Dainora Pociūtė, par. „Knyga nobažnystės krikščioniškos 1653“

ACTA LINGUISTICA LITHUANICA LI (2004), 115–124 РЕЦЕНЗИИ Reviews KNYGA NOBAŽNYSTĖS KRIKŠČIONIŠKOS 1653. FAKSIMILINIS LEIDIMAS. Parengė Dainora Pociūtė. Вильнюс: Институт литовской литературы и фольклора, MMIV, lxv, 660 с., ISBN 9955-9408-0-8 Рецензируемое издание уникально в двух отношениях. Во-первых, теперь этот памятник нашей письменности становится легко доступен более широкому кругу исследователей, поскольку, как мы знаем, в библиотеках Литвы хранится лишь микрофильм этого важного источника середины XVII века, а также Knygos nobażnystės krikščioniškos (далее: KN) — контрафактное издание, выпущенное в 1684 году в Кёнигсберге. Поэтому особенно отрадно, что составительница, учитывая, что хранящийся в Швеции оригинал Knygos nobażnystės krikščioniškos — единственный известный на сегодняшний день экземпляр этой книги, в 2003 году, к 350-летию её выхода, взялась за «инициативу подготовки факсимильного издания этого труда, которое было бы удобно и для научного изучения текстов, и для углубления литуанистических исследований в университетах» (с. ix). Во-вторых, это издание Института литовской литературы и фольклора уникально ещё и тем, что издатели книги вернулись (если так можно сказать) к «традиционной» практике издания факсимиле старинных текстов, сохранив так называемый фон, и совершенно обоснованно отказались от продвигаемого издательством Baltų lankų некоторое время «современного» принципа представлять факсимиле старинных текстов не только без фона, но ещё и в уменьшенном формате. Таким образом, следуя «традиционному» пути, издатели этого издания наглядно доказали, что в наши дни выпустить качественное факсимильное издание нетрудно. Поэтому составительницу и издателей этого издания KN хочется не только похвалить, но и поблагодарить за то, что, не гонясь за модами, принесёнными неизвестно откуда и какими ветрами, при выпуске этой книги они думали прежде всего о её качестве и значении для научных исследований, а не о коммерческих или иных соображениях. Издание состоит из Предисловия (с. ix–x) и, разумеется, двух неравных по объёму частей. Это написанная известной исследовательницей старой литовской литературы Дайно́рой По́цюйте вводная статья, равная по объёму отдельному исследованию, — Lietuviškosios Bažnyčios knyga (с. xiii–lxv), — и фототипическое воспроизведение текста KN (с. 1–660). Уже из приведённых слов Предисловия, описывающих цели подготовки издания, и из последующего утверждения, что это издание «станет началом подготовки и публикации дальнейших критических изданий отдельных частей этого труда и их источников» (с. x; ср. также с. xlvi, xlviii), становится ясно, почему в этой книге нет подробных комментариев. Их ещё придётся подождать. Читатель, менее знакомый со старой литовской литературой (а таких — даже среди литуанистов — становится всё больше благодаря некоторым высшим учебным заведениям), прочитав Предисловие, узнает, что после выхода в 1684 году в Кёнигсберге контрафактного издания KN первое издание этой книги очень быстро было забыто, и о нём всерьёз заговорили лишь после того, как в 1958 году в Уппсале выходец из Виленского края Юзеф Трыпучко опубликовал библиографический свод Polonica vetera Upsaliensia, в котором (с. 102, 162, 166) приводились сведения об этом конволюте, хранящемся в библиотеке Уппсальского университета. 116 | RECENZIJOS Пожалуй, первым этой публикацией заинтересовался Юозас Тумялис. Сопоставив опубликованные Юзефом Трыпучко данные с соответствующими данными экземпляров, хранящихся в библиотеках Литвы, он заметил, что они не вполне совпадают. Тогда и стало проясняться, что запись на титульном листе имеющихся в Литве экземпляров — O dabar antra karta perdrukavota — свидетельствует не о том, что первым изданием следует считать Катехизис Меркелиса Петкявичюса 1598 года (далее: PK), и предназначена не для введения в заблуждение противников Реформации, а соответствует действительности. Тем не менее в находящихся в Литве контрафактных экземплярах KN есть одна вводящая католиков в заблуждение запись — это год издания, место печати и издатель. Правда, утверждение в начале Предисловия о том, что «вышедшая в 1653 г. в Кедайняе Knyga nobažnystės krikščioniškos стала наиболее ярким историческим событием в истории литовской кальвинистской литературы, ознаменовав столетний опыт кальвинистской печати в Литве, начавшийся с того, как Микалоюс Радвила¹ Чёрный в 1553 г. в своей усадьбе в Бресте положил начало последовательной истории печатной книги в Литве» (курсив мой. — J. K.) (с. ix), сразу вызывает вопрос: не заслоняет ли в данном случае столь широкий культурологический аспект, несомненно необходимый при изучении литуани́ки, литуанистические вопросы? Вводное исследование Lietuviškosios Bažnyčios knyga начинается разделами «Кедайняй Радвилов» (с. xiii–xvii) и «Кедайнская школа» (с. xviii–xx). В первом приводится больше исторических сведений, связанных с Кедайняем и его прежними владельцами, а во втором — сведения не только о Кедайнской коллегии, но и о существовавших тогда в Кедайняе книжных собраниях — библиотеках. Здесь автор исследования упоминает библиотеки князя Януша Радзивилла и Кедайнской церкви, а также личное собрание книг Самуэля Томашевского. На первый взгляд кажется, что приведённые факты не должны вызывать никаких сомнений. Однако, вспоминая утверждение известной исследовательницы Реформации Инге Лукшайте, что до сих пор не вполне «ясно, были ли библиотека Кедайнской церкви и гимназии одной и той же библиотекой» (Lukšaitė 2001:15), невольно спрашиваешь себя, почему здесь эта проблема не упоминается. Неужели у автора вводного исследования есть надёжные данные, что библиотека Кедайнской церкви и гимназии (или коллегии) была одной и той же? Если так, то следовало бы привести все аргументы в поддержку этой мысли, тем более что Инге Лукшайте в другом месте той же статьи, на которую ссылается и Дайнора Поцюйте, уже пишет о библиотеке Кедайнской гимназии; ср.: «Список или каталог библиотеки Кедайнской гимназии неизвестен» (Lukšaitė 2001: 16). Само собой разумеется, что внимание лингвиста сразу привлекает третий подраздел «Употребление литовского языка в общественной жизни Кедайняя» (с. xx–xxii): хочется составить достаточно полное представление о том, какое место занимал литовский язык в тогдашнем Кедайняе. Однако, прочитав подраздел, приходишь к выводу, что его заглавие не вполне соответствует содержанию. Дело в том, что автор ограничился рассмотрением употребления литовского языка лишь в религиозных целях. Кроме того, и здесь встречаются утверждения, требующие уточнения. Например, подраздел начинается следующим утверждением: «Хотя в Литовской Реформатской церкви с самого её основания использовался (возможно, употреблялся? — J. K.) польский язык, ставший также основным письменным языком церкви, в начале XVII века синоды реформатов предприняли систематические меры для расширения употребления литовского языка, предписав проводить катехизацию и богослужения также на литовском языке» (с. xx). Здесь сразу хочется узнать, синоды каких лет предприняли меры для расширения употребления литовского языка, поскольку уже не раз упоминавшаяся знаток истории Реформации Инге Лукшайте утверждает, что «протоколы синодов XVI века были сожжены», а из сохранившихся с 1611 года протоколов синодов «очевидно, что ещё несколько десятилетий подготовка литовских книг не была важной заботой синода» (Lukšaitė 2001: 1 Не вполне ясно, почему Дайнора Поцюйте заменяет, по-видимому, общепринятую форму фамилии этих магнатов ВКЛ Radvila на Radvilas. В цитатах сохраняется используемая автором форма Radvilas. RECENZIJOS 117 7). Если Дайнора Поцю́те, рассуждая о мерах по расширению употребления литовского языка, имеет в виду генеральный синод 1627 года, на котором Криступас Минвидас был назначен кедайняйским пастором, то весьма сомнительно, можно ли относить этот синод к началу XVII века. Правда, словно желая оправдать заглавие раздела, Дайнора Поцю́те, не будучи столь уверенной, как Инге Лукшайте (2001: 14), предполагает, что в Кедайняйской школе литовский язык «мог употребляться как дополнительный язык катехизического объяснения [...]» (с. xxi). Однако, на мой взгляд, такого предположения недостаточно. Здесь, вероятно, было бы весьма полезно рассмотреть, насколько литовский язык был нужен чиновникам Кедайняйского магистрата, тем более что, по-видимому, предпосылки для такого рассмотрения имеются (ср. Lukšaitė 2001: 17). Однако, пожалуй, больше всего сомнений и различных вопросов вызывает раздел «Ситуация с польской литературой реформатов Великого княжества Литовского» (с. xxii–xxvii), где в самом начале вновь повторяется, что «год издания KN — 1653-й — косвенно отмечал уже столетний юбилей истории литовской евангелической литературы и печати» (с. xxii). Обзор польских изданий начинается с утверждения, что его начало положила основанная в 1553 году «первая латинская (!? курсив мой — J. K.) типография Великого княжества Литовского, созданная Миколаем Радзивиллом Черным...», а далее рассматриваются Малый и Большой катехизисы, песенник 1559 года, Брестская и Гданьская Библии², а также другие польские издания реформатов, которые, несомненно, важны с конфессиональной и культурологической точек зрения, но, на мой взгляд, имеют мало общего с возникновением KN. Напротив, первые польские издания кальвинистского направления в той или иной степени способствовали утверждению польского языка и вытесняли литовский язык из более широкого употребления. Поэтому столь подробный обзор польских изданий едва ли оправдан с точки зрения литуанистики, если только автор не стремилась этим обзором опровергнуть желание некоторых историков-реформатов чрезмерно возвеличивать их заслуги перед литовской письменностью (ср. Kregždė 1978³) или еще раз подчеркнуть, что в самом начале кальвинизм был религией не масс (крестьян), а избранных (элиты) и обратился к простым людям лишь тогда, когда уже проиграл борьбу с достаточно прогрессивными для того времени идеями иезуитского просвещения. Разумеется, в оправдание автора можно утверждать, что, обозревая польские религиозные книги реформатов, она стремилась показать, как впоследствии вошедшие в KN религиозные тексты подвергались кодификации и унификации. Такой вывод напрашивается из заключительной части этого раздела. Однако сама автор отчасти опровергает этот вывод, утверждая, что связь песенника KN с унифицированными польскими гданьскими изданиями неоднозначна (с. xxvii). Подробно раскрыть эту связь предполагается в будущих изданиях. Кроме того, при более придирчивом рассмотрении утверждений этого раздела не оправдывает такой анализ польских изданий реформатов и утверждение, что «тексты Knygos nobžnystės krikščioniškos прежде всего должны были отражать систему ортодоксии, сложившуюся в первой половине XVII века, и представлять на литовском языке польские тексты Церквей Реформатов Литвы и Польши, кодифицированные после долгих споров и обсуждений» (с. xxvii). Но само собой разумеется, что издание, предназначенное для религиозной практики, должно соответствовать кодифицированным текстам. Однако обзор польских изданий также не дает ответа на вопрос, почему составители песенника KN последовательно не придерживались этого принципа. 2 Только непонятно, почему, сравнивая Брестскую и Гданьскую Библии (с. xxvi–xxvii), Дайнора Поцю́те в примечаниях наряду с другой литературой не указывает диссертацию Гины Кавалюнайте, в которой также рассматриваются обе эти Библии и принципы их перевода (см. Kavaliūnaitė 2003: 82–89). 3 Это издание Дайнора Поцю́те не упоминает, хотя повторяет изложенные в нем мысли не только о KN и ее авторах, но даже и некоторые старые ошибки, например, о бумаге хорошего качества, производившейся в Кедайняй и помеченной филигранной надписью Civitas Caiodunensis (см. Kregždė 1978: 81–95). 118 | RECENZIJOS Далее, рассказывая о Кедайняйской типографии, ее основании и изданиях, Дайнора Поцю́те также не избегает пространных исторических экскурсов, значительно выходящих за хронологические рамки. Например, обсуждая другие типографии реформатов (и не только реформатов) на территории Великого княжества Литовского, автор упоминает типографию, действовавшую в Слуцке с 1672 года. Кроме того, иногда, возможно, несколько чрезмерное стремление возвеличить все, что связано с реформатами, заслоняет исторические факты. Именно это, по-видимому, произошло, когда утверждалось, что в Слуцке «начавшая работу типография была единственной (курсив мой — J. K.) действовавшей в то время типографией Великого княжества Литовского (помимо типографии Виленской академии)» (с. xxvii–xxix). Почему единственной, если действовала и другая? Разве что Слуцкую типографию называют единственной потому, что она не печатала литовских книг. Обсуждая исторические сведения, связанные с подготовкой и печатью KN, автор опирается на письмо Януша Радзивилла от 18 марта 1653 года, в котором князь подозревал, что препятствия печатанию «были искусственно созданы потому, что некоторые местные священники не хотят видеть указанную фамилию Телеги» (с. xxxii). Далее, процитировав в тексте переведенное предложение из письма Януша Радзивилла, в примечании 81 Дайнора Поцю́те приводит его по-польски и тут же добавляет: «В историографии литературы, вероятно, из-за ошибочного толкования этой цитаты Радзивилла, распространено противоположное [= atvirkštinė] мнение, согласно которому Радзивилл был возмущен тем, что по выдумке священников автором книги был указан Телега» (с. xxxii). После этих слов она указывает источники, где приводится такое толкование: «Александрынас» Вацловаса Биржишки Aleksandryną, статью Юозаса Тумелиса «Knygos nobažnystės krikščioniškos“ (1653) первого издания», опубликованную в 7-м томе Bibliotekininkystės ir bibliografijos klausimų, и «Старую литовскую литературу» Юргиса Лебедиса Senąją lietuvių literatūrą, но не указывает (возможно, недосмотрев?) неоднократно упоминавшуюся недавнюю статью Инге Лукшайте, в которой повторяется сходное толкование4, хотя на эту статью Дайнора Поцю́те опирается сравнительно часто. В разделе «Авторство книги» (с. xxxiii–xxxiv) Дайнора Поцю́те, опираясь на польское «Предисловие к любезному читателю» в KN и труды лингвиста Антанаса Якялиса, указывает, кто подготовил или мог подготовить те или иные части этой книги. И после этого удачного и необходимого обзора автор, ничего не поясняя, неожиданно заявляет, что «в XVI–XVII веках сложились три варианта письменного литовского языка» (с. xxxiv). Поскольку до сих пор речь шла преимущественно о территории Великого княжества Литовского, читатель, менее знакомый с ранним периодом истории письменного литовского языка, может заключить из этого утверждения, что в то время в Великом княжестве Литовском существовали три варианта письменного языка. Таких двусмысленностей не возникло бы, если бы автор исследования хотя бы немного уточнила это утверждение или хотя бы указала соответствующую литературу. Познакомив читателей с составителями KN — Стяпонасом Яугялисом Телегой (с. xxxiv–xxxvi), Самуэлисом Томашевским (с. xxxvi–xxxvii), Йонасом Божимовским (с. xxxvii–xxxviii) и Самуэлисом Минвидасом (с. xxxviii), — Дайнора Поцю́те переходит к структуре книги (с. xxxix–xl) и рассуждает о том, сколько же книг входит в рецензируемый конволют. Одни (Даля Якулите, Зигмас Зинкявичюс) утверждают, что он состоит из трех книг, другие (Юозас Тумялис, не упоминаемая автором Инге Лукшайте (2001: 4), а также, с оговорками, сама автор) склонны считать его сборником из четырех книг. В данном случае исходят из предположения, что жанровая специфика издавна определяет принадлежность книги к религиозной литературе. Стремясь обосновать это утверждение 4 Ср.: «Некоторые сомнения относительно вклада Самуэлиса Тамашаускаса (иначе Томашаускас, Tomaszewski, около 1605–1650 гг.) и Стяпонаса Яугялиса Телеги в подготовку песенника зародил Януш Радзивилл в письме старосте Лаврину Коханьскому от 18 марта 1653 года, заметив, что авторство Телеги — выдумка священников» (Lukšaitė 2001: 19). RECENZIJOS 119 В обоснование Дайнора Поцюйте пишет: «Подобно тому как еврейское название Библии означало „книги“, так и Катехизис Мартина Мажвидаса Katekizmas, в котором были напечатаны не только катехизис, но и сборник песнопений и букварь (не считая посвящений и предисловий, сопровождавших многие книги того времени), был назван не одной „книгой“ (хотя и имевшей сквозную пагинацию), а „книжечками“. Подобные примеры встречались и в литературе, печатавшейся на других языках» (с. xl). Во-первых, вряд ли автору было необходимо обращаться от XVI и XVII веков к столь далёким временам и краям, тем более что автор не приводит ни еврейского названия Ветхого Завета (которого, кстати, придерживаются и протестанты, см. Rubšys 1995: 1, 26) — Tanak, — ни его значения. Во-вторых, разъясняя значение слова Мартина Мажвидаса knygelės (именительный падеж мн. ч.), Дайнора Поцюйте забыла напомнить читателям, что значением этого производного слова интересовался украинский лингвист Анатолий Непокупный. По его данным, knygelės Мартина Мажвидаса «означает не „книжечка“ или „эта книга“, как традиционно утверждается в исследованиях литовского языка, а „учебник“» (Nepokupnas 1994: 75, 76). Кроме того, при рассмотрении значения производного слова knygelės, употребляемого Мартином Мажвидасом, вероятно, не следует забывать и о форме производящего слова knyga в письменных памятниках Малой Литвы XVII века. Поскольку в рукописных словарях XVII века литовским соответствием немецкого слова Buch является knygos (именительный падеж мн. ч.) (см., например, Lexicon Lithuanicum 1987: 106–107; Clavis Germanico–Lithuana 1997: 1, 408), по-видимому, можно предположить, что производное слово knygeles образовано с помощью суффикса от формы множественного числа knygos. Поскольку аргументы, приведённые Дайнорой Поцюйте, допускают различные толкования, в данном случае, не вдаваясь в подробности, удобнее всего придерживаться точного библиографического подхода и говорить о трёх книгах, имеющих не только отдельную пагинацию, но и отдельные списки исправлений. Этого подхода сама автор придерживается и при рассмотрении отдельных частей KN (с. xl–xlv). Представление сборника песнопений KN (с. xl–xlii) начинается с утверждения, что в нём «представлены тексты переводов 100 псалмов и 158 песнопений (147 из них — в различных основных частях сборника, а 11 — в приложении „Giesmes Pridotka“)» (с. xl). Но, по-видимому, заметив, что первая часть этого утверждения может ввести читателя в заблуждение (если вспомнить цитируемые на с. xxxix слова Самуэля Хилинского о том, что в этом сборнике есть «только 78 псалмов Давида, поэтически переведённых с польского»), автор сразу же уточняет, что в сборнике на самом деле напечатано лишь 78 псалмов, 22 из которых представлены в двух вариантах перевода. И почти сразу вслед за этим уточнением вполне обоснованно опровергается и утверждение Вацловаса Биржишки, будто сборник песнопений KN «вместе с другими изданиями Кедайняйской типографии 1653 года не был какой-то вновь подготовленной и написанной книгой, а представлял собой лишь второе, расширенное, несколько исправленное и дополненное издание катехизиса 1598 года, только без польского текста» (Biržiška 1990: 1, 289). Всё, что автор пишет в этом разделе, верно. Однако было бы ещё убедительнее, если бы здесь или в разделе «Отношение KN к катехизису Меркелиса Петкявичюса Katekizmas» (с. xlv–xlvi) Дайнора Поцюйте привела больше статистических данных. Если учесть, что в PK напечатано 40 переводов псалмов и 41 псалмический текст (то есть псалом 128 в PK представлен в двух вариантах перевода), а также что от 8 псалмов (то есть 26, 46, 67, 80, 82, 109, 117, 122) в сборнике песнопений KN отказались, то получится, что при подготовке к печати сборника песнопений KN на литовский язык впервые были переведены 46 псалмов (то есть 78 псалмов KN – 32 псалма PK = 46 вновь переведённых псалмов). Мысль Дайноры Поцюйте ещё нагляднее подтверждается количеством песнопений в сборнике KN. Поскольку в PK было напечатано лишь немногим более 50 песнопений, становится ясно, что нет никаких оснований считать KN переизданием PK. В связи с этим хотелось бы также обратить внимание Дайноры Поцюйте на то, что, готовя к печати давно обещанные критические издания частей KN, ей стоило бы попытаться объяснить, почему 22 псалма из сборника песнопений KN 120 RECENZIJOS (то есть 1, 3, 23, 25, 27, 28, 30, 32, 51, 68, 86, 91, 103, 113, 118 (в KN, по-видимому, ошибочно обозначен как cviii), 121, 127, 128, 130, 134, 142, 146) представлены в двух вариантах перевода. Не оказала ли PK влияния на такое представление материала? Ведь даже поверхностное сопоставление текстов показывает, что из этих 22 псалмов KN, представленных в двух вариантах перевода, целых 17 (то есть 1, 3, 23, 27, 28, 32, 51, 86, 91, 103, 121, 127, 128, 130, 134, 142, 146) имеют один вариант перевода, более близкий к тексту PK. В PK нет остальных пяти псалмов (то есть 25, 30, 68, 113, 118), представленных в сборнике песнопений KN двумя вариантами перевода. Удастся ли при разборе этих вопросов выяснить, почему составители сборника песнопений KN отказались от шести псалмов PK (то есть 26, 46, 67, 80, 82, 109, 117, 122)? Знакомя читателей с постиллой KN Suma..., Дайнора Поцюйте, опираясь преимущественно на предварительные исследования Антанаса Якулиса, обращает их внимание на то, что тексты литовского кедайняйского варианта и польской постиллы Гжегожа из Жарновца неадекватны друг другу и нуждаются в изучении. В историографии литовской литературы утвердилось мнение, что KN Suma — это перевод постиллы Гжегожа из Жарновца; оно основано на сведениях из польского «Предисловия к любезному читателю» KN и, конечно, неточно. Остаётся также похвалить автора за то, что в сравнительно небольшом разделе «Контрафактическое издание 1684 года Христианской книги благочестия» (с. xlvi–lii), опираясь главным образом на работы Юозаса Тумялиса, ныне не всегда доступные широкому кругу читателей, она не только уточняет их, но и достаточно ясно указывает, чем второе — контрафактическое — издание KN отличается от первого. Она также обращает внимание будущих читателей на то, что в контрафактическое издание вошёл не текст катехизиса из первого издания KN, а текст катехизиса, вышедший отдельным, несколько расширенным изданием в Кёнигсберге в 1680 году. Описывая единственный известный на данный момент экземпляр KN, Дайнора Поцюйте довольно подробно рассматривает латинские и польские записи в экземпляре из Уппсалы и приводит их переводы. Из них мы узнаём, что один из авторов этой книги — Самуэль Минвидас — 27 марта 1656 года подарил этот экземпляр KN священнику церкви в Жупроняй Паулюсу Гнатовскому. Здесь же хотелось бы обратить внимание и автора, и читателей на то, что в переводе первой (латинской) записи Паулюса Гнатовского закралась ошибка: вместо... дар преподобного Минвидаса Станислава должно быть дар преподобного Минвидаса Самуэля (с. lvi, вторая строка сверху). Второе важное обстоятельство состоит в том, что, рассматривая записи, автор одновременно знакомит читателей и с довольно яркой личностью шведского владельца этой книги, Йохана Габриэля Спарвенфельда (с. lvi–lvii). Все, кто интересуется историей старой литовской книги, с интересом прочтут о том, как фрагмент молитвенника из первого издания KN, ныне хранящийся в библиотеке Института литовской литературы и фольклора, попал в эту библиотеку (с. lviii–lix). Статья в рецензируемом издании завершается двумя разделами: обзором истории исследования водяных знаков бумаги KN (с. lix–lxviii) и описанием переплёта экземпляра из Уппсалы. Из первого мы узнаём, что для первого издания KN использовали бумагу, изготовленную на двух бумажных мельницах Вильнюса (с. lxii), а из второго — что экземпляр из Уппсалы попал в Швецию без переплёта, поскольку шведский дипломат и коллекционер Габриэль Спарвенфельд использовал для его переплёта так называемую «голландскую» бумагу, изготовленную французом Тюилледари из Бове (с. lxiv–lxv). Перевернув последнюю страницу не только введения, но и всего рецензируемого издания, хочется ещё раз порадоваться тому, что Институт литовской литературы и фольклора выпустил столь нужное и качественное издание. А составителя книги Дайнору Поцюйте хочется попросить не слишком затягивать с подготовкой RECENZIJOS 121 критические издания отдельных частей KN, хотя это чрезвычайно трудная и кропотливая работа. Высказанными здесь замечаниями, порой, возможно, и чрезмерно субъективными, прежде всего хотелось обратить внимание составительницы на то, что в будущих критических изданиях следовало бы уточнить и что рассмотреть подробнее. И если эти замечания окажутся хоть сколько-нибудь полезными, значит, их автор достиг своей цели. ЛИТЕРАТУРА И ИСТОЧНИКИ BIRŽIŠKA, V. 1990: Aleksandrynas 1, Vilnius: Sietynas. Clavis Germanico–Lithuana 1997. Rankraštinis XVII amžiaus vokiečių–lietuvių kalbų žodynas. I dalis: A–E, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. KAVALIŪNAITĖ, G. 2003: Samuelio Boguslavo Chylinskio Naujojo Testamento vertimo santykis su originalais. Daktaro disertacija, Vilnius. KREGŽDĖ, J. 1978: Lietuvos reformato raštija, Chicago: Devenių kultūrinio fondo leidinys. Lexicon Lithuanicum 1987. Rankraštinis XVII a. vokiečių–lietuvių kalbų žodynas, Vilnius: Mokslas. LUKŠAITĖ, I. 1999: Reformacija Lietuvos Didžiojoje Kunigaikštystėje ir Mažojoje Lietuvoje, Vilnius: Baltos lankos. LUKŠAITĖ, I. 2001: Knygos nobžanystės (1653) parengimo kultūrinė aplinka. Knyga nobžanystės krikščioniškos (1653), XVII a. Lietuvos kultūros paminklas, Kėdainiai: Kėdainių krašto muziejus, 4–29. NEPOKUPNAS, A. 1994: M. Mažvydo „Katekizmo“ – bylojančio vadovėlio (knygelių) vaizdas istorijos ir kultūros kontekste. Protestantizmas Lietuvoje: istorija ir dabartis, Vilnius: Apyaušris, 70–77. RUBŠYS, A. 1995: Raktas į Senąjį Testamentą 1, Vilnius: Katalikų pasaulis. Юозас Карацейюс, Институт литовского языка, ул. П. Вилейшио, 5, 10308 Вильнюс, Литва Получено 2004 12 12 BERTHOLD FORSSMAN LETTISCHE GRAMMATIK Dettelbach: J. H. Röll, 2001, 418 p., ISBN 3-89754-194-7 (Münchener Studien zur Sprachwissenschaft, Beiheft 20) Грамматика латышского языка Берта Бергмана Латышская грамматика, как указано в её «Предисловии», предназначена не только для индоевропеистов и балтистов, но и для славистов и других лингвистов, интересующихся как современным латышским литературным языком, так и исторической грамматикой этого языка. Несмотря на позднюю письменную фиксацию, балтийские языки благодаря своей фонетике и хорошо сохранившейся флективной системе считаются весьма архаичными. Автор грамматики также отмечает, что вышедшая в 1923 году «Грамматика латышского языка» Яниса Эндзелинса Латышская грамматика была и остаётся незаменимым образцовым учебником, однако для начинающего изучать латышский язык она слишком подробна, на практике неудобна в использовании и не связана с современным латышским литературным языком. Поэтому рецензируемая грамматика Б. Форссмана словно служит мостом между современным латышским литературным языком и его историческим описанием, а представленные синхронные разделы могут стать введением для тех, кто интересуется латышским языком. Автор грамматики подчёркивает также, что для индоевропеистов необходимо владеть литовским языком, поэтому в диахронических разделах контрастивно используется материал литовского языка, но,