтских и жемайтских диалектах формы мужского и женского рода образовывали конструкции перифрастического пассива, противопоставленные конструкциям с причастиями на *-to, ср. ten uogos buvo skinamos / nuskintos. 1.3. Различия в значении в зависимости от отношения действия к субъекту, характерные для категории залога, заметны и среди других отглагольных прилагательных, не ставших в литовском языке причастиями. Например, многие отглагольные прилагательные с формантом -us обозначают признаки субъекта и в этом отношении сходны с действительными причастиями, ср. kalbūs и kalbantis, sumanūs и sumanantis, lakūs (arklys) и lėkiantis, paslankūs (žmogus) и pašlenkantis, pajėgūs и pajėgiantis, valgūs и valgantis и т. д. Напротив, признаки объекта действия обозначают отглагольные прилагательные с формантом -as, например: atviras (ср. atvėrtas), paláidas (ср. paleistas), pašklidas (ср. pasklidęs). Такие «залоговые» значения характерны и для некоторых словообразовательных суффиксов. Признаки, возникающие в результате действия или состояния субъекта, обозначают отглагольные прилагательные с суффиксом -lus (*-lu), например: auglūs «хорошо растущий», kib lūs «склонный цепляться», rėklus, taiklūs, patrauklūs, а также с суффиксом -las (*-lo), например: aklas (: akti), dėglas (: dėgti), kūšlas (ср. лат. kusls «слабый, хилый»: kust «слабеть»). Производные с суффиксом *-lo с такими значениями в славянских языках превратились в парадигматические действительные причастия прошедшего времени (подобно литовским производным с суффиксом *-us) и образовали парадигму перифрастического перфекта действительного залога, позднее в русском языке превратившуюся в простое прошедшее время. Между тем производные с суффиксом -nas (*-no) в литовском языке имеют результативное значение и с древности обозначают признаки объекта действия (состояния), например: pìlnas: pìlti, kìlnas: kìlti, plónas: plóti, bá́lnas: bá́lti. Некоторые из них по значению соответствуют производным с суффиксом *-to, ср. pìltas, plótas, báltas. Вместе с производными с суффиксом *-to они были включены в систему причастий как формы страдательного залога в славянских, германских и отчасти индоиранских языках. Таким образом, противопоставление по отношению к субъекту действия (состояния) — важнейший признак категории залога— 4 Pasak Emilio Benveniste’o (1948: 167), jų pagrindinė funkcija buvo reikšti požymio realizavimą objekte (“l’accomplissement de la notion dans l’objet“). Plg. dar Brugmann(o (1906: 246–248) pateiktus įvairių kalbų *-to formų gretinimus ir išsamiai nušviestą jų virtimą neveikiamaisiais dalyviais italikų kalbose (1895). 5 Субстантивированными причастиями или аналогичными образованиями, созданными по образцу причастий, считал их Скардиюс (1943: 319), Otrębski (1965: 235); соответствующие образования латышского языка — Bergmane (1955: 28). 14 | VYTAUTAS AMBRAZAS … категории — обоснованно считать различия словообразовательных значений отглагольных именных образований унаследованными из глубокой древности. Это противопоставление не зависит от синтаксической функции отглагольных именных образований (впоследствии — причастий) в предложении: оно одинаково характерно и для форм, выступающих в роли определения, и для форм, выступающих в роли именного сказуемого, ср.: žinanti moteris Kb: žinomas daiktas VRN; ana y(ra) žinanti SKd, KL: visi vagys žinomi PLN; išviręs kiaušinis sukas, žalias – nesusuka ErŽ: sugrūdi bulbas išvirtas ALS; tos bulbės da nelabai išvirusios JRB: manų košikė išvirta ErŽ. 1.4. Различия в выражении отношения к субъекту действия еще не свидетельствуют о сформировавшейся категории залога. Говорить о ее наличии можно лишь тогда, когда отглагольные прилагательные с определенными суффиксами (словообразовательные единицы) превращаются в действительные и страдательные причастия (единицы морфологии), а их сочетания со вспомогательным глаголом включаются в систему глагола как перифрастические временные формы, коррелирующие с другими глагольными формами. В литовском языке, как и в других балтийских языках, отглагольные прилагательные с суффиксами *-nt, *-us, *-mo и *-to постепенно и неодинаково превращались в причастия. Сначала закрепилась корреляция этих форм на основе временного значения (см. Ambrazas 1979: 39). Грамматикализация залоговых значений и их использование для перифрастического пассива — следующий этап развития, протекавший неодинаково не только в отдельных балтийских языках, но и в различных диалектах литовского языка. 2. ПАССИВ С СОГЛАСУЕМЫМИ СТРАДАТЕЛЬНЫМИ ПРИЧАСТИЯМИ 2.1. Жемайты и западные аукштайты задолго до появления письменности начали образовывать перифрастический пассив с причастиями настоящего времени (*-mo) и прошедшего времени (*-to), а также со вспомогательным глаголом būti. В письменных источниках XVI–XVII вв., отражающих особенности этих диалектов, структура перифрастического пассива во многих случаях не зависит от иноязычных источников, которыми пользовались авторы. 2.2. Сложные формы с причастиями *-mo чаще всего обозначают постоянно совершающееся или повторяющееся действие, например: Не давая, вот, солому твоим слугам BrB II Moz 5,15 (Man gibt deinen Knechten kein stro LB); ибо, как семя бросают на поле в землю, так и слово Господа Бога сеется в сердца людей BP₁ 209₂₃–₂₅; (Wiernieghi) великое бремя, беда, трудности и несчастья давят MT 203a₁₁; Правда и спасение не только обретаются, но и сохраняются Богом MT 93a₁₂–₁₃ (Iustitia et salus non modo apprehenduntur, sed etiam a DEO conservantur); Железо добывают из земли, а из камней выплавляют медь (над строкой: плавят) — это медь BrB Job 28,2 (Eisen bringt man aus der erde / vñ aus den steinen schmeltzt man ertz LB). LIETUVIŲ KALBOS PASYVO RAIDOS BRUOŽAI | 15 Сложные формы с согласуемыми причастиями *-mo редко обозначают конкретное действие, происходящее в данный момент, например: дочь моя жестоко мучима бесом VEE 45₂₁ (Моя дочь жестоко мучима дьяволом LB Mt 15,22); Смотри, хотя я громко кричу, но не бываю услышан BrB Job 19,7 (Смотри, хотя я и кричу о насилии, всё же меня не слышат LB); Поля ждут ответа от тебя Job 34,33 (От тебя ждут ответа LB). Несколько чаще причастия *-mo обозначают конкретное действие с вспомогательным глаголом прошедшего времени, например: и поднялся (испр. поднялся) вихрь (испр. буря) на озере, и они были затоплены BrB Lk 8,23 (И налетел вихрь на озеро, и волны накрыли их LB); но его держали в комнате BrB Teis 16,12 (Но за ним следили в комнате LB). Употребление перифрастических форм с причастиями *-mo для обозначения конкретного продолжающегося действия сравнительно редко и в современных аукштайтских и жемайтских диалектах (ср. Slizienė 1974: 86; Ambrazas 1979: 176). Это свидетельствует о том, что их корреляция с простыми формами времени еще не закрепилась прочно. 2.3. Сложные формы с причастиями страдательного залога прошедшего времени (*-to) чаще всего обозначают результирующее состояние, возникшее вследствие предшествующего действия. С первых письменных памятников они употребляются как в обобщённом, так и в конкретном значении, например: Schiteipa buwa Midianitai paszeminti po akim waiku Israelo BrB Teis 8,28 (Так были унижены мадианитяне пред детьми Израиля LB); Schita wieta buwa Gilgal wadinta BrB Joz 5,9 (то место было названо Галгалом LB); idand ir zywatas butu apireyksztas and kuna musu ChNT II Kor 4,10. Гораздо более широкое употребление пассива с причастиями на *-to позволяет предположить, что в западных литовских говорах он сформировался раньше, чем пассив с причастиями на *-mo. Здесь перифрастический пассив с причастиями страдательного залога прошедшего времени противопоставляется как простым, так и сложным формам перфекта действительного залога. Их употребление в жемайтских говорах могут проиллюстрировать следующие примеры тикшленского говора, записанные Алёксасом Гирденисом (1996): Как так, так и так ты куплен, ты должен работать, пока не сдохнешь (112); Живой родилась, как надо всё, а она задушена, и (мать) получила себе двенадцать лет за удушение ребёнка (126); Я говорил, что она там была крещена (123); Говорят, сначала там был положен этот ребёнок; потом его уже унесли на кладбище (125); Все эти цветы были срезаны, но посмотри-ка, мамочка, как они растут! (310). Структура пассивных конструкций ещё не вполне устоялась. С XVI в. наблюдается варьирование вспомогательного глагола. Наряду с преобладающими формами быть вспомогательными глаголами иногда выступают также стать, становиться, например: 16 VYTAUTAS AMBRAZAS Юноша... становится покинутым госпожой Девой WP 11112–13; Так создано небо и земля BrB I Moz 2,1 (Так были завершены небо и земля LB); И Лазарь умер и был погребён Tes 10,5 (И Лазарь умер / и был погребён LB); жалкая душа / как бы тернием уязвлённая, становится DP 10042 (несчастная душа, словно тернием уязвлённая, бывает ³W 10162); становится крещённым Mž 107–108 (он... будет крещён Mch 170). Время от времени эти вспомогательные глаголы употребляются и с причастиями на *-mo, ср.: Воскресение Иисуса... стало известным миру Mž 27918–19; становишься мучимым дьяволом BPI 29616. Подобным образом причастия страдательного залога (как и прилагательные) связываются с формами глагола tāpti и в современных говорах Западной Литвы, ср.: Они оба стали стянутыми с коновязи BsV 327; Окно стало выбитым KLP. 2.4. В восточных и южных аукштайтских говорах подлинный пассив с согласуемыми причастиями страдательного залога мужского и женского рода до сих пор не сформировался. Перифрастических форм с причастиями на *-mo здесь ещё не обнаруживается, их нет и в латышском языке; отдельные случаи в старых письменных памятниках, отражающих особенности восточных аукштайтских говоров, обусловлены использованными источниками. Причастия на *-to со значением результата, употребляясь с глаголом быть, образуют здесь конструкции именного типа, не соотносящиеся с личными формами глагола. Например, в предложениях Я видел: твоё окно было открыто KB; Амбар полон пшеницы Lp причастия выступают именной частью сказуемого подобно отглагольным прилагательным (ср. открытый, полный); хотя они и обозначают признаки объекта действия, их нельзя считать соответствиями страдательного залога простых форм прошедшего однократного времени открыл, насыпал. 2.5. В конструкциях с согласуемыми причастиями страдательного залога субъект действия чаще всего не выражен. Это соответствует основной функции пассива — обозначать действие, не выдвигая на первый план его деятеля. Пассивные конструкции без выраженного субъекта преобладают и в других индоевропейских языках; по-видимому, они являются древнейшими (ср. Schwyzer 1943; Kurylowicz 1964: 72–73; Shibatani 1998: 137)6. Это подтверждается и различиями в выражении субъекта. В литовском языке, как уже упоминалось, субъект действия при страдательном причастии может выражаться генитивом (так называемый genitivus auctoris). Генитив субъекта засвидетельствован в Ведах, авестийском и тохарском языках, а также иногда в греческом, латинском и германских языках. С другой стороны, в санскрите и славянских языках преобладает инструменталис, в греческом языке Гомера — датив, а в более позднем греческом и германских языках — различные предложные конструкции7. В новейших исследованиях по индоевропеистике генитив склонны считать чрезвычайно архаичным средством выражения субъекта (ср. Haudry 1977: 408; Schmalstieg 6 Такой пассив характерен и для других языковых семей и с точки зрения типологии считается базовым, см. Keenan (1986: 247 сл.; 263). 7 Подробнее о выражении субъекта пассивной конструкции в индоевропейских языках см. Schwyzer (1943); Schmidt (1963); Jamison (1979; 1981); Luraghi (1986). LIETUVIŲ KALBOS PASYVO RAIDOS BRUOŽAI | 17 1980: 176–178; 1995), а его следы заметны и в славянских предложных конструкциях, например, otъ + GEN. (ср. 3.14). Тем не менее ни в одном из индоевропейских языков субъектный генитив не закрепился так прочно, как в литовском языке. 2.6. Данные литовского языка особенно значимы тем, что убедительно показывают связь субъектного генитива в пассивной конструкции с другими случаями древнего употребления этого падежа. Как известно, личные и некоторые другие местоимения литовского языка имеют две формы родительного падежа единственного числа: несобственные: manęs, tavęs, savęs, ko, kažko, nieko и притяжательные: mano, tavo, savo, kieno, kažkieno, niekieno (Žulys 1969; Ambrazas, ред. 1997a: 261–262; Rosinas 1988: 23–24; 169–170). Употребление этих форм четко разграничено: когда местоимение имеет объектное значение, выбирается несобственная форма, а когда оно обозначает принадлежность или отнесенность к определенному лицу — притяжательная форма (за исключением редких случаев, см. Žulys 1969: 170–171). В литовских конструкциях с причастиями на *-to и *-mo употребляются только притяжательные формы родительного падежа местоимений, например: Tę mano visi takai išvaikščioti Vš; Katrie mano bus suprašyti, tie bus svečių suole pasodyti LBr 275; Žiurek, tavo didelės kojinės nusipirktos Rm; Apsivilkau savo megztu megztiniu Ktk. Несобственные (объектные) формы личных местоимений (*manęs išvaikščioti, *manęs suprašyti, *tavęs nusipirktos) в таких случаях совершенно невозможны. Это показывает, что генитив деятеля (genitivus auctoris) связан с посессивным генитивом (ср. Fraenkel 1928: 95–96) и позволяет включить его в группу адноминальных генитивных конструкций (см. 3.12). 2.7. В некоторых случаях субъектный генитив мог непосредственно развиться из посессивного. Эрнст Френкель (1921: 97; 1928: 95) усматривал посессивную природу генитива в случаях, когда он употребляется с субстантивированными страдательными причастиями, например: pašlovinti tėvo mano, jos mylėtasis, jo mylimąją, или с сочетанием существительного и причастия, например: mano išrinktasis broleli! Don LG 74. Предложения, в которых генитив рядом со страдательным причастием соотносится с сочетанием существительного и причастия, встречаются в различных диалектах. Например, в предложении Mūsų valgomi burokai tai jau visai sušalo Plm генитив mūsų обозначает всё именное сочетание valgomi burokai. В высказываниях такого типа генитив в результате реанализа мог непосредственно связываться со страдательным причастием как выражение субъекта действия, которое оно обозначает, ср.: Visą audeklą išščupinėju ir neradau tavo įkištos adatos Kp (см. также Ambrazas 1990: 197). Сходным образом субъектный генитив в соответствующих адноминальных конструкциях латышского языка объясняет Axel Holvoet (1994: 132): более раннее значение высказывания mātes adīti cimdi было «материны {вязанные перчатки}», позднее — «{связанные матерью} перчатки», то есть «перчатки, которые связала мать». Связь субъектного генитива с посессивным подтверждается также тем обстоятельством, что в латышских пассивных конструкциях субъект действия обозначают притяжательные местоимения, согласованные с определяемыми существительными, например: dziesmas manas padziedātas, nava manas darinātas «букв.: песни мои спетые, не мои сочиненные» (Gāters 1993: 220). Субъектное (агентивное) значение этих притяжательных местоимений можно объяснить исходя из предположения, 18 | VYTAUTAS AMBRAZAS что они здесь заменили ранее употреблявшиеся формы генитива, соответствующие посессивному генитиву литовского языка и изредка встречающиеся в латышских диалектах8. 2.8. Генитив в адноминальных конструкциях с пассивными причастиями, особенно настоящего времени, мог аналогичным образом получать и объектное значение, например: табачная тёрка LEX 70, скребок для стога (для покрытия крыши) ŠTS, чан для приготовления пива JNŠ, ср. tes mums sakamassissi Szodis MT BĮ XV, цветами искомый Szwinnas (ein Bleywurf) MŽ, 8); реже — с причастиями прошедшего времени (*-to): колёса для перевозки навоза PN. Такое употребление засвидетельствовано и в латышском языке, ср.: līnu plūcams (raujams) laiks MEII 405 ‘пора, когда выдёргивают лён’, zivju duramais zēberklis MEIV 800 ‘острога для прокалывания рыбы’; līka vesti kumelīni BW 27495 ‘лошади для перевозки покойника’ (см. также Ambrazas 1990: 84–85, 92). Эти конструкции, как и упомянутые субъектные, объясняются перегруппировкой синтаксических связей (реанализом): генитив, ранее относившийся к определяемому существительному (самостоятельно или вместе с причастием-прилагательным), был переосмыслен как объект действия причастия. Так, avelių {kerpamos žirklės} → {avelių kerpamos} žirklės, ср. avelių žirklės и kerpamos žirklės, а также лат. mutes {mazgājamais ūdens} → {mutes mazgājamais} ūdens ‘вода для умывания рта’, ср. mutes ūdens ‘вода для рта’ (MEIV 405). Объектный генитив, как и субъектный, здесь связывается с причастиями подобно тому, как издревле связывался с отглагольными абстрактными существительными, ср. avelių kirpimas ‘стрижка овец’ и avelių bliovimas ‘блеяние овец’ (см. 3.11). В некоторых случаях объектный генитив с пассивными причастиями мог употребляться вместо аккузатива и по аналогии с пассивными конструкциями с субъектным генитивом: Летит / бежит, словно с разбитой головой KRTN, LKV, MC; Мечется, словно с выбитыми зубами DAUKD 168. 2.9. Субъектный генитив (как и объектный) с пассивными причастиями чаще всего встречается в сочетаниях, выполняющих атрибутивную или аппозитивную функцию. Это отмечено и в латышском языке (Porīte 1955: 153–154; Gāters 1993: 295–296). Однако сочетания пассивных причастий с субъектным генитивом могут выступать и в роли сказуемого, ср.: Купленным братцами (колечком) я не буду радоваться NIEM 7 – Если колечко куплено парнем, оно опустится на дно LTR; Здесь мой построенный сарай VRN – Наш гумно ещё дедом построено DGLŠ; Зятем ругаемый, иди через дверь, сыном ругаемый, лезь на печь AN – Баба всеми была ругаема PN. Подобные сочетания в латышском языке также выступают в роли сказуемого, например: laužu pelta tā meitiņa ‘žmonių peikta ta mergina’ (Mūlenbachs 1928: 209); ābelīte vēja lauzta ‘obelaitė vėjo laužta’ (Gāters 1993: 295). Tas šķūnis vēl tēva taisīts ‘ta daržinė dar tėvo statyta’ (Holvoet 1997: 125). 8 О возможности балтийского происхождения форм посессивного генитива *menā, *tevā, *sevā см. Rosinas (1988: 167–173; 1995: 26); Schmalstieg (1997: 119–120); о возможной связи этих форм с посессивными генитивами индо-иранских языков см. Euler (1998: 75). Противоположную точку зрения — о формировании форм посессивного генитива в более позднее время — см. Holvoet (1995: 177); Petit (1999: 215–225) с лит. LIETUVIŲ KALBOS PASYVO RAIDOS BRUOŽAI | 19 На основе таких сочетаний мог сформироваться трёхчленный пассив, засвидетельствованный в западных диалектах литовского языка, например: Не скажете ли вы, что и эти (цветы) посажены вами? Klm; Если бы он был так всеми любим, как ты говоришь Jablonskis (1957: 319); Кажется, я ещё больше притесняем вами самими Žem 350; Ксёндз был избит цыганом PL9. Тем не менее и в этих диалектах трёхчленный пассив с согласуемыми пассивными причастиями встречается значительно реже, чем двучленный. Его примеры попадаются и в письменных памятниках XVI–XVII вв., отражающих особенности западноаукштайтских и жемайтских диалектов: в бедственный день мы погружаемся в грехи и мерзости: иногда — дьявола, иногда — злого человека, иногда — собственного тела BP... II 5318–21; человек... становится пищей для червей BP II 51116; что нам, как Богом предназначенным, надлежит делать BP II 9715; И проснувшись, пошёл в объятия Авраама, несомый ангелами BP II 1916–8 (и был отнесён ангелами LB Lk 16,22); но вам надлежит быть побеждёнными всеми врагами BrB III Moz 26,17 (и будете поражены перед врагами вашими LB). 2.10. В пассивных конструкциях с некоторыми пассивными причастиями (особенно глаголов восприятия) субъект действия может обозначаться дательным падежом, например: Тебе знакомо такое имя? Smn; Там ты будешь всем виден Žg; Мужчине мало доступны сугубо женские занятия JABL (LKŽV 391); Никому не понятная вещь IGN. Дательный падеж с пассивными причастиями употребляется таким образом уже в старых письменных памятниках, например: Часть мира видима глазам 3SD 226–227; szinom umus ira MŽ 10616 (So ist euch als Christen unerboren MCh 168–169); kas iem nūg Adama priegimta ira MŽ 1047 (was jm von Adam angeborn ist MCh 166); tas pats Pasauintinis buwa paszytams Wiriausemkungui VEE 1942 (lünger / der dem Hohenpriester bekand war LB Jn 18,15) (см. также Fraenkel 1928: 126). Такой субъектный дательный отличается от генитива тем, что обозначает лицо или предмет, по отношению к которому оценивается или описывается состояние (ср. «польза чего-либо, происходящего с кем-либо» Jablonskis 1957: 599). В этом отношении он близок дательному, употребляемому с согласуемыми прилагательными и прилагательными среднего рода, ср. мне ясно / ясно, всем важны / важно и т. п. С глагольными прилагательными, обозначающими пригодность, возможность или необходимость, например: tinkamas, galimas, reikamas, как и с формами необходимости, имеющими суффикс -tinas, -a, употребляется только дательный падеж. В конструкциях с пассивными причастиями глаголов восприятия также ощущается модальный оттенок возможности или необходимости. Он характерен и для большинства латышских причастий *-mo, связанных с дательным падежом, ср. Sila zeme man arama BW 5220 ‘лесную землю мне можно (= нужно) пахать’; kas man bija 9Больше примеров см. Jablonskis (1957: 312–318; 586–588); Ulvydas, ред. (1971: 162–167); из литературного языка — Slizienė (1974). 20 | VYTAUTAS AMBRAZAS nerėzdama BW 95,1 «что было мне невидимо» (Endzelīns 1951: §429; Gāters 1993: 125). Возможно, основанием для такого употребления послужило характерное для современных языков значение цели и назначения (ср. Brugmann 1911: 558–559). В остальных случаях дательный субъекта в литовском языке получил более широкое распространение и не конкурирует с обычным родительным субъекта. 2.11. Значения деятеля (агенса) и средства действия (инструмента) иногда связаны между собой. Поэтому явления (обычно природные), вызывающие определённые состояния, в конструкциях со страдательными причастиями могут обозначаться как родительным, так и творительным падежом, ср. земля покрыта снегом / снега; город окружён горами / гор и т. п. (см. Senn 1966: 427–428; Paulauskienė 1979: 99; Schmalstieg 1987: 182–183; Sawicki 1991; Šukys 1998: 230–231). В некоторых языках (индоиранских, славянских, ср. 2.5) творительный падеж со значением орудия обобщился как падеж агенса в пассивной конструкции, однако в литовском языке эта тенденция не закрепилась и заметна только в случаях метафорического употребления, например: Пока добрались домой, все лошади и карета были облеплены голубями SL 156 (LKŽXVII 66). Изредка такие конструкции встречаются в старых письменных памятниках, например: Nęsa kurie Dwasse Diewa yra wedami VEE 96, Denn welche der geist Gottes treibt Rom 8,14); szidu wiresniss mestas daugiu tukschstancziu smanių apsestas ira WP 9835–36 Впрочем, творительный падеж средства действия употребляется со страдательными причастиями в тех случаях, когда он может сочетаться также с соответствующими действительными причастиями или личными формами действительного залога. 2.12. Помимо беспредложного родительного, в старых письменных памятниках субъект действия выражается также конструкцией nuog(i) + GEN., например: Лютер был рукоположён епископом DP 20436–37 (Лютер был рукоположён епископом3W 21247); А себя считаю как бы судимым вами VEE 55–6 (чтобы я был судим вами LB I Кор 4,3); чтобы его считали верным и чтобы он был любим SPI 22326 (и чтобы он был любим им); я был искушаем врагом — я был искушаем неприятелем SPI 24–25; ребёнок священником должен быть использован WP 46a14; чтобы оживотворены были Святым Духом MT 203a16–17 (оживотворены Святым Духом); когда нас судят, Господь нас наказывает MT 13520–21 (Когда нас судят, Господь нас наказывает). Такие предложные конструкции в старых письменных памятниках распространились под влиянием польского и немецкого языков; особенно часто они встречаются в текстах авторов из Восточной Литвы (Palionis 1967: 179–180). Однако у них есть определённое основание и в самом литовском языке. Предлог nuo + GEN. в других случаях обозначает источник действия, например: от кого получил письмо? PG; получил подарки от сына KtK; слышал от других KtK. К родительному субъекта близко и значение посредничества, например: послан ангел Гавриил от Бога WP 1157–8, ср.: Есть присланные подарочки от молодого парня JD 481; LIETUVIŲ KALBOS PASYVO RAIDOS BRUOŽAI 21 отсюда уже лишь один шаг до таких высказываний, как Чтобы когда-либо и не было сказано от Бога, тот же стих WP 491–3. Сходным образом связаны с обозначением деятеля и значение источника действия, ср.: от Бога рожден есть VEE 12,19 (Jn 1,13) – von Gott geboren sind ir essi gimditas / от Девы Марии Mž 747–8 (ср. также Fraenkel 1929: 110). Конструкции с nuo + GEN., обозначающие субъект действия страдательного причастия, встречаются в диалектах и фольклоре, например: būsi pagerbta nuo žmonių Ktk; Gal būt, čia bus žmogus nutrenktas nū perkūno KRg; mergelė ant lentelės, nuo brolių seserėlių šilkeliais apredyta LTR (Auk); čia tu gyvensi nuo vyro mylėta KlvD и т. п. (Ulyvdas, ред. 1971: 601; LKŽVIII 902; ср. также: pasilik, kaip tau nuo Dievo paskirta! DonAG 37). Соответствующие конструкции в латышском языке также связаны с употреблением nuo + GEN. для обозначения источника действия, ср.: piedzimu... no večiem ļautiniem BW 3002 «родился... от старых человечков» и Žēli raud sērdienīte no bajāra (вариант — GEN. без предлога: bajāriņa) bildināma BW 5117 «горько плачет сиротка, сватаемая боярином (боярышком)» (Endzelīns 1951: § 542; 1971: 435–436; Gāters 1993: 297). Поэтому возможно, что немецкие конструкции с von и польские с od способствовали также заметной в других случаях в литовском и латышском языках тенденции усиливать значение генитива с помощью предлога (ср. Fraenkel 1928: 96; 1929: 112–113; Gāters 1993: 296–297; Schmalstieg 1999: 24–25). 2.12. Трёхчленный пассив с согласуемыми причастиями мужского и женского рода и генитивом субъекта наиболее характерен для литературного письменного языка. Здесь на его выбор влияют актуальное членение предложения, стремление выдвинуть на первое место объект действия, одновременно указывая и его исполнителя, связи предложения с предшествующим контекстом и другие потребности формирования связного текста. Роль этих факторов становится очевидной потому, что трёхчленными пассивными конструкциями описывается та же ситуация, что и соответствующими активными конструкциями. Этим трёхчленный пассив отличается от двучленного, которому свойственна функция устранения субъекта и значительно более широкая сфера употребления. 3. ПАССИВ С НЕИЗМЕНЯЕМЫМИ ПО РОДУ ПРИЧАСТИЯМИ 3.1. Пассивные конструкции с причастиями среднего рода на суффиксы *-to и *-mo, ареал распространения которых охватывает большинство аукштайтских говоров10, заметно отличаются по употреблению родительного падежа субъекта от рассмотренных конструкций с согласуемыми причастиями. Родительный падеж субъекта- 10 Картографическую схему этих конструкций по данным картотеки Атласа литовского языка см. Ambrazas (1977: 37). 22 | VYTAUTAS AMBRAZAS ительный падеж в них частотен и обычен, а сами конструкции во многих случаях имеют своеобразные модальные оттенки. Родительный падеж субъекта особенно часто сочетается с НЕПЕРЕХОДНЫМИ причастиями среднего рода. Лиц, обозначающих деятелей или носителей состояния, выражают посессивные формы местоимений в родительном падеже (a), другие местоимения (b), существительные (c): (a) Здесь пасётся моё стадо, а не твоё Sb; Кто здесь жил? PL; Мною много прислужено Kpč; Наверное, и я здесь натоптал RdN; Ты рано встал Rk; (b) И им поехалось на рынок Ktk; Здесь ими было съедено JN; Сколько же мы там набегались? Ds; Говорят, ими украдено DGL; (c) По той берёзовой рощице отец ходил за грибами JNš; Где сестричка ездила, рутой посыпано, братишки рядом ездили верхом ALVT; Вокруг огонька молодёжь плясала BSO 111. С переходными причастиями среднего рода также сочетаются родительные падежи существительных, обозначающих животных (d) или неодушевлённые предметы (e): (d) Не видел, чтобы куры сидели в горохе VŽnS; Корова зашла в хлев VRN; Здесь бегала собака PRN, VLK, ŠLČ, Rk; Видно и понятно: тут заяц плясал DRSK; Здесь заяц лежал, здесь лиса копала VLK; Перекусив у кота, пришли домой Ds; (e) Земля высыхает и высыхает Ds; Видно, что в лесах здесь спали BARANAŠ 213; Поросёнок разинул рот, изо рта даже кровь пошла Klt; Туда домой ездили Ob; Здесь был дом Jablonskis (1957: 466); Всё имущество исчезло, и остались лишь булочки, которые он дал нищему BM 40 (LKŽVII 497)¹¹. 3.2. Родительный падеж, обозначающий субъект состояния, очень часто употребляется с причастиями среднего рода глагола būti «быть»: Здесь, вероятно, есть и грибов Kp; По ту сторону есть хорошие пастбища JNš; Зашли сваты внутрь, оглядываются — здесь, оказывается, две девушки Ds; А там чьё было? DBG; Он был и ушёл SLM; В Жирмю есть дети SKP; Раньше там было много грибов MLT. Когда причастие пассива глагола būti, связанное с родительным падежом, выполняет функцию связки, именная часть сказуемого также получает согласованную форму родительного падежа, например: Он всё ещё жив BM 18; Все говорили: хороший человек, а он, оказывается, последний GMŽ; Ночью было очень ветрено Ob. Причастие būta, связанное с родительным падежом субъекта, выполняет функцию вспомогательного глагола, когда употребляется с другим причастием среднего рода: 11 Taigi taisytinas Masayoshi Shibatani (1998: 123–124) aiškinimas, jog lietuvių kalbos beasmenis pasyvas (t. y. pasyvas su bevardės giminės neveikiamaisiais dalyviais) esąs daromas tik su žmones reiškiančiais protagonistais (subjektais), o gyvūnus bei daiktus reiškiančios jų formos čia esančios „negramatiškos“. Iš tikrųjų jos yra tik retesnės. LIETUVIŲ KALBOS PASYVO RAIDOS BRUOŽAI | 23 Мы уже успели прилечь, когда он пришёл Kp; Я уже задремал, видишь ли MlT; Он уже успел ягод налететь Brž; Он уже успел уйти ALz, ALN, Mlt, Vlkv и др.; Анелютис уже успела прийти Vžns. В качестве вспомогательного глагола с причастиями среднего рода выступают также личные формы глагола быть, ср.: Здесь, видимо, когда-то жили люди Sk; Зайцы ведь разбежались к яблоням Vkš; А журавли там сидели Sb; Не нашёл, он уже ушёл ALN; Я немного пропал, а он тогда уже был Ss; Я двадцать лет прослужил Žd; Мы уже уедем Ds; Не ходите, он уже уедет Kp. 3.3. Гораздо реже генитив субъекта сочетается с ТРАНЗИТИВНЫМИ (объектными) пассивными причастиями среднего рода. В таких случаях мы имеем трёхчленные пассивные конструкции, в которых объект действия выражен номинативом: Mat ir jų laikoma arklys Jablonskis (1957: 587); Vaikų buvo kėpama bulvės Ds; Mūs čia trys eilės apvažiuota VLk; Jos mokėta rublis Ktk; Jo dar nušpirkta arkliukas Vs (LKT 381); Aš eisiu: tę kilpinis mano pastatyta Pš; Jo ir grūzta padaryta, ir vištukai atpudyta Rdm; Jos jaunos turėta geras balsas Mrc; Mūsų svetelių kiaulės ganyta PRNG; Šitas sodas tai mano sodinta Dkk (plg.: Anos (obel ys) gi mano rankom sodintos AD). Как и в конструкциях с интранзитивными формами, транзитивное причастие среднего рода на *-to может иметь вспомогательный глагол (обычно в прошедшем или будущем времени): У меня был поставлен такой пень Ob; У меня обычно всё было сделано, обметено, сварено, вымыто Rg; У них здесь было посеяно зерно Prn; Эта лошадь будет у него украдена и продана Kp. 3.4. Конструкции с причастиями среднего рода транзитивных и интранзитивных глаголов семантически близки тем, что в обоих случаях выражается состояние, возникающее вследствие обобщённого действия (с причастиями настоящего времени) или действия, совершённого ранее (с причастиями прошедшего времени). Конструкции с транзитивными и интранзитивными причастиями нередко употребляются в одном и том же предложении, например: Посидели у пня, развели огонь и пошли дальше PšL; Ночью пришли воры, амбар взломали, в телегу всё сложили и уехали Jablonskis (1957: 310); Полетели из дубка птички, свернулась шейка (ibid.). Конструкции с пассивными причастиями среднего рода не употребляются для обозначения конкретного действия, происходящего в настоящем или имевшего место в прошлом. Например, предложение Человеком было посеяно рожь AUK обозначает состояние дел, замеченное говорящим, и отличается этим от предложения Человек посеял рожь, обозначающего действие, совершившееся в прошлом. Констатация состояния составляет смысловое ядро предложений с формами среднего рода. 24 | VYTAUTAS AMBRAZAS 3.5. Состояние, выражаемое страдательными причастиями среднего рода, может быть совершенно безличным, не соотнесённым ни с каким субъектом или объектом, например: Так уж принято JNšk; Žū – уже и здесь пашут Kp; Здесь совсем не было дождя Imb; За ночь немного припорошило снегом GrŽ (ср.: Свежий снег немного припорошил Slk); Раньше в то время уже бывало скошено TrG; Приходилось ехать далеко, в города, привозить соль BTG; Пойдёшь — и будет отбыто MŽs. Такие конструкции широко употребляются с древнейших письменных памятников независимо от влияния иноязычных источников, например: kalbama ira BrB IV Moz 21,14 – spricht man LB (buwa BP₁₆₉₁₈); žinoma ira SP₁₁₃₇₁₁, 145₅, 159₆; buwa prisch ios karaughema BrB TEIS 5,20 – ward wider sie gestritten LB; liepta iür nuimte... rubus SP₁₁₇₀₁₀; bus kalbeta Czebuwims BrB IV Moz 14,14 – man wird sagen zu den einwonern LB; Tüieg budu tur... darjta buti BrB II Moz 21,31 – Desselben gleichen sol man... handeln LB (см. подробнее Ambrazas 1990: 198). Балтийский характер безличных конструкций с причастиями среднего рода подтверждают данные прусского языка, ср.: bhe kai stesmu nimassi kittawidin pogalbton būt III 115₂₄–₂₅ – vnnd das jhm nicht anders geholffen werden möge «и что ему иначе помочь нельзя»; Beggi titet stalli peisāton III 105₂₁ – Denn also stehet geschrieben (ср. kaip knigase ira parašita SP₁₁₇₂₃). О том, что в латышском языке соответствующие конструкции также употреблялись до исчезновения среднего рода, свидетельствуют такие их остатки в диалектах, как jau diezgan gulēta «уже достаточно поспано» (Dzintars, Ozola 2000: 78), а также предложения, в которых средний род причастий заменён мужским, но сам тип и значение безличной конструкции сохранены, ср.: pie visiem jau bij būts ME₁ 359 «у всех уже побывали»; jau diezgan strādāts «уже достаточно поработано» (Endzelīns 1951: 984; Mülenbachs 1928: 156, 192); (подробнее Ambrazas 1990: 199). Подобным образом в некоторых литовских жемайтских говорах средний род был заменён женским, ср.: Как велено, так и работай Als; однако в некоторых говорах он заменялся и мужским родом, как в латышском языке, например: Ну, говорит, это мне конец (усадьба горит) Trk (Girdzinas 1998). Соответствия в других родственных языках ясно показывают, что употребление безличных форм среднего рода причастий (соответственно, отглагольных прилагательных) является наследием далёкой индоевропейской древности (ср. древнецерковнослав. vъzęto bǫdetъ ASSEM Лк 8,18 – ἀφθήσεται «будет взято», řečeno estъ MAR Лк 4,12 – εἴρηται «сказано», лат. dictum est «сказано», itum est «пройдено», pugnatum est «сражались» и т. п.), ср. Brugmann (1925: 36–41); Hartmann (1954: 127–138; 166–170); Janke (1960: 58–62); Chodova (1980: 230–233). К индоевропейскому наследию относятся и двухчленные конструкции, в которых формы среднего рода отглагольных прилагательных (соответственно, причастий) соотносятся с именительным падежом, обозначающим пациенс действия (рожь сеют / посеяна). Они также имеют выразительные соответствия в родственных языках и по своей структуре отвечают номинальным предложениям древнего типа (молоко полезно, пиво вкусно и т. п., см. Ambrazas 1979: 200–202; 1990: 200–204). LIETUVIŲ KALBOS PASYVO RAIDOS BRUOŽAI | 25 3.6. Употребление субъектного генитива с причастиями страдательного залога среднего рода объясняется по-разному. Williamas Mathewsas (1955) ir Pavelas Trostas (1960) laikė beasmenes konstrukcijas su bevardės giminės neveikiamaisiais dalyviais pirminėmis, seniausiomis, o subjekto genityvą – jų vėlesniu išplėtimu. Dėl bevardės giminės formoms būdingos beasmenės reikšmės dalyviu žymimo veiksmo subjektas čia negalėjęs būti nusakytas veiksnio nominatyvu, tad lietuvių kalboje jis gavęs genityvo, rusų kalbos tarmėse – genityvo su prielinksniu formą. Taip atsiradusi konstrukcija, panaši į ergatyvines, susiformavusias indoiranėnų kalbose vėlesniais jų raidos laikais (Matthews 1955: 367–371). Panašiai ir Kari Liukonenas (1995) manė, kad subjekto genityvas čia galėjęs išplisti dėl konstrukcijos „antrinės personifikacijos“, kaip plinta nominatyvas prie beasmenio pasyvo formų suomių šnekamojoje kalboje. Tačiau tokios suomių kalbos konstrukcijos yra naujos, ryškiai skiriasi savo sandara ir įžiūrėti jų bendrą kilmę sunku (Christen 1998). Jūris Maranas (1973) ir Letas Palmaitis (1977: 116–117) subjekto genityvą, siejamą su bevardės giminės neveikiamaisiais dalyviais, jau tiesiogiai kildino iš ergatyvo, o objekto nominatyvą – iš absoliutyvo ir manė, kad ta konstrukcija yra ankstesnio indoeuropiečių sakinio sandaros tipo liekana. 3.7. Гипотезу о связи субъектного генитива с эргативом наиболее подробно разработал William R. Schmalstieg12. Генитив в конструкциях с переходными причастиями среднего рода он считает архаизмом, унаследованным с тех времён, когда структура праиндоевропейского языка была полусплит-эргативной, то есть эргативной в предложениях с формами прошедшего времени и аккузативной — с формами настоящего времени (так называемая split ergativity). Субъектный генитив здесь якобы произошёл от эргатива, обозначавшего агента, а причастие среднего рода прошедшего времени — от личной формы прошедшего времени с *-to, соответствующей 3-му лицу единственного числа медиального залога в древнеиндийском и греческом языках (др.-инд. ákṛta ‘сделал’, гр. ἐγένετο ‘случилось’ и т. п.).13 С другой стороны, предложения с настоящим временем строились по аккузативной модели. Позднее структура аккузативного типа закрепилась и в предложениях с прошедшим временем. Тогда в трёхчленных конструкциях древний эргатив был переосмыслен как генитив деятеля в пассивном предложении (genitivus auctoris), а абсолютив — как именительный падеж объекта. Таким образом, агентивное (обозначающее деятеля) значение генитива считается первичным, унаследованным. Согласно этой гипотезе, непосредственно от эргатива производятся только конструкции с генитивом и переходными причастиями *-to, тогда как конструкции с причастиями *-mo считаются новыми, образованными по аналогии. Также предполагается, что новыми являются и конструкции среднего рода с генитивом и непереходными причастиями *-to, не укладывающиеся в реконструируемую эргативную модель (в двучленных предложениях эргативного типа следовало бы ожидать абсолютив, соответственно именительный падеж). Предполагается, что в двучленных предложениях с непереходными причастиями генитив заменил именительный падеж по образцу трёхчленных конструкций, то есть tėvo gulėta < *tėvas gulėta по образцу tėvo sėta rugiai. Это трудно доказать, поскольку предложений с субъектным 12 Первоначальную версию этой гипотезы см. в Schmalstieg (1976; 1978; 1980: 177). Впоследствии она была уточнена, детализирована и развита в более поздних работах (1982; 1985; 1987: 34–39, 128–142; 185–192; 1994; 1995; 1999 и др.). 13 О связи суффикса страдательных причастий *-to с 3-м лицом медиального залога см. Hirt (1928: 102); Watkins (1969: 113–114). 26 VYTAUTAS AMBRAZAS именительным падежом и непереходными причастиями среднего рода *-to (такими, как *tėvas gulėta) не засвидетельствованы14. Между тем конструкции с субъектным генитивом и причастиями среднего рода *‑mo и *‑to по своей структуре соответствуют пассиву, характерному для языков аккузативного типа (ср. Ambrazas 1990: 210–211). Выводя субъектный генитив в конструкциях с непереходными страдательными причастиями среднего рода из именительного падежа, опираются на предположение, что предложения с формами переходных и непереходных глаголов когда-то имели различную структуру (согласно реконструируемой модели эргативного типа). Однако противопоставление переходности и непереходности в индоевропейских языках, вероятно, не является первичным. Оно развилось в ходе истории отдельных групп языков, и данные как литовского, так и других родственных языков позволяют проследить его постепенное усиление. С этим согласен и Schmalstieg, утверждая, что индоевропейские глаголы и причастия некогда были по существу непереходными (1982: 121; 1994: 13; 1999: 29). Если это так, то не должно было существовать и принципиального различия между конструкциями с причастиями среднего рода переходных и непереходных глаголов, такими как tėvo ariama / árta и tėvo gyvenama / gyventa, то есть в обоих случаях генитив мог присоединяться к причастию среднего рода подобно тому, как это происходит в современных аукштайтских говорах. 3.8. Иначе объясняет субъектный генитив с причастиями страдательного залога среднего рода Axel Holvoet (1994; 1995). Исходя из посессивной природы генитива, он считает его субъектное (агентивное) значение новым, возникшим при формировании пассива в отдельных балтийских языках15. Первичной и унаследованной была адноминальная посессивная конструкция с генитивом и согласуемым причастием, например: латыш. mātes {adīti cimdi} ‘мамины {вязаные перчатки}’, лит. tėvo {pastatyta troba}. Когда в результате реанализа, произошедшего отдельно в литовском и латышском языках, генитив стал осмысляться как падеж деятеля, например, лит. troba (buvo) tėvo pastatyta, он был перенесён в безличные пассивные конструкции литовского языка с формами причастий среднего рода16. Предполагается, что аналогичным образом генитив мог быть связан и с причастиями непереходных глаголов, то есть по образцу Vagies eitas kelias могли быть образованы *Šis kelias vagies eitas и *Šis kelias vagies eita, а позднее конструкция последнего типа была заменена безличной: Šiuo keliu vagies eita (Holvoet 1995: 80). Эта интерпретация также сталкивается с серьёзными трудностями. Против переноса субъектного генитива из трёхчленных пассивных конструкций с согласуемыми страдательными причастиями в конструкции с формами среднего рода прежде всего говорит то, что последние употребляются в той области литовских диалектов, для которой согласуемые пассивные конструкции вообще не характерны. Кроме того, трёхчленные согласуемые пассивные конструкции сравнительно новы и встречаются гораздо реже, чем конструкции с несогласуемыми причастиями среднего рода и субъектным генитивом. 14 Предложения с согласуемыми отглагольными прилагательными суффикса *-to, образованными от непереходных глаголов, например: Oras šiltas/šaltas (их упоминает Schmalstieg 1999: 28–29), строятся по обычной модели адъективных предложений (ср.: Oras geras; Aš esu sveikas), тогда как формы среднего рода šilta, šálta могут соотноситься только с субъектным генитивом, например: jū ten visą naktį šála (высказывание *jie šálta невозможно). 15 Ср.: «Я предполагаю, что пассивная конструкция с агентивным дополнением возникла из конструкций с посессивными адноминальными генитивами лишь в ходе отдельного развития литовского языка» (Holvoet 1995: 181); см. также Holvoet (2001), где приводятся дополнительные аргументы. 16 Ср. «На этом этапе genetivus auctoris мог также переноситься в безличные пассивные конструкции без указания деятеля, которые (как и в латышском языке) развились независимо» (Holvoet 1995: 178). LIETUVIŲ KALBOS PASYVO RAIDOS BRUOŽAI | 27 3.9. Пассив с согласуемыми и несогласуемыми (среднего рода) причастиями, по-видимому, сформировался во время самостоятельного развития балтийских языков17. На это указывают многие обстоятельства, в том числе различия во вспомогательном глаголе (лит. būti, латыш. tikt, tapt, kļūt), рудиментарный характер выражения агенса в латышском языке, разные формы рода страдательных причастий в диалектах литовского языка. Однако из этого ещё не следует вывод, что в конструкциях с причастиями среднего рода унаследовано только посессивное значение генитива. Здесь уместно обратить внимание на особую функцию причастий среднего рода. После исчезновения среднего рода у существительных причастия среднего рода никогда не выступают определениями при существительных. Поэтому субъектный генитив, связанный с ними, трудно было бы объяснить реанализом посессивной конструкции. В предложении страдательные причастия среднего рода, как и прилагательные, чаще всего выступают именной частью сказуемого, но могут быть также подлежащим или дополнением, то есть имеют функции, свойственные существительным, например: Šukta nedarūta Sb; jie rado šauniai, daug išvogta SCHG 319, ср. Esu jau ir šilta ir šalta matęs и т. п. (Jablonskis 1957: 205–206; Fraenkel 1921: 35–36; Valeckienė 1984: 98–99). К глагольным существительным близко и обобщённое значение состояния у страдательных причастий среднего рода (ср. Ulvydas, ред. 1965: 526; 1976: 374; Ambrazas, ред. 1997a: 169). В силу этой функциональной и семантической близости формы среднего рода страдательных причастий и глагольные существительные могут употребляться в одних и тех же контекстах, ср.: Čia dar pernai buvo ganoma / ganiava, ganyklos; nebus jums atleista / atleidimo. О том, что семантическая близость этих форм ощущалась уже в древнелитовском языке, свидетельствуют примеры, в которых оригинальные глагольные существительные переведены причастиями среднего рода, ср.: nei arta nei dagūta (pjauta) nebus BrB I Moz 45,6 – kein pflügen noch kein erndten sein wird LB; wis kas... uszkeikta ira IV Moz 18,14 – Alles verbannete. Подобным образом и причастие среднего рода прусского языка billīton независимо от оригинала употребляется в значении существительного ‘то, что сказано; изречение’, ср. ka ast sta billīton? – was ist das? III 278. Близость причастий (и прилагательных) среднего рода к глагольным существительным, особенно к отглагольным абстрактным существительным, имеет глубокие исторические корни18 и отмечена во многих родственных языках. Ведийские причастия среднего рода с суффиксом *-to очень широко употреблялись как отглагольные абстрактные существительные, например: jātám ‘рождение’, jīvitam ‘жизнь’, mṛtam ‘смерть’, yātám ‘хождение, езда’, gītám ‘пение, песня’ (Wackernagel, Debrunner 1954: 585–586), а также причастия среднего рода латинского языка на -tum, например: factum ‘сделанное, дело’, dictum ‘сказанное, высказывание’, inventum ‘изобретённое, изобретение’, propositum ‘намерение’ и т. п. (Kühner 1912: 230–231). Богуслав Гавранек (1937: 111, 118) считал, что все причастия среднего рода славянских языков с *-to, *-no, имеющие значение безличного пассива, произошли от предикативно употреблявшихся существительных среднего рода (также Janke 1960: 57). Употребляемое в значении существительного литовское причастие среднего рода būta (ср. būta ir pramanyta) полностью соответствует русск. диал. byto и до сих пор имеет то же значение, что и др.-инд. 17 Plg. Ambrazas (1990: 191–197). Šiuo atžvilgiu autoriaus ir Holvoeto požiūriai sutampa, ir diskusija dėl tariamų bandymų nukelti pasyvą į baltų prokalbės laikus (Holvoet 1995: 176) neturi prasmės. 18 Ср.: «Общее понятие вещи связывается с нейтральным родом со времени праиндоевропейского языка» (Brugmann 1911: 658); см. также Pedersen (1907: 159); Lagercrantz (1933: 20–22). 28 | VYTAUTAS AMBRAZAS bhūtám ‘прошлое’, литовские sakýta, įsakýta, прусское billiton полностью соответствуют готскому aibano ‘то, что сказано’ (usfullnoda bata gibano Mt 27,9 – ἐπληρώθη τὸ ῥηθὲν ‘исполнилось сказанное’), ср. также лат. iussum ‘приказ, то, что приказано’, cēnsum ‘оценка’ и т. п. Tipologiniu požiūriu svarbus Kari Liukkonenno (1993) pastebėjimas, kad ir vakarų finų kalbų veiksmažodiniai daiktavardžiai su priesaga -ma / -mä, pvz.: suom. elämä ‘gyvenimas’, kuolema ‘mirtis’, sanoma ‘žinia’, yra plačiai vartojami kaip neveikiamieji dalyviai ir savo funkcija atitinka rytinių baltų *-mo dalyvius. 3.10. Субъектный генитив в литовском языке связывается с причастиями среднего рода страдательного залога, имеющими значение существительного, точно так же, как и с другими глагольными существительными. В этом отношении словосочетания mano gyvenama / gyventa arba tėvo dirbama / dirbta сопоставимы с mano gyvenimas или tėvo darbas; выражение Ten mano gimta Šts означает примерно то же, что ‘там моя родина’; ср. также отрывок из современной прозы: Ką tai reiškia užgyventa? – O tą: ten gimei, ten mirei, ten vaikus užauginai, ten tavo ir užgyventa GRANGD. Замену именной генитивной конструкции синонимичной причастной конструкцией наблюдаем в исправлении Бреткунасом Библии: Persegnėtas bus tawa Pintinys ir tawa atliekama (вместо вычеркнутого atstankas) V Moz 28,6 – gesegnet wird sein dein korb vnd / dein vbriges LB. В латышском языке средний род причастий уже исчез, однако субъектный генитив может связываться с имеющей значение существительного формой мужского рода, например: Tēva dotu, mātes dotu (= devumu, dāvanu) to sasēju nastinā (Mühlenbachs 1928: 209) ‘tėvo dovana, motinos dovana, tą surišau į nešulėlį’ (plg. duots ‘das Gegebene, die Sache’ ME, 536). Такие сочетания субъектного генитива с причастиями среднего рода на *-to, употреблёнными в значении отглагольных абстрактных существительных, имеют прямые соответствия в Ведах (см. Wackernagel, Debrunner 1954: 586), ср. вед. māma yātám ‘моё хождение’ и лит. māno ēita. С литовским языком можно сопоставить и иранскую конструкцию сходного строения *mana kṛtam ‘сделанное мною; моя работа’¹⁹, ср. лит. māno kūrta. По словам Jamison (1981: 322–323), в Ведах субъектный генитив чаще всего употреблялся именно с причастиями, имеющими значение существительного. 3.11. Глагольные существительные, связанные с субъектным генитивом, как и страдательные причастия среднего рода, в литовском языке чаще всего образованы от непереходных глаголов, например: baisus jos verkimas VLKv; senų žmonių šnekta VN; pereis žuvų nerštas Jž (см. также Ulvydas, ред. 1976: 204–205); аналогично и в старых письменных памятниках: ischejimas ia WP 52¹³; atsiverimas ziemes, dangaus ³SD 390¹⁷–¹⁸; io kerschta kaip ugnis dega BPₙ 213₁₄ и т. д. С производными от переходных глаголов субъектный генитив встречается реже, ср.: motinos meilė, draugo kvietimas, mokytojo pagyrimas. Подобное наблюдается и в латышском языке, ср.: bēru raudāšana / raudas ‘детский плач / плачи’, acu Ši konstrukcija išsamiai nagrinėta daugelyje darbų, plg. Benveniste (1962: 52 tt.), Cardona (1970); Edel’man (1974); Haudry (1977: 409); Schmalstieg (1995: 19–20); Euler (1998: 75). LIETUVIŲ KALBOS PASYVO RAIDOS BRUOŽAI 29 redžėjums ‘akių regėjimas’ ir pan. (žr. Endzelīns 1951: § 400–401; Lepika 1954: 66–67; Ozols 1961: 183). Следует отметить, что с отглагольными существительными в литовском языке употребляются те же притяжательные формы местоимений, что и со страдательными причастиями, например: мой плач никому не завидовал KLM; это твое трение никуда не годится SLNT; какая тут у тебя печаль — плачешь без слез LDK. Между тем объектный генитив имеет непритяжательную форму, ср.: трение тебя, обнаружение тебя (LKŽXVI 1057); поиск / ожидание меня и т. д. Это показывает, что генитив, обозначающий субъект действия при отглагольных существительных, связан с посессивным генитивом так же, как и генитив, употребляемый со страдательными причастиями. 3.12. Историческая связь между субъектным и посессивным значениями адноминального генитива давно отмечена во многих индоевропейских языках (ср. Delbrück 1893: 342–352; Brugmann 1911: 599–604; Krahe 1972: 74)20, однако уже Brugmann (1911: 604) подчеркнул, что она еще не доказывает происхождения субъектного генитива при отглагольных существительных из посессивного. Более поздние исследования позволяют предположить, что субъектное значение является архаичным и послужило основой для объектного и других значений адноминального генитива21. По-видимому, субъектный и посессивный генитив при отглагольных существительных и причастиях входят в более широкую группу адноминальных конструкций, выражавших приписывание признака действия некоторому предмету или лицу. Унаследованное из глубокой древности и весьма продуктивное в литовском языке употребление субъектного генитива при отглагольных существительных должно было стать одним из факторов, способствовавших более широкому употреблению субъектного генитива также при страдательных причастиях среднего рода, близких отглагольным существительным по значению и функции. Поэтому понятно, почему в обоих случаях мы видим одни и те же притяжательные формы генитива местоимений. 3.13. Благоприятные условия для употребления субъектного генитива при страдательных причастиях среднего рода создало совпадение субъектного и партитивного значений генитива в предложениях, сказуемым которых служат глаголы, обозначающие наличие, существование (быть, жить) или изменение состояния (расти, вырастать и т. п.). В таких случаях генитив, обозначающий неопределенное количество, одновременно называет субъект состояния (пациенс); он зависит как от личных форм глагола, так и от страдательных причастий среднего рода, ср.: В нашем лесу еще есть / водятся дубы; Здесь недавно были / имелись грибы. Партитивное значение генитива очевидно из параллельного употребления действительных и страдательных причастий среднего рода, ср.: Сколько там ворон! PLš – Здесь, говорят, жуков Mž; Этой ночью были волки PLš – Было много черники KP. 20 Apie agento (resp. subjekto) genityvą posesoriaus reikšme plg. dar Keenan (1986: 264). 21 Plg. Benveniste (1962: 17–18) apie konstrukcijas lot. ludus pueri ‘vaiko žaidimas’, risus pueri ‘berniuko juokas’ kaip vėlesnių mos pueri ‘berniuko įprotis’, liber pueri ‘berniuko knyga’ pagrindą. Apie kai kur galimą objektinio genityvo kilmę iš subjektinio žr. dar Haudry (1977: 66). 30 | VYTAUTAS AMBRAZAS Генитив, обозначающий субъект состояния (пациенс), аналогичным образом связан с личными формами отрицательного глагола не быть и с действительными и страдательными причастиями среднего рода, ср.: Здесь нет / не было воды; Здесь, говорят, нет / не было воды; Здесь нет / не было воды. Уже отмечалось, что страдательные причастия среднего рода глагола быть (особенно причастие būta) очень часто употребляются с субъектным генитивом (см. 3.2). Пересечение обоих значений должно было способствовать закреплению субъектного генитива в конструкциях со страдательными причастиями среднего рода непереходных глаголов, обозначающими состояние. Партитивное значение генитива в литовском языке очень хорошо сохранилось, а употребление генитива при отрицании обобщилось и грамматикализовалось. 3.14. В литовском языке субъектный генитив при страдательных причастиях среднего рода употребляется шире, чем в других родственных языках, однако это отнюдь не свидетельствует о новизне самой конструкции. В латышском языке исчезновение среднего рода устранило условия для употребления субъектного генитива при страдательных причастиях среднего рода. Занявший их место именительный падеж единственного числа мужского рода сохранил лишь личное употребление, подобное употреблению именительного падежа единственного числа женского рода в некоторых жемайтских говорах литовского языка (ср. 3.5). Однако в латышских конструкциях с согласуемыми страдательными причастиями субъектный генитив сохранился до настоящего времени; ср. хотя бы следующие примеры из динской диалектной речи, приведенные Indanė (1986: 101, 107): burkāni peļu sagrauzti «морковь мышами погрызена»; deķi vēl mātes ausi «покрывала еще матери тканы» (ср. Mülenbachs 1928: 209; Endzelīns 1951: § 398; Gāters 1993: 295–296), см. также 2.7–8. Вероятно, такой субъектный генитив был связан и с латышскими страдательными причастиями среднего рода до их исчезновения. Яркие параллели наблюдаются в северных говорах русского языка, где генитив, обозначающий субъект, с предлогом u или ot широко употребляется при переходных и непереходных страдательных причастиях *-to и *-no, в том числе при причастии byto (ср. лит. būta), например: u tebja vezde byto «у тебя повсюду бывало»; u doždžja (=doždja) byto «дождя бывало»; u nego vypito «им выпито»; u menja otodchuto «мне отдохнуто»; ot Pet’ki pisano «Петькой писано» и т. п. (см. Matveenko 1961: 121–128; 1970; Kuz’mina, Nemčenko 1971: 18–19; Kuz’mina 1984: 27; Sabenina 1983: 56; Sobolev 1998). Конструкция засвидетельствована и в древнерусских письменных памятниках, например: ot te zapovědano obnoviti vetčhii mir LAVR. 11 «тобой обещано обновить старый мир» (Borkovskij 1968: 172–173). Считается, что предложная конструкция здесь заменила более древний беспредложный генитив22 подобно греческому ὑπό + GEN. (о беспредложном субъектном генитиве в греческом языке см. Schwyzer 1975: 119). Соответствующая предложная конструкция nuo + GEN. в литовском и латышском языках активно стимулировалась польским и немецким языками (ср. Palionis 1967: 179– 22 Schmalstieg (1980: 177–178; 1985: 31; 1995: 7–8, 14; 1999: 25). Šiuo atžvilgiu pažymėtinas subjektą reiškiančių u + GEN. konstrukcijų (u menja otodchnuto) ir neprielinksninio genityvo su verba finita (volkov zdes’est’) arealų sutapimas šiaurės rusų tarmėse, plg. Kuz’mina (1984: 27–29). LIETUVIŲ KALBOS PASYVO RAIDOS BRUOŽAI 31 180; Endzelīns 1951: § 542), однако данные диалектов и фольклора заставляют полагать, что у неё есть и внутренние мотивы развития (ср. 2.11). Предложные конструкции со значением субъекта и формами страдательных причастий среднего рода встречались также в латинском языке, например: a nobis dictum est «сказано нами» (Hartmann 1954: 138). Учитывая эти и упомянутые ранее (3.5, 3.9, 3.10) соответствия в родственных языках, можно признать, что конструкции с субстантивированными страдательными причастиями среднего рода переходных и непереходных глаголов и субъектным генитивом в литовском языке являются наследием глубокой древности. 4. ВЫВОДЫ 1. Пассив, как и сама категория залога, — сравнительно новое языковое явление в литовском языке. Он сформировался в период самостоятельного развития литовского языка и в разных диалектах обладает своеобразными чертами. Однако морфологические и семантические предпосылки категории залога — противопоставление словообразовательных значений глагольных прилагательных и образованных от них причастий с суффиксами *-mo и *-to в зависимости от отношения действия к субъекту — унаследованы из древнебалтийского периода. 2. Пассив с согласуемыми страдательными причастиями начал складываться в западных диалектах литовского языка ещё до появления письменности и засвидетельствован в текстах авторов этих диалектов начиная с XVI века. В восточных и южных диалектах Литвы до сих пор заметны лишь зачатки такого пассива. 3. Пассив с несклоняемыми страдательными причастиями среднего рода широко употребляется в восточных и южных диалектах литовского языка, тогда как одночленные (безличные) конструкции с причастиями среднего рода издавна характерны для всех диалектов и литературного языка. Основу этого пассива составляют индоевропейские предложения древнего именного (номинального) типа с несклоняемыми формами глаголов и прилагательных. 4. Субъектный генитив при страдательных причастиях среднего рода, имевших значение, близкое к значению отглагольных существительных, некогда мог употребляться так же, как и при других отглагольных существительных. С древности он тесно связан с посессивным генитивом; на эту связь указывают притяжательные формы личных и некоторых других местоимений литовского языка, употребляемые как со страдательными причастиями, так и с отглагольными существительными. 5. Продуктивность конструкций с субъектным генитивом и страдательными причастиями среднего рода в литовском языке можно объяснить следующими внутренними условиями: (a) хорошо сохранившейся предикативной функцией несклоняемых форм среднего рода, основанной на древнем типе именного предложения; (b) широким употреблением субъектного генитива при отглагольных существительных, во многих случаях близких по значению к причастиям среднего рода; (c) пересечением субъектного и партитивного значений генитива в конструкциях со страдательными причастиями глаголов состояния. СОКРАЩЕНИЯ Ad – Адутишкис, Швенчёнский р-н. Aln – Алунта, Молетский р-н. 32 | VYTAUTAS AMBRAZAS Als – Алседжяй, Плунгеский р-н. AlvT – Альвитас, Вилкавишкский р-н. Alz – Ализава̀, Купишкский р-н. An – Аникщяй Auk – Аукштадварис, Тракайский р-н. BARANAŠ – Баранаускас Антанас. Аникщяйский бор, Вильнюс: Государственное издательство художественной литературы, 1949. BM – Литовские говоры, собрано А. BARANOWSKI, 1. Тексты, под ред. F. SPECHT, Лейпциг, 1920. BP₁ – [Йонас Бреткунас] POSTILLA Tatai efti Trumpas ir Praftas Iſchguldimas Euangeliu / ſakamuiu Baſniczoie Kriſchczioniſchkoie / nug Aduento ik Weliku. Per Iana Bretkuna Lietuvos Plebonu Karaliauczuje Prufiſu. Iſſpaude Karaliauczuje Iurgis Oſterbergeras. Mæta Pono 1591. BP₂ – [Йонас Бреткунас] POSTILLA tatai efti Trumpas ir Praftas Iſchguldimas Euangeliu / ſakamuiu Baſniczoie Kriſchczioniſchkoie / nug Weliku ik Aduento. Per Iana Bretkuna Lietuvos Plebonà Karaliauczuje Prufiſu. Iſſpaulſta Karaliauczuje / Iurgio Oſterbergero. Mæta Pono 1591. BrB – Biblia, tatai efti Wiſſas Szwentas Raſchtas Lietuwiſchkai переведена на литовский язык ЯНОМ БРЕТКУНАСОМ... Кёнигсберг, 1579–1590. Цитируется по фотокопии рукописи и факсимильному изданию томов 1, 2 и 7, 8 (подготовили J. D. Range и F. Scholz, Падерборн–Мюнхен–Вена–Цюрих: F. Schöningh, 1991–1998). Brž – Биржай BsO – Ožkabalį dainos, surinko daktaras J. BASANAVIČIUS. I–IV dalis, Chicago: 1903–1905. BsV – Išgyvenimo vėlių bei velnių, surinko daktaras J. Basanavičius, Chicago: 1903. BTg – Бетигала, Расейнский р-н. BW – Kr. BARONS и H. WISSENDORFS. Latwju dainas 1–6. Елгава и Петроград, 1894–1915. ChNT – Чеслав КУДЗИНОВСКИЙ, Ян ОТРЕМБСКИЙ, Библия литовская Хилинского. Новый Завет 2, текст, Познань: Национальный институт имени Оссолинских, 1958. DaukD – [сост. СИМОНАС ДАУКАНТАС] Песни жемайтские, согласно словарю песенников, выписанные... Петрополе 1846, напечатано у К. КРАЯ. Dbg – Дубингяй, Молетский район. Dgl – Даугайляй, Утенский район. Dglš – Даугелишкис, Игналинский район. Dkk – Дуокишкис, Рокишкский район. Don – Кристийонас ДОНЕЛАЙТИС, «Времена года» и басни, ред. В. ВИТКАУСКАС, Вильнюс: Baltos lankos, 1994. Далее сокращениями PL, VD, RG, ŽR, PP, AG, LG обозначаются отдельные тексты, а цифрами — строки текстов. DP – Postilla CATHOLICKA Tái eft: Iſguldimas Ewangeliu kiekwienos Nedelos ir ßwętes per wiſſus metus, Per Kúniga MIKALOV DAVKSZA Kanoniką Médniku / iſ lekiſko pergůldita. Su wala ir dalaidimu wirêwiui. W Wilniui / Drukarniôi Akademios SOCIETATIS IESU. A.D. 1599. Цит. по: Постилла Даукши. Факсимильное издание, Каунас: Издание Литовского университета, 1926. Drsk – Друскининкай. Ds – Дусетос, Зарасайский район. Erž – Эржвилкас, Юрбаркский район. Gmž – Сильвестрас Гимжаускас, Слова из живой литовской речи Линкменского края и другие его сочинения: Ежегодный дар второй для литовцев и жемайтов написали Майонисы для братьев и сестёр. Вильно: типография Юзефа Завадского, 1891. GranGD – R. GRANAUSKAS. Gyvulėlių dainavimas, Vilnius: Presvika, 1998. Grž – Гружяй, Пасвальский район. Ign – Игналина. Imb – Имбрадас, Зарасайский район. Jabl – листки Йонаса Яблонскиса в картотеке LKŽ, в которых источник не указан. JD – Литовские песни, записанные пар Антанасом Юшкявичюсом. 3 тома. Типография Императорского Казанского университета, 1880–1882. LIETUVIŲ KALBOS PASYVO RAIDOS BRUOŽAI | 33 Jnš – Йонишкис Jnšk – Йонишкелис JRB – Юрбаркас JŽ – Южинтай, Рокишкский р-н. Kb – Кабеляй, Варенский р-н. Kl – Куляй, Плунгеский р-н. Klm – Кельме Klp – Клайпеда Klt – Калтаненай, Швенчёнский р-н. KlvD – Прусские литовские песни. Собрал... Вилюс Калвайтис. Тильзит: типография «Литуания» Э. Ягомасто, 1905. Kp – Купишкис Kpč – К>апечяйместис, Лаздийский р-н. KRg – Кретингале, Клайпедский р-н. KRTN – Картена, Кретингский р-н. Ktk – Куктишкес, Утенский р-н. LB – M. Luther, Das Newe Testament Deutzsch, Wittemberg, 1546. Cit. pagal Weimaro kritinį leidimą: D. Martin Luthers Werke. Kritische Gesamtausgabe 6. Die Deutsche Bibel, Weimar: Hermann Böhlaus Nachfolger, 1929. LBr – Литовские народные песни и сказки из прусской и русской Литвы, собранные А. Лескиным и К. Бругманом. Страсбург, 1882. Ldk – Лидукяй, Укмергский район. Lex – Литовский лексикон (рукопись XVII века из бывшего архива Кёнигсберга. Msc, 1784). LKT – Диалекты литовского языка. Хрестоматия, под ред. Э. Гринавецкене и К. Моркунаса, Вильнюс: Mintis, 1970. Lkv – Лаукву, Шилальский район. LKŽ – Словарь литовского языка, т. 1–19, Вильнюс: Mintis (1, 2, 7–9), Mokslas (10–15), Государственное издательство политической и научной литературы (3–5, 6), Издательство науки и энциклопедий (16, 17), Институт издательства науки и энциклопедий (18, 19), под ред. Й. Круопаса (1, 2, 6–10), К. Улвидаса (3–5, 11–16), В. Виткаускаса (17–19), Вильнюс, 1968–1999. Lp – Лейпалингис, Лаздийский район. LTR – Архив литовского фольклора (рукописные собрания фольклора Института литовской литературы и фольклора). MAR – Четвероевангелие старославянской версии. Мариинское Евангелие... изд. В. Ягича, Берлин, 1883. Mc – K. Macius (1875–1905), jo raštai ir papildymai prie Juškos žodyno. Mch – Г. Микелини, Сочинения Мартинаса Мажвидаса и их источники, Вильнюс: Институт издательства науки и энциклопедий, 2000. Цифры обозначают страницы книги, на которых приведены тексты источников. ME – К. Мюленбахс, Я. Эндзелин. Словарь латышского языка, т. 1–4, Рига: Министерство образования, 1923–1932. Mlt – Молетай. Mrc – Марцинконис, Варенский район. MT – MARGARITA THEOLOGICA [...] perguldita per Simona Waičhnora [...] I Ch[paul]ta Karaliaucziuie P[ruf] per Jurgi Olterbergen[...]/metūlė/ Christus 1600. Использовалось подготовленное Г. Микелини фототипическое издание вместе с латинским оригиналом: «Жемчужина богословия» Симона Вайшнора 1600 года и ее источники, Вильнюс: Baltos lankos, 1997. MTBĮ – Литовское предисловие Захарияса Блотна к SKAITITOIOP «Жемчужины богословия» С. Вайшнора (MT). Mž – Мажвидас. Древнейшие памятники литовского языка до 1570 года, подготовил Юргис Геруллис, Каунас: Министерство просвещения, 1922. MŽi – Начальные основы литовской грамматики, в основу которой была положена грамматика, ранее изданная младшим Руги, но которая была усовершенствована и дополнена значительными добавлениями и новыми разработками Кристианом Готлибом Мильке... Кёнигсберг, 1800. 34 | VYTAUTAS AMBRAZAS Мжш–Межишкяй, Паневежский р-н NIEM–Литовские народные песни из рукописного наследия проф. Й. Й. Миколаса. Перевод и издание Эйно Ниеминена. Хельсинки, 1949. OB–Обяляй, Рокишкский р-н PG–Пагиряй, Кедайнский р-н PL–Палевене, Купишкский р-н PLM–Паломена, Кайшядорский р-н PLN–Плунге PŠ–Палуше, Игналинский р-н PN–Паневежис PRN–Пренай PRNG–Парингис, Игналинский р-н PŠ–Пашвитинис, Пакруойский р-н PŠL–Пушалотас, Пасвальский р-н RDM–Рудамина, Лаздийский р-н RDN–Немунелио Радвилишкис, Биржайский р-н RG–Рагайне RK–Рокишкис RM–Рамигала, Паневежский р-н SB–Субачюс, Купишкский р-н SCHG–Litauische Grammatik von August SCHLEICHER. Prag, 1856. SK–Скайсгирис, Йонишкский р-н SKD–Скуодас SKP–Скапишкис, Купишкский р-н SL–Салос, Рокишкский р-н SLK–Салакас, Зарасайский р-н SLM–Саламиэстис, Купишкский р-н SLNT–Салантаи, Кретингский р-н SMN–Симнас, Алитусский р-н SP–[Константинас Сирвидас,] PUNKTÝ KAZAN... священником КОНСТАНТИНАСОМ ШИРВИДАСОМ / Theologá Societatis IESV... в ВИЛЬНЕ, в типографии Академии Societatis IESV, в год (I–1692, II–1644; использовано фототипическое издание: Franz SPECHT, Šyrwids Punktay sakimu, Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1929). SS–Саснава, Мариямпольский р-н ŠLČ–Матас ШАЛЬЧЮС, словарик и другие сочинения. ŠTS–Шатес, Скуодасский р-н TRG–Таураге. TRK–Тиркшляй, Мажейкяйский р-н. VEE–[Балтрамеюс Вилентас]: Evangēlias bei Epistolas / Nedeliu ir šwenczuiu dienofu / skaitomofias... pilnai ir wienai pergulditas ant Lietuwiſchka... per Baltramieju WILLENTA... Iſchſpaujſtas Karalauczui per Jurgi Oſterbergera / Metu M. D. LXXIX. VKŠ–Векшняй, Акмянский р-н. VLK–Валькининкай, Варенский р-н. VLKV–Вилкавишкис. VN–Вайнутас, Шилутский р-н. VRNV–Варенав, Гродненская область. LIETUVIŲ KALBOS PASYVO RAIDOS BRUOŽAI | 35 Vs — Вейсеи, Лаздийский р. Všt — Виштитис, Вилкавишский р. Vžns — Выжуонос, Утенский р. 3W – Pofjilla Catholicka Mnieyza. [...] Przez D. JAKYBA WYKĄ [...] W KRAKOWIE, W Drukárniey Andréia Piotrkowczyjká / Roku Pańjkiego / 1590. Фотокопия третьего издания. WP – ISCHGVLDIMAS // EVANGELIVM PER WISVS METI|VS [...] 1573. Anoniminė Wolfenbüttelio postilė. Cituojama iš V. Gaidgalaičio paskelbtų ištraukų (GAIDGALAIT W., Die Wolfenbütteler litauische Postillenhandschrift aus dem Jahre 1573, Mitteilungen der Litauischen literarischen Gesellschaft. Inaugural-Dissertation der Philosophischen Fakultät, Tilsit: Druck von Otto V. Mauderode, 1900) ir J. Karaciejaus leidimo (Wolfenbüttelio Postilė, parengė ir įvadą parašė... J. Karaciejus, Vilnius: Žara, 1995), atsižvelgiant į J. Gelumbeckaitės taisymus (Archivum Lithuanicum 2, 2000, 173–194). Žd — Жидикай, Мажейкяйский р. ŽemR — ЖЕМАЙТЕ. Raštai, 1–6, Вильнюс: Государственное издательство художественной литературы, 1956–1957. Žg — Жагаре, Йонишкский р. LITERATŪRA AMBRAZAS, V. 1977: Netiesioginės nuosakos paplitimas ir kilmės problema. Lietuvių kalbotyros klausimai 17, 7–54. AMBRAZAS, V. 1979: Lietuvių kalbos dalyvių istorinė sintaksė, Vilnius: Mokslas. AMBRAZAS, V. 1986: Lietuvių kalbos sakinio sintaksinės ir semantinės struktūros vienetai. Lietuvių kalbotyros klausimai 25, 4–44. AMBRAZAS, V. 1990: Сравнительный синтаксис причастий балтийских языков. Vergleichende Syntax der baltischen Partizipien, Vilnius: Mokslas. AMBRAZAS, V., red. 1997a: Dabartinės lietuvių kalbos gramatika, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla, 31997. AMBRAZAS, V., red. 1997b: Lithuanian Grammar. Vilnius: Baltos lankos. ANDERSEN, P. K. 1985: Die grammatische Kategorie Passiv im Altindischen: Ihre Funktion. Schlerath, B., Hrsg., Grammatische Kategorien. Funktion und Geschichte, Wiesbaden: Ludwig Reichert, 47–57. BENVENISTE, E. 1948: Noms d’agent et noms d’action en indo-européen, Paris: Adrien-Maisonneuve. BENVENISTE, E. 1962: Pour l’analyse des fonctions casuelles: le génitif latin. Lingua 11, 10–18. BERGMANE, A. 1955: Par latviešu valodas divdabju adjektivēšanos. Valodas un literaturas institūta raksti 5, 23–36. BORKOVSKIJ, V. I. 1968: Сравнительно-исторический синтаксис восточнославянских языков. Типы простого предложения, Москва: Наука. BRUGMANN, K. 1895: Die mit dem Suffix -to- gebildeten Partizipia im Verbalsystem des Lateinischen und des Umbrisch-Oskischen. Indogermanische Forschungen 5, 89–152. BRUGMANN, K. 1906: Grundriss der vergleichenden Grammatik der indogermanischen Sprachen 2/1, Strassburg: Trübner. BRUGMANN, K. 1911: Grundriss der vergleichenden Grammatik der indogermanischen Sprachen 2/2, Strassburg: Trübner. BRUGMANN, K. 1925: Die Syntax des einfachen Satzes im Indogermanischen, Berlin–Leipzig: De Gruyter. CARDONA, G. 1970: The Indo-Iranian construction mana (mama) kṛtam. Language 46(1), 1–12. CHODOVA, K. I. 1980: Простое предложение в старославянском языке, Москва: Наука. CHRISTEN, S. 1998: Unpersönliche Konstruktionen und sekundäre Personifizierung. Linguistica Baltica 7, 53–61. COSTELLO, J.R. 1984: The perphrastic passive construction in Proto-Indo-European. Word 35 (2), 127–161. DELBRÜCK, B. 1893: Vergleichende Syntax der indogermanischen Sprachen 1, Strassburg: Trübner. DZINTARS, N., OZOLA, I. 2000: Divdabji vidus dialekta Kurzemes izlokšnēs. Starptautiskais baltistu kon- 36 | VYTAUTAS AMBRAZAS gress „Baltu valodas laikmetu griezos“. Referātu tēzes, Rīga: LU Latviešu valodas institūts. ĖDEL’MAN, D. I. 1974: О конструкциях предложения в иранских языках. Вопросы языкознания 1974/1, 23–33. ENDZELĪNS, J. 1951: Latviešu valodas gramatika, Rīga: Latvijas valsts izdevniecība. ENDZELĪNS, J. 1971: Латышские предлоги. I часть. Id., Darbu izlase 1, Rīga: Zinātne, 303–520. EULER, W. 1998: Das Altpreußische – Schlüsselsprache des Baltischen? Smoczyński, W., ed., Colloquium Pruthenicum Secundum. Papers from the Second International Conference on Old Prussian held in Mogilany near Kraków, October 3rd–6th, 1996, Kraków: Universitas, 69–77. FOLEY, W. A., VAN VALIN, R. D. 1986: Information packaging in the clause. Shopen, T., ed., 1986, 282–364. FRAENKEL, E. 1921: Baltoslavica. Beiträge zur balto-slavischen Grammatik und Syntax, Göttingen: Vandenhoeck u. Ruprecht. FRAENKEL, E. 1928: Syntax der litauischen Kasus, Kaunas: Valstybės spaustuvė. FRAENKEL, E. 1929: Syntax der litauischen Postpositionen und Präpositionen, Heidelberg: Winter. GAIGALAT, W. 1900: Die Wolfenbütteler litauische postillenhandschrift aus dem jahre 1573. Mitteilungen der Litauischen Litterarischen Gesellschaft 5, 1–57; 117–165; 231–247. GĀTERS, A. 1993: Lettische Syntax. Die Dainas. Hrsg. von H. Radtke, Frankfurt a. M., Berlin etc.: Peter Lang. GENIUŠIENE, E. 1976: Das Passiv des Litauischen und seine Verwendung. Lötzsch, R., Ružička, R., Hrsg., Satzstruktur und Genus verbi, Berlin: Akademie-Verlag, 139–152. GIRDENIS, A. 1996: Taip šneka tirkšliškiai, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. HARTMANN, H. 1954: Das Passiv, Heidelberg: Winter. HAUDRY, J. 1977: L’emploi des cas en védique, Lyon: Editions l’Hermes. HAVRÁNEK, B. 1937: Genera verbi v slovanských jazycích, Praha: Královská česká společnost nauk. HIRT, H. 1928: Indogermanische Grammatik 4, Heidelberg: Winter. HOLVOET, A. 1994: Notes on the Latvian passive. Linguistica Baltica 3, 131–140. HOLVOET, A. 1995: On the evolution of the passive in Lithuanian and Latvian. Smoczyński, W., ed., Analecta Indoeuropaea Cracoviensia I. Safarewicz memoriae dicata, Cracoviae: Universitas, 173–182. HOLVOET, A. 1997: Latviešu valodas pasīvās un nenoteiktas personas konstrukcijas no areāltipoloģiskā viedokļa. Linguistica Lettica 1, 117–128. HOLVOET, A. 2001: Once more the Baltic genitive of agent. Baltistica 35 (1), 45–58. INDĀNE, I. 1986: Dignājas izloksne, Rīga: Zinātne. JABLONSKIS, J. 1957, 1959: Rinktiniai raštai 1–2. Sudarė Jonas Palionis, Vilnius: Valstybinė mokslinės ir politinės literatūros leidykla. JAMISON, S. W. 1979: The case of the agent in Indo-European. Die Sprache 25, 129–143. JAMISON, S.W. 1981: Remarks on the expression of agency with the passive in Vedic and Indo-European. Indo-European Studies 4, 280–315. JANKE, G. 1960: Der Ausdruck des Passivs im Altrussischen, Berlin. (Veröffentlichungen des Instituts für Slawistik, Nr. 22.) KEENAN, E.L. 1986: Passive in the world’s languages. Shopen, ed., 1986, 243–281. KRAHE, H. 1972: Grundzüge der vergleichenden Syntax der indogermanischen Sprachen, Innsbruck: Institut für Vergleichende Sprachwissenschaft der Universität Innsbruck. KÜHNER, R. 1912: Ausführliche Grammatik der lateinischen Sprache 2/1, Hannover: Hahn. KURYŁOWICZ, J. 1964: The Inflectional Categories of Indo-European, Heidelberg: Winter. KUZ’MINA, I. B. 1984: Первые результаты изучения синтаксических материалов ОЛА по русским и белорусским говорам. Аванесов, В. И., ред., Общеславянский лингвистический атлас: Материалы и исследования 1981, Москва: Наука, 20–33. KUZ’MINA, I. B., NEMČENKO, E. V. 1971: Синтаксис причастных форм в русских говорах, Москва. LAGERCRANTZ, O. 1933: Indogermanisches Prädicativ, Uppsala: Almqvist & Wiksell. LIETUVIŲ KALBOS PASYVO RAIDOS BRUOŽAI 37 LEPIKA, M. 1954: Par objektu pie noliegta transitīva verba latviešu literārajā valodā. Valodas un literatūras institūta raksti 3, 5–45. LIUKKONEN, K. 1993: Pastabos dėl baltų–slavų ir vakarinių uraliečių kalbų neveikiamųjų dalyvių vartojimo. Baltistica 27 (2), 27–30. LIUKKONEN, K. 1995: Jo būtā. Linguistica Baltica 4, 209–210. LURAGHI, S. 1986: On the distribution of instrumental and agentive markers for human and non-human agents of passive verbs in some Indo-European languages. Indogermanische Forschungen 91, 48–66. MARVAN, I. 1973: Baltic and Indo-European ergative (based on professor P. Trost’s pioneering work). Lituanus 19, 31–38. MATTHEWS, W. K. 1955: Lithuanian constructions with neuter passive participles. Slavonic and Eastern European Review 33 (81), 350–371. МАТВЕЕНКО, V. A. 1961: Некоторые особенности структуры страдательно-безличного оборота в русских говорах. Материалы и исследования по русской диалектологии. Новая серия 2, Москва, 103–139. MATVEENKO, V. A. 1970: Страдательно-безличный оборот в говорах восточнославянских языков. Slavia 29, 350–365. MŪLENBACHS, K. 1928: Sintakse jeb teikuma macība. In: Latviešu gramatika J. Endzelīna un K. Mūlenbacha sarakstītā, 4 iespiedums, Rīga, 112–281. OTRĘBSKI, J. 1965: Gramatyka języka litewskiego 2, Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe. OZOLS, A. 1961: Latviešu tautasdziesmu valoda, Rīga: Latvijas valsts izdevniecība. PALIONIS, J. 1967: Lietuvių literatūrinė kalba XVI–XVII a., Vilnius: Mintis. PALMAITIS, L. 1977: Dėl baltų kalbų denominatyvinės praeities. Baltistica 2 priedas, 114–123. PAULAUSKIENĖ, A. 1979: Gramatinės lietuvių kalbos veiksmažodžio kategorijos, Vilnius: Mokslas. PEDERSEN, H. 1907: Neues und Nachträgliches. Kuhns Zeitschrift 40, 129–217. PETIT, D. 1999: *sue- en grec ancien: la famille du pronom réfléchi, Leuven: Peeters. PORĪTE, T. 1955: Vārdu kārta mūsdienu latviešu literatūras valodas vienkāršajā teikumā. Valodas un literatūras institūta raksti 5, 117–204. ROSINAS, A. 1988: Baltų kalbų įvardžiai, Vilnius: Mokslas. ROSINAS, A. 1995: Baltų kalbų įvardžiai: morfologijos raida, Vilnius: Vilniaus universiteto leidykla. SABENINA, A. M. 1983: Из истории двухкомпонентных неглагольных предложений. Борковский, В. И., ред., Структура предложения в истории восточнославянских языков, Москва, 9–101. SAWICKI, L. 1991: Genitive and instrumental in passive constructions in Lithuanian. Indogermanische Forschungen 96, 168–174. SCHMALSTIEG, W. R. 1976: Speculations on the Indo-European active and middle voices. Kuhns Zeitschrift 90, 23–36. SCHMALSTIEG, W. R. 1978: Lithuanian constructions of the type jo būtā as a reflection of the Indo-European middle voice. Baltistica 14 (1), 15–19. SCHMALSTIEG, W. R. 1980: Indo-European Linguistics. A New Synthesis, University Park, London: The Pennsylvania State University Press. SCHMALSTIEG, W. R. 1982: The shift of intransitive to transitive passive in the Lithuanian and Indo-European verb. Baltistica 18 (2), 119–134. SCHMALSTIEG, W. R. [Шмальштиг, У.Р.] 1985: Эративность в индоевропейских конструкциях со сказуемым в форме аориста медиа. Вопросы языкознания 1985/6, 25–34. SCHMALSTIEG, W. R. 1987: A Lithuanian Historical Syntax, Columbus, Ohio: Slavica Publishers. SCHMALSTIEG, W. R. 1994: Again the Baltic genitive of agent. Linguistica Baltica 3, 13–19. SCHMALSTIEG, W. R. 1995: A Student Guide to the Genitive of Agent in the Indo-European Languages. Journal of Indo-European Studies, Monograph N 14, Washington. SCHMALSTIEG, W. R. 1997: Lithuanian mano, tavo and savo. Ponto-Baltica 7, 113–121. SCHMALSTIEG, W. R. 1999: Further thoughts on genitive constructions. Baltistica 34 (1), 23–36. 38 | VYTAUTAS AMBRAZAS SCHMIDT, K. N. 1963: Zum Agens beim Passiv. Indogermanische Forschungen 68, 1–12. SCHWYZER, E. 1943: Zum persönlichen Agens beim Passiv. Abhandlungen der Preußischen Akademie der Wissenschaften, Philosophisch-historische Klasse 10, 1–43. SCHWYZER, E. 1975: Griechische Grammatik 2, hrsg. von Albert Debrunner, 4. Aufl., München: Beck. SENN, A. 1966: Handbuch der litauischen Sprache 1: Grammatik, Heidelberg: Winter. SHIBATANI, M. 1985: Passives and related constructions: a prototype analysis. Language 61 (4), 821–848. SHIBATANI, M. 1998: Voice parameters. Kulikov, L., Vater, H., eds., Typology of Verbal Categories, Papers presented to Vladimir Nedjalkov, Tübingen: Niemeyer, 117–138. SHOPEN, T., ed., 1986: Language Typology and Syntactic Description 1. Clause Structure, Cambridge etc.: Cambridge University Press. SKARDŽIUS, P. 1943: Lietuvių kalbos žodžių daryba, Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. SLIŽIENĖ, N. 1974: Sudurtinių neveikiamųjų veiksmažodžio formų reikšmės ir vartojimas. Lietuvių kalbotyros klausimai 15, 75–88. SOBOLEV, A. N. 1998: О предикативном употреблении причастий в русских диалектах. Вопросы языкознания 5/1998, 74–89. TROST, P. 1960: Das Prädikativum im Litauischen. Lietuvių kalbotyros klausimai 3, 219–222. ŠUKYS, J. 1998: Lietuvių kalbos linksniai ir prielinksniai: vartosena ir normos, Kaunas: Šviesa. ULVYDAS, K., red., 1965, 1971, 1976: Lietuvių kalbos gramatika, 1. Fonетika, 2. Morfologija, 3. Sintaksė, Vilnius: Mintis (1–2), Mokslas (3). VALECKIENĖ, A. 1984: Lietuvių kalbos gramatinė sistema. Giminės kategorija, Vilnius: Mokslas. WACKERNAGEL, J., DEBRUNNER, A. 1954: Altindische Grammatik 2/2. Die Nominalsuffixe, Göttingen: Vandenhoeck u. Ruprecht. WATKINS, C. 1967: Remarks on the Genitive. To Honor R. Jakobson: Essays on the Occasion of His 70th Birthday. Vol. 3, The Hague–Paris: Mouton, 2191–2198. WATKINS, C. 1969: Indogermanische Grammatik 3. Formenlehre 1. Geschichte der indogermanischen Verbalflexion, Heidelberg: Winter. ŽULYS, V. 1969: Vadinamųjų nekaitomų įvardžių vieta lietuvių kalbos gramatinėje sandaroje. Baltistica 5 (2), 167–177. Vytautas Ambrazas Gauta 2001 09 14 Lietuvių kalbos institutas Antakalnio g. 6, 2055 Vilnius, Lietuva [email protected]