Lietuvių kalbos pirminių veiksmažodžių klasių semantika tipologinių duomenų kontekste

Acta Linguistica Lithuanica LIX (2008), 1 – 27 Семантика классов первичных глаголов литовского языка в контексте типологических данных1 Пиотрас Аркадьев Институт славяноведения Российской академии наук В статье утверждается, что по меньшей мере два флективных класса первичных глаголов литовского языка имеют ярко выраженную семантическую мотивацию, а семантические закономерности, коррелирующие с флективными классами литовских глаголов, типологически значимы. Крупнейшие флективные классы, j-глаголы и n/st-глаголы, имеют четко выраженные семантические доминанты. Утверждается, что морфосинтаксическая классификация глаголов посредством грамматикализации семантических параметров, связанных со структурой события, таких как агентивность vs. пациентивность, теличность vs. ателичность, действие vs. изменение состояния, является фактом универсальной грамматики. 0. ВВОДНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ Классам словоизменения, то есть типам склонения и спряжения, уделялось значительное внимание при рассмотрении проблемы «автономности» морфологии как самостоятельного компонента языковой системы, передающего определённую информацию, которую невозможно вывести из других уровней языка — фонологии, семантики или синтаксиса (см., например, Carstairs 1987; Carstairs-McCarthy 1994; Plank, ed., 1991; Aronoff 1994; Müller et al., eds., 2004). В этой статье 1 Это исследование выполнено при поддержке Российского фонда фундаментальных исследований и с использованием стипендии Президиума Российской академии наук. Искренне благодарю Алексея Андронова, Анну Дыбо, Акселя Хольфоета, Артура Юджентиса, Леонида Куликова, Татьяну Николаеву, Барбару Парти, Владимира Плунгяна, Екатерину Рахилину, Якова Тестельца, Владимира Топорова, Андрея Зализняка и Марию Завьялову за разнообразную помощь, которую они оказывали мне на разных этапах подготовки статьи. Предварительная версия этой работы была представлена в виде доклада в феврале–марте 2005 года на международном симпозиуме «Определение и репрезентация классов и признаков глаголов», проходившем в Саарбрюккене, а также на конференции по грамматике, состоявшейся в августе 2005 года в рамках второй Летней школы лингвистики на островах. 1 Piotras Arkadjevas Задача здесь иная, а именно — показать, что даже в таком языке, как литовский, обладающем исключительно богатой и сложной системой классов словоизменения, морфологические свойства лексем в определённой мере можно предсказать по их семантике. В статье будут рассмотрены так называемые первичные глаголы литовского языка, то есть глаголы, основа инфинитива которых не содержит аффиксов, вследствие чего в ней нейтрализуются почти все морфологические оппозиции, характерные для личных форм. Я покажу, что принадлежность глагола к одному из двух основных подклассов словоизменения первичных глаголов в значительной степени определяется некоторыми свойствами его семантики, а именно типом и структурой обозначаемой глаголом ситуации. В языках мира эта особенность обусловливает многие свойства глагольных лексем (см. Levin & Rappaport Hovav 2005), поэтому неудивительно, что именно этот параметр оказался релевантным и для литовского языка, даже в такой «неожиданной» области его грамматики, как распределение глаголов по типам спряжения. В первой части статьи я кратко характеризую систему классов словоизменения первичных глаголов литовского языка. Во второй части подробно рассматриваются семантические характеристики двух крупнейших подклассов первичных глаголов. В третьей части приводятся типологические данные, в частности анализируются сходные явления в грузинском языке. 1. МОРФОЛОГИЧЕСКИЕ КЛАССЫ ПЕРВИЧНЫХ ГЛАГОЛОВ ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА Система парадигматических классов первичных глаголов литовского языка отличается сложностью: помимо обилия средств словоизменения, ей свойственен и, казалось бы, совершенно немотивированный выбор этих средств для каждой отдельной лексемы. Структура инфинитива этих глаголов (традиционно считающегося исходной формой) — «корень + -ti», поэтому свойственные личным формам оппозиции здесь нейтрализуются. На этом основании Татьяна Булыгина (Bulygina 1970, 49–50; 1977, 244) заключила, что форма инфинитива содержит минимум информации о спряжении глагола. Большинство существующих работ о спряжении в литовском языке не предлагает ни исчерпывающей классификации типов словоизменения первичных глаголов, ни адекватного их описания. В английской «Грамматике литовского языка» (Ambrazas, ed., 1997, 287–289) мы находим лишь таблицу, в которой приводятся типы основ глаголов 2 Pirminių veiksmažodžių klasių semantika и их чередования, однако здесь не представлено ни иерархии различных средств словоизменения или возможных ограничений их взаимодействия, ни серьёзной попытки установить распределение классов глаголов. Альфред Сен (Senn 1966, 258–279) также приводит лишь списки глаголов, классифицированных по типам основ. Подробную классификацию, учитывающую только самые общие семантические свойства глаголов («действие», «состояние» и т. п.), представленную в академической грамматике (Ulvy das, red., 1971, 219–235), также нельзя признать достаточно точной ни с точки зрения морфологии, ни с точки зрения семантики, хотя она, несомненно, даёт достаточно полное представление о разнообразии форм и значений первичных глаголов литовского языка (правда, без каких-либо обобщений). «Динамическое описание литовского спряжения» Т. Булыгиной (Bulygina 1977, 238–269) также не решает проблему парадигматических классов; такой задачи в этой работе вообще не ставится. То же можно сказать и о подробном очерке генеративной фонологии литовского языка Клауса Фридриха Евгена Хешена (Heeschen 1968, 190–282). Интересная классификация парадигматических классов глаголов литовского языка — к сожалению, без содержательных комментариев и с ошибками — представлена в приложении к типологической статье Вольфганга У. Дресслера и соавторов (Dressler et al. 2006). Анализ систем спряжения литовского и латышского языков дан в статье Алексея Андронова (Andronov 2000), где критикуются принципы описания, принятые в различных грамматических традициях, и предлагаются критерии классификации глаголов, подходящие для обоих языков, однако сама классификация в этой статье не приводится. В этой статье основное внимание уделяется не самой морфологической проблематике, а поиску корреляций между морфологическими и семантическими признаками первичных глаголов литовского языка, поэтому я рассмотрю «поверхностную» структуру подклассов словоизменения анализируемых лексем лишь в самых общих чертах. Морфологические классы первичных глаголов литовского языка выделяются по следующим основным параметрам (следует добавить, что я рассматриваю только глаголы, корень которых оканчивается на согласный, не принимая во внимание малочисленный и крайне неоднородный класс глаголов, имеющих на конце основы гласный или дифтонг): 1) наличие/отсутствие палатализации конечного согласного корня (то есть суффикса -j-) в основе прошедшего времени (PRAET); 2) наличие/отсутствие палатализации конечного согласного корня (то есть суффикса -j-) в основе настоящего времени (PRAES); 3 PIOTRAS ARKADJEVAS 3) наличие/отсутствие носового инфикса/удлинения краткого гласного в основе PRAES; 4) наличие/отсутствие суффикса -st- в основе PRAES; 5) наличие/отсутствие чередования i ~ e в основе PRAES; 6) наличие/отсутствие краткой ступени чередования гласных в основе PRAES при удлинённой ступени в основах PRAET и инфинитива (INF); 7) наличие/отсутствие удлинённой ступени чередования гласных в основе PRAET при кратких основах PRAES и INF. Некоторые из указанных параметров независимы друг от друга, тогда как другие связаны взаимными ограничениями. Так, из четырёх теоретически возможных комбинаций признаков (1) и (2) (палатализации конечного согласного корня) встречаются все четыре, хотя и с разной частотностью; наличие инфикса, суффикса -st- или чередования i на e в основе PRAES исключает возможность палатализации в этой основе; в свою очередь, удлинённая ступень чередования гласных в основе PRAET требует палатализации. Всего можно выделить тринадцать типов спряжения (не считая отдельных лексем, обладающих только им присущими особенностями спряжения), схематически представленных в таблице 1 (приведены формы INF и третьего лица PRAES и PRAET глаголов). Таблица 1. Морфологические классы первичных глаголов литовского языка (i/e-PRAES = чередование гласных i ~ e в основе PRAES; tr-PRAES = краткая ступень чередования гласных в основе PRAES; il-PRAET = удлинённая ступень чередования гласных в основе PRAET) Признак | (1) | (2) | (3) | (4) | (5) | (6) | (7) Класс | j-PRAES | j-PRAET | n-PRAES | st-PRAES | i/e-PRAES | tr-PRAES | il-PRAET (1) augti: | − | − | − | − | − | − | − auga, augo (2) piršti: | − | − | − | − | + | − | − perša, piršo (3) leisti: | + | − | − | − | − | − | − leidžia, leido (4) ak-ti: | − | − | + | − | − | − | − anka, ako 4 1 lentelės tęsinys Признак (1) (2) (3) (4) (5) (6) (7) Класс j-PRAES j-PRAET n-PRAES st-PRAES i/e-PRAES tr-PRAES il-PRAET (5) skristi: skrenda, skrido − − + − + − − (6) blankti: blanksta, blanko − − − + − − − (7) tūžti: tūžta, tūžo − − + + − − − (8) gimti: gimsta, gimė − + − + − − − (9) minti: mena, minė − + − − + − − (10) pinti: pina, pynė − + − − − − + (11) arti: aria, arė + + − − − − − (12) pūsti: pučia, pūtė + + − − − + − (13) vemti: vemia, vėmė + + − − − − + Некоторые из выделенных классов образуют более отчётливые противопоставления, связанные с иерархией упомянутых признаков (эта иерархия отражена порядком представления признаков в списке и таблице). На основании признаков (1), (2), (3) и (4), охватывающих наибольшее число глаголов, можно выделить следующие «макроклассы» первичных глаголов (этим термином я обозначаю группу нескольких более мелких классов спряжения, сформированную на основе общих формальных признаков, не подразумевая при этом, что принадлежность лексемы к более мелкому классу устанавливается по каким-либо её признакам, не связанным с чередованием (ср. Carstairs 1987, Ch. 2)): Pirminių veiksmažodžių klasių semantika 5 PIOTRAS ARKADJEVAS I макрокласс (классы 1–3): глаголы без палатализации в основе PRAET и без инфикса/суффикса -st- в основе PRAES; к этому макроклассу относится около 30 лексем2; II макрокласс (классы 4–7): глаголы с инфиксом/суффиксом -st- и без палатализации в основе PRAET; к этому макроклассу относится около 270 лексем; III макрокласс (классы 8–10): глаголы с палатализацией только в основе PRAET; к этому макроклассу относится лишь немногим более 30 лексем; IV макрокласс (классы 11–13): глаголы с палатализацией в основах PRAES и PRAET; к этому макроклассу относится около 380 лексем. Мы видим, что выделенные макроклассы сильно различаются по числу входящих в них лексем: подавляющее большинство первичных глаголов литовского языка относится к одному из двух макроклассов — II (основы PRAES с инфиксом/суффиксом) или IV (палатализованные основы PRAES и PRAET). Далее лексемы класса II я буду называть n/st-глаголами3, а класса IV — j-глаголами. В следующей части статьи будет подробно рассмотрен вопрос о семантической мотивации именно этих двух крупнейших классов, при этом я позволю себе не учитывать их разделение на более мелкие подклассы. 2. О СЕМАНТИЧЕСКОЙ МОТИВАЦИИ ОСНОВНЫХ ПАРАДИГМАТИЧЕСКИХ КЛАССОВ ПЕРВИЧНЫХ ГЛАГОЛОВ ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА 2.1. Вводные замечания Говоря о семантической мотивации какого-либо грамматического явления — в данном случае об общих семантических свойствах морфологических классов лексем, — необходимо учитывать следующие аспекты: 1. Оппозиции, выделяемые на основании формальных грамматических признаков, очень редко бывают на все сто процентов предсказуемы исходя из семантики; важнее всего здесь статистически значимая корреляция формальных параметров и параметров значения. Это особенно 2 Здесь и далее приводятся статистические данные, полученные в результате обработки выборки примерно из 700 глаголов, составленной с использованием литовско-русского словаря (Lyberis 1962). 3 Следует отметить, что конкретный тип спряжения n/st-глаголов выводится из структуры глагольного корня; см., например, Stang (1942, 132–133). 6 Pirminių veiksmažodžių klasių semantika актуально для такого явления, как морфологическая классификация лексем, закреплённая на лексическом уровне и подверженная влиянию аналогии и других подобных процессов, затемняющих семантическую мотивацию. Здесь следует говорить не столько о семантических свойствах, присущих без исключения всем членам того или иного формального класса, сколько о семантической доминанте такого класса. 2. Семантические признаки, коррелирующие с грамматическими свойствами лексем, обычно внешне незаметны и не могут быть непосредственно «прочитаны» из их «наивных» словарных толкований. Например, исследование Бет Левин и Мальки Раппапорт Ховав (Levin & Rappaport Hovav 1990) показывает, что такой, казалось бы, «естественный» класс глагольной лексики, как глаголы движения, на самом деле неоднороден; ср. также монографию Елены Падучевой (Padučeva 2004), в которой выделяются основные параметры семантической классификации глагольной лексики, релевантные для грамматики. Принимая во внимание перечисленные аспекты, отмечу, что устанавливаемые в этой статье нетривиальные и неслучайные отношения между семантическими и морфологическими классами первичных глаголов литовского языка не являются абсолютными и, как и все обобщения такого рода, имеют исключения. Тем не менее статистическая значимость этих корреляций не вызывает сомнений. Следует также учитывать, что семантические параметры, которые, как я докажу, определяют принадлежность первичных глаголов литовского языка к одному из двух основных макроклассов, достаточно абстрактны и относятся к самым общим и фундаментальным «структурным» блокам семантики глагола — организации тематических ролей значения предиката и вида, — то есть к тому, что в литературе последних лет обычно называют «структурой события» (англ. event structure, см.: Butt & Geuder, eds., 1998; Rothstein, ed., 1998; Tenny & Pustejovsky, eds., 2000; Ramchand 2008). 2.2. Семантическая доминанта глаголов на -n/st Класс глаголов на -n/stсемантически однороден, на что обращали внимание и исследователи; ср. замечание Кристиана Станга (Stang 1966: 339), что большую часть глаголов этой группы составляют непереходные и ингрессивные/инхоативные глаголы4. Подавляющее большинство глаголов на -n/st синтаксически непереходны и в неформальном изложении могут быть охарактеризованы как 4 Žr. taip pat Temčin (1986). 7 PIOTRAS ARKADJEVAS «семантические пассивы», то есть глаголы, обозначающие ситуации, не зависящие от воли субъекта (например, потому, что субъект — неодушевлённый предмет). Можно выделить следующие семантические подклассы этой группы: a) состояния: голодать, дремать, бедствовать, сердиться и др.; b) пациентивные процессы, предполагающие изменение состояния субъекта: зреть, белеть, гнить, горбиться, ржаветь, дешеветь и многие другие; сюда же можно отнести ещё два глагола, образующие форму настоящего времени с суффиксом -st и с палатализацией в прошедшем времени: умирать и рождаться5; c) природные явления: светать, темнеть, идти (о снеге); d) неконтролируемое изменение эмоционального состояния человека: яриться, хмуриться, беситься, цепенеть и др.; e) движение: (1) неконтролируемое: течь потоком, скользить; (2) с неопределённой степенью контролируемости: подниматься; (3) контролируемое: брести, лететь, ехать; f) другие глаголы, не относящиеся к перечисленным классам: прорастать, линять, становиться и некоторые другие. Наконец, среди глаголов на -n/st встречаются отдельные переходные глаголы: найти, чувствовать, любить. Основные семантические свойства, характерные для большинства глаголов на -n/st, — это пациентивность субъекта и (имманентная) предельность, то есть присущий структуре обозначаемой этими глаголами ситуации компонент значения «перехода в новое состояние». Необходимо выделять «имманентную», а не «фактическую» предельность этих глаголов из-за некоторых особенностей системы вида в литовском языке (Holvoet, Čižik 2004): само значение «перехода в новое состояние» обычно не может быть выражено той же лексемой, которая выражает и значение «процесса, ведущего к этому состоянию». Для выражения предельности действия используются образования с приставками, сохраняющие особенности спряжения производящего глагола; ср. akti ~ apakti, kausti ~ įkausti и многие другие. Важно отметить, что два упомянутых свойства глаголов на -n/st связаны между собой; кроме того, пациентивность их субъекта производна от значения «(потенциального) изменения состояния». Это становится очевидным, если рассмотреть отдельные лексемы этого класса глаголов, которые могут восприниматься как агентные или даже переходные. Так, глагол kilti обычно обозначает неконтролируемое субъектом изменение состояния и чаще всего употребляется с 5Форма настоящего времени этих глаголов, по-видимому, представляет собой семантически мотивированную инновацию; см. Schmalstieg (2000: 156–158). 8 Pirminių veiksmažodžių klasių semantika с неодушевлёнными субъектами. Однако при сочетании с одушевлённым участником ситуации этот глагол приобретает дополнительный компонент значения — «ситуация контролируется субъектом»; компонент значения «изменение состояния» также сохраняется. Транзитивные глаголы justi и rasti также можно охарактеризовать с учётом этого признака: несмотря на синтаксическую транзитивность, эти глаголы подчёркивают изменение состояния субъекта; лишь в одном случае субъект меняет своё внутреннее состояние, а в другом становится владельцем объекта. Ещё одно важное подтверждение того, что для n/st-глаголов признак «изменения состояния» является доминирующим, даёт довольно многочисленная подгруппа этого макрокласса, к которой относятся только глаголы, употребляющиеся с приставками. Бесприставочные лексемы с тем же корнем, если они существуют, часто принадлежат к смешанному или суффиксальному типу глаголов. Общее значение этой группы n/st-глаголов — начало, то есть переход в состояние или вовлечение в процесс; в зависимости от характера процесса эти глаголы распадаются на несколько семантических групп, среди которых важное место занимают группы, которые было бы трудно назвать пациентивными, например: вовлечение в процесс внутренней каузации6 (sužvilgti, sukrusti), начало издавания речи или иных звуков (prakalbti, sužvangti), начало состояния восприятия (išgirsti), начало эмоционального или ментального состояния (panorti, pradžiugti). Разумеется, к этой группе относится и немало чисто пациентивных глаголов, не предполагающих никакого активного субъекта: aplešti, paliegti, pražiurti и др. Таким образом, семантическая доминанта n/st-глаголов — (потенциальное) изменение состояния субъекта. То, что некоторые глаголы этой группы явно не соответствуют данному семантическому прототипу, в принципе можно объяснить (с синхронной точки зрения) расширением исходного значения. Так, такие глаголы, обозначающие природные явления и не предполагающие субъекта, как brėkšti, тем не менее обозначают процессы, обусловливающие изменение состояния. То, что к этому классу относятся глаголы со значением состояния (примечательно, что все мои 6 Различение состояний внутренней и внешней каузации (internally-caused vs. externally-caused eventualities) введено и подробно обосновано в книге B. Levin, M. Rappaport Hovav (1995, гл. 3–4). Различение проводится с учётом того, концептуализируется ли ситуация как такая, реализация которой зависит только от свойств субъекта (например, от его воли, если субъект — человек или живое существо, а также от физических или иных свойств субъекта; так, можно полагать, что žvaigždės žiba или žolė auga благодаря внутренней склонности этих субъектов к соответствующим процессам, а не потому, что на них воздействует какая-либо внешняя сила) или, напротив, как такая, которая вызывается внешним воздействием на субъект (например, lėkštė может dužti только в том случае, если на неё кто-либо воздействует, но не вследствие её внутренних свойств). 9 PIOTRAS ARKADJEVAS среди них глаголы этого типа обозначают отрицательно оцениваемые состояния), возможно, связано с метонимическим переносом значения «завершённый процесс/переход в состояние → состояние». 2.3. jСемантическая доминанта глаголов «Первичные» j-глаголы, имеющие в формах PRAES и PRAET палатализованный конечный согласный корня, по признаку синтаксической переходности распадаются на две большие группы: 1. Переходные глаголы, подавляющее большинство которых относится к «каноническому» типу (см.: Hopper, Thompson 1980; Testelets 1998; Næss 2007), то есть обозначает сознательное воздействие одушевлённого агенса на пациенс, претерпевающий (необратимое) изменение состояния: skersti, daužti, trypti, drėbti. Многие переходные j-глаголы связаны с однокоренными непереходными n/st-глаголами (см. раздел 2.4); 2. Непереходные глаголы, которые, в свою очередь, распадаются на несколько семантических классов: (1) «экспрессивные» глаголы; (2) глаголы движения; (3) глаголы, обозначающие природные явления. Рассмотрим эти классы по порядку. «Экспрессивные» глаголы образуют очень многочисленный и однородный как с семантической, так и с формальной точки зрения класс. Это преимущественно звукоизобразительные глаголы, часто обозначающие процессы, сопровождаемые звуками или другими воспринимаемыми эффектами. Можно выделить несколько подгрупп «экспрессивных» j-глаголов: (a) глаголы, обозначающие издавание звуков: baubti, burgzti, čirkšti, inkšti, klykti, mūkti, pypti, šnarпšti, žliumbti и многие другие; (b) глаголы, обозначающие движение: čiužti, plump­ti, šliaužti и др.; (c) другие «экспрессивные» глаголы: plieksti, brūzti и др. Для «экспрессивных» j-глаголов характерны следующие свойства: общность формальной структуры (тяжёлая основа с долгим гласным или дифтонгом, нисходящая интонация); сочетание значений звука и движения во многих лексемах: шуршать, хлестать; общность «экспрессивной» семантики: эти глаголы обозначают воспринимаемую говорящим значимую характеристику объекта или ситуации- 10 Pirminių veiksmažodžių klasių semantika 7; звуковой символизм, для которого характерно обилие сложных групп согласных, шипящих и аффрикат. Среди неэкспрессивных j-глаголов следует упомянуть немногочисленный подкласс глаголов движения: dengti, kopti, kuisti, lėkti, plaukti, žengti и др. Все они — глаголы способа движения, а не направленного движения (направление движения может выражаться приставками), и этим отличаются, например, от таких n/st-глаголов, обозначающих движение или изменение положения в пространстве, как kilti или vykti, которые предполагают наличие некоторой конечной точки или результирующего состояния (о значении этого противопоставления для глаголов движения см. Talmy 2007). Ещё один небольшой подкласс интранзитивных j-глаголов составляют глаголы, обозначающие природные явления: drengti, druokti, dumti, dvelkti. Эти лексемы обозначают процессы с ощутимым эффектом, не предполагающие никакого результирующего состояния, в отличие, например, от brėkšti-типа n/st-глаголов. Кроме того, к классу j-глаголов относятся и следующие лексемы, не вошедшие в более крупные подклассы: burti, lošti, žaisti, bergžti, delsti, dvokti, snausti, želti, rėkti, šaukti, verkti и др. Большинство этих глаголов обозначает процессы, которые можно охарактеризовать как процессы внутренней каузации. Внутренняя каузация, вероятно, вообще является важнейшей особенностью j-глаголов, однако следует отметить, что и среди n/st-глаголов немало таких, которые можно считать глаголами внутренней каузации, например: blankti, karšti и др., — хотя большинство из них обозначает ситуации внешней каузации. Семантическую доминанту интранзитивных j-глаголов можно описать следующим образом: эти глаголы обозначают процессы, вызванные волей субъекта или обусловленные его внутренними свойствами, не предполагающие изменения состояния субъекта и обычно сопровождаемые ощутимым эффектом. Многие j-глаголы обозначают действия, которые может выполнять только одушевлённый субъект (человек или животное) либо стихия (ветер, вода и т. п.). Не случайно среди обозначающих звуки j-глаголов почти совсем нет таких, которые обозначали бы издавание звука под воздействием внешней силы (например, «шелестеть» о листьях и т. п.). Такие неагентивные j-глаголы, как dvokti, обозначают процесс или состояние, которые, во-первых, характеризуются внутренней каузацией и, во-вторых, сопровождаются ощутимым эффектом (то есть эти глаголы вместе с глаголами издавания звука и испускания света входят в более общую группу так называемых 7 Эта формулировка заимствована у Dee Ann Holisky (Holisky 1981, 105–107). 11 Piotras Arkadjevas глаголов эмиссии, класс). Собственно пациентивных j-глаголов очень мало (ср. dvesti). Интересно, что многие непереходные j-глаголы имеют переходные значения, ср.: kliaukti, bergžti. Глаголам, обозначающим издание звука, по-видимому, вообще свойственно присоединять дополнение, обозначающее звук, ср.: blerbti niekus. Это показывает, что в действительности между переходными и непереходными j-глаголами нет чёткой границы. Незавершённость, характерная для непереходных j-глаголов, подтверждается тем, что от них, за исключением глаголов движения, редко образуются приставочные производные, а в тех случаях, когда такие производные возможны, им свойственна не результативность, как у n/st-глаголов (ср. vesti ~ nuvesti), а лишь ингрессивность (baubti ~ užbaubti) или пунктуальность (subaubti). Для всего класса j-глаголов — как переходных, так и непереходных — характерен компонент структуры обозначаемой ими ситуации, указывающий на «процесс, каузируемый субъектом или его внутренними свойствами и оказывающий воздействие либо на объект (в случае переходных глаголов), либо на восприятие „наблюдателя“ (в случае непереходных глаголов с ощущаемым эффектом). 2.4. Регулярные отношения между глаголами классов n/st и j Многие «первичные» глаголы образуют пары однокоренных глаголов, члены которых закономерно различаются по трём параметрам: переходности, морфологическому классу и степени чередования гласных корня. Особенно широкий, хотя, вероятно, неполный список таких пар приводится у Аделе Валецкене (Valeckienė 1998, 27–28): (a) birti – berti; kilti – kelti; mirkti – merkti; skilti – skelti; virsti – versti; žirti – žerti; tikšti – tekšti; tįsti – tęsti; linkti – lenkti; (b) драть — рвать; dribti — drėbti; 12 Pirminių veiksmažodžių klasių semantika (c) kristi — krėsti; plisti — plėsti; (c) kisti — keisti; visti — veisti; jukti — jaukti8; (d) dygti — diegti; drykti — driekti; skysti — skiesti; (e) lūžti — laužti; rūgti — raugti Непереходные глаголы представленных пар относятся к n/st-классу и обычно имеют краткую ступень чередования гласного корня (типы a–c) или простой долгий гласный (типы d–e), тогда как переходные глаголы относятся к j-классу и имеют полную ступень (тип a и типы c–e, в которых мы видим дифтонги) или удлинённую ступень чередования гласного корня (тип b, у глаголов которого в основе настоящего времени появляется простая полная ступень, ср. drėbti — drebia). Эти пары иллюстрируют самый древний, ныне, разумеется, уже непродуктивный способ противопоставления глагольных лексем по признаку переходности/непереходности. Пары переходных и непереходных глаголов такого типа интересны с семантической точки зрения. Многие исследования (см.: Nedjalkov & Sil’nickij 1969; Haspelmath 1993; Levin & Rappaport Hovav 1995) показывают, что, когда отношение между переходным и каузативным глаголами наиболее морфологизировано (как и в рассматриваемых случаях, где оно выражается чередованием гласных и парадигматической конверсией), непереходный член глагольной пары обозначает ситуацию внешней каузации с пациентом в качестве её участника, а переходный — активное действие, непосредственным следствием которого является изменение состояния пациента. Рассматривая приведённый список пар переходных и непереходных глаголов, нетрудно заметить, что большинство из них соответствует сформулированному прототипу. Этот факт можно считать дополнительным подтверждением того, что морфологические первичные классы глаголов литовского языка семантически мотивированы. Следует обратить внимание на то, что такие же формальные отношения наблюдаются в нескольких парах глаголов, различающихся не переходностью, а ингрессивностью- 8 Эта пара не приводится в книге Аделе Валецкене. 13 Piotras Arkadjevas м признаком (см. обсуждение в конце раздела 2.2); принадлежащие к этой группе n/st-глаголы без приставок не употребляются: pravirkti — verkti; prajukti — juoktis; sustugti — staugti; suklikti — klykti; pravimti — vemti. Итак, одни и те же формальные отношения используются для выражения двух типов семантических оппозиций: (1) каузация пациентного процесса vs. пациентный процесс; (2) процесс с внутренней причинностью vs. вовлечение в процесс с внутренней причинностью. Этот факт не случаен и, как я покажу в разделе 3, имеет типологические параллели. 2.5. Соотношение семантических и морфологических классов первичных глаголов литовского языка Итак, в предыдущих разделах мы выявили семантические доминанты первичных глаголов литовского языка, принадлежащих к крупнейшим макроклассам словоизменения — n/st-глаголам и j-глаголам. Это схематически представлено в таблице 2. Таблица 2. Соотношение семантики глагола и морфологического класса процесс, инициированный субъектом j-глаголы (потенциальное) изменение состояния субъекта n/st-глаголы Из таблицы 2 видно, что основу отнесения глагола к тому или иному морфологическому классу составляет семантический компонент этого глагола, связанный с синтаксическим субъектом. Таким образом, другие возможные аргументы глагола в сущности несущественны для морфологической классификации. Действительно, как уже было показано, в обоих макроклассах имеются как непереходные, так и переходные глаголы, однако последние существенно различаются по своим свойствам: класс j-глаголов состоит преимущественно из «канонических» переходных глаголов, обозначающих действие, направленное на объект, тогда как немногочисленные переходные n/st-глаголы не соответствуют прототипу переходности и обозначают то или иное связанное с объектом изменение состояния самого субъекта. 14 Pirminių veiksmažodžių klasių semantika Выявленные корреляции между синтаксико-семантическими и морфологическими свойствами первичных глаголов литовского языка характеризуются высокой степенью статистической значимости, что видно из таблицы 3, в которой представлена статистика по имеющейся у меня выборке глаголов9. Таблица 3. Статистика соотношения семантических и морфологических классов первичных глаголов литовского языка j-глаголы | n/st-глаголы | прочие | Всего транзитивные | 247 | 8 | 51 | 306 нетранзитивные агентивные | 121 | 7 | 7 | 135 нетранзитивные пациентивные | 7 | 237 | 4 | 248 Всего | 375 | 252 | 62 | 698 Статистическая значимость для интранзитивных глаголов и двух рассматриваемых классов: χ = 17,7; p <.0001 Как видно, применительно к интранзитивным глаголам правило, представленное в таблице 2, почти не имеет исключений. Кратко остановлюсь на глаголах, не относящихся к рассматриваемым здесь основным макроклассам. По сравнению с глаголами j- и n/st- таких глаголов совсем немного, и ни один из этих малых морфологических типов не поддаётся обобщённой семантической характеристике. Из таблицы 3 видно, что подавляющее большинство глаголов, не относящихся к основным макроклассам, являются транзитивными; сюда входят как прототипические транзитивные глаголы, например: sukti (suka, suko), kirpti (kerpa, kirpo), mesti (meta, metė), так и «неканонические» глаголы, значение которых не подразумевает активного воздействия субъекта на объект: minti (mena, minė), sekti (seka, sekė). Несмотря на то что ни I макрокласс (глаголы без палатализации и вставки/суффикса -st-), ни III макрокласс (глаголы, имеющие палатализацию только в основе PRAET- 9 При подсчётах не учитывались глаголы с приставками, а также глаголы, не имеющие бесприставочной исходной лексемы. 15 Piotras Arkadjevas лизацией) не имеют выраженной семантической доминанты, принадлежность некоторых глаголов именно к этим, а не к основным классам можно попытаться мотивировать семантически. Так, в I макроклассе можно выделить небольшую группу лексем, обозначающих направленное изменение положения живого субъекта в пространстве: sėsti (sėda, sėdo), lipti (lipa, lipo), lįsti (lenda, lindo). Можно предположить, что сочетание таких компонентов значения, как «изменение положения в пространстве» и выраженная агентивность, не позволяет относить эти лексемы ни к одному из основных макроклассов. Тем не менее приходится признать, что первичные глаголы литовского языка, не принадлежащие к классам j- и n/st-, невозможно сколько-нибудь надёжно описать семантически, особенно с учётом несомненной семантической мотивированности основных макроклассов. В заключение следует обратить внимание на один интересный и важный факт: хотя даже самые многочисленные макроклассы первичных глаголов литовского языка вряд ли можно считать продуктивными с точки зрения синхронии, нет никаких сомнений в том, что на не столь отдалённом этапе истории языка они обладали определённой продуктивностью. Во-первых, это подтверждается последовательностью, с которой глаголы с экспрессивной семантикой и звукоподражательными основами попадают в класс j; во-вторых, среди глаголов n/st- имеются лексемы, которые по своим морфонологическим свойствам явно принадлежат к более позднему пласту лексики. Таковы, например, глаголы tolti (< tolus), senti (< senas), pagailti (< gaila) и некоторые другие. Глаголы типа Tolti аномальны, поскольку имеют сверхдолгий центр слога (например, /ol/), который обычно не допускается (ср. korė vs. karti, где в соответствующей позиции долгий гласный укорачивается). Глаголы типа senti уникальны тем, что, вопреки морфонологическому правилу литовского спряжения, по существу не имеющему исключений, в основе настоящего времени сохраняют /n/ перед суффиксом -st: sensta, а не *sęsta, как можно было бы ожидать; ср. явно более древнюю и идиоматизированную лексему pažinti, основа настоящего времени которой морфонологически закономерна — pažįsta. Эти факты показывают, что класс n/st- ещё был продуктивен, когда упомянутые морфонологические явления уже утратили свою историческую фонетическую мотивированность. Интересен также глагол pratursti: формально он является первичным, однако очевидно, что он образован от морфологически неэлементарного существительного turtas < turėti. 16 Pirminių veiksmažodžių klasių semantika 3. ТИПОЛОГИЧЕСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА: «РАСЩЕПЛЁННАЯ ИНТРАНЗИТИВНОСТЬ» В ЯЗЫКАХ МИРА 3.1. Общие замечания Семантические параметры, выделенные в предыдущих разделах и важные для морфологической классификации первичных глаголов литовского языка, — завершённость/незавершённость ситуации или, точнее, наличие в семантической структуре глагола компонента, означающего «переход в состояние», агентность, а также противопоставление внутренней и внешней причинности ситуации — характерны не только для литовского языка. Многие исследования — как опирающиеся на различные формальные теории (см.: Perlmutter 1978; Levin & Rappaport Hovav 1990; 1995; 2000; Dowty 1991; Zaenen 1993; Alexiadou et al., eds., 2004 и др.), так и относящиеся к функционально-типологическому направлению (см.: Lazard 1985; Merlan 1985; Van Valin 1990; Verhaar 1990; Mithun 1991; Sorace 2000; Donohue, Wichman, eds., 2008), — убедительно показывают, что эти параметры универсально значимы для морфосинтаксической классификации глаголов в языках мира. Например, Annie Zaenen (1993) показала, что в нидерландском языке агентность играет решающую роль при образовании безличных пассивных конструкций, тогда как завершённость определяет выбор вспомогательного глагола в перфектных временах; в статье Antonella Sorace (Sorace 2000) рассматриваются в этом отношении данные немецкого и романских языков, показывая, что факторы агентности и завершённости сложно взаимодействуют при выборе вспомогательного глагола. Mariannos Mithun straipsnyje (Mithun 1991) parodoma, kad minėtieji parametrai didele dalimi lemia laisvųjų įvardžių ar asmens derinimo rodiklių formų pasirinkimą Amerikos čiabuvių kalbose: intranzityvinių predikatų agentinis argumentas paprastai žymimas taip pat, kaip analogiškas tranzityvinio predikato argumentas, tas pats pasakytina ir apie pacientinį argumentą; kai kuriose kalbose prie to dar prisideda „subjektas patiriamo būsenos pasikeitimo“ požymis. Чтобы показать, что применительно к рассматриваемому в этой статье явлению литовский язык не является «одиноким», обратимся к данным грузинского языка. В этом языке семантическая структура явно связана с морфосинтаксическими классами глаголов; кроме того, мы покажем, что лексический состав этих классов в грузинском и литовском языках обнаруживает нетривиальные сходства. 17 PIOTRAS ARKADJEVAS 3.2. Морфосинтаксические классы глаголов в грузинском языке Морфосинтаксис и семантика классов грузинских глаголов достаточно хорошо исследованы Морфосинтаксис и семантика классов грузинских глаголов достаточно хорошо исследованы Морфосинтаксис и семантика классов грузинских глаголов достаточно хорошо исследованы (Holisky 1981; Harris 1981; 1982; 1985; Hewitt 1987; Van Valin 1990), поэтому далее я опираюсь на указанные публикации, главным образом — на монографию Dee Ann Holisky, а также на грамматику Hans Vogt (Vogt 1973). В грузинском языке можно выделить три основных продуктивных класса глаголов, которые, следуя традиции, я буду обозначать цифрами. Различия между этими классами проявляются как в морфологии (разные наборы показателей словоизменения — прежде всего личного согласования), так и в синтаксисе — при выборе падежей аргументов глаголов в формах так называемой «второй серии времён» — аориста (прошедшего перфективного времени) и оптатива (желательного наклонения). Схематически различия между классами представлены в таблице 4. Таблица 4. Морфосинтаксические классы глаголов в грузинском языке Класс Форма актантов во 2-й серии времён Показатели 3SgSbPraes, 3PlSbPraes, 3PlSbAor I <Sb: Erg; DO: Nom> -s – -en – -es II <Sb: Nom> -a – -an – -nen III <Sb: Erg> -s – -en – -es Рассмотрим примеры10. Глаголы I класса — переходные; во «второй серии времён» их субъект маркируется эргативным падежом, а объект — номинативом. (1) glex-ma da-tes-a simind-i. крестьянин-ERG PRV-сеять-AOR.3SG.SB зерно-NOM «Крестьянин посеял зерно». (2) bavšv-eb-ma gada-q’ar-es kv-eb-i. ребёнок-PL-ERG PRV-бросить-AOR.3PL.SB камень-PL-NOM «Дети бросили камни». Глаголы II и III классов — непереходные. Глаголы II класса 10 Благодарю Nino Amiridze за помощь в анализе материала. 18 Pirminių veiksmažodžių klasių semantika субъект маркируется номинативом (примеры (3), (4)), а в III классе — эргативом (примеры (5), (6)): (3) c’q’al-i ga-tb-a. вода-NOM PRV-тёплый-AOR.3SG.SB «Вода нагрелась». (4) bavšv-eb-i da-sxd-nen. ребёнок-PL-NOM PRV-сесть-AOR.3PL.SB «Дети сели». (5) c’q’al-ma i-duy-a. вода-ERG PRF-кипеть-AOR.3SG.SB «Вода закипела». (6) gogo-eb-ma i-tamaš-es. девушка-PL-ERG PRF-играть-AOR.3PL.SB «Девушки поиграли». Теперь рассмотрим семантику классов глаголов грузинского языка. Подавляющее большинство глаголов I класса — это «канонические» переходные предикаты, обозначающие воздействие активного агента на пациенс. Более интересно распределение непереходных глаголов между II и III классами. Ко II классу относятся глаголы следующих типов11: (a) «пассивные» и антикаузативные корреляты переходных глаголов I класса: dac’ers ‚напишет‘ — daic’ereba ‚будет написано‘; damalavs ‚спрячет‘ — daimaleba ‚спрячется‘; gaamravalebs ‚увеличит‘ — gamravald eba ‚увеличится‘ и т. д.; (b) ингративные дериваты глаголов III класса: laklakebs ‚болтает‘ — alalakldeba ‚начнёт болтать‘; itamašobs ‚будет играть‘ — atamašdeba ‚начнёт играть‘; goravs ‚катится‘ — migordeba ‚начнёт катиться‘ и т. д.; (c) глаголы (неагентивного) завершённого действия: mok’vdeba ‚умрёт‘, darčeba ‚останется‘, dadgeba ‚встанет‘, datbeba ‚согреется‘ и другие. Большая часть глаголов II класса обозначает завершённые ситуации, в которых участник претерпевает изменение состояния, чаще всего неконтролируемое. Интересно, что к этому классу относятся глаголы, обозначающие вовлечение в процесс, а также глаголы, у которых участник ситуации является агентом. Таким образом, семантическая доминанта глаголов II класса — компонент «изменения состояния субъекта». 11 Приводится форма 3-го лица единственного числа будущего времени глаголов. 19 PIOTRAS ARKADJEVAS III klasė skyla į šiuos pagrindinius poklasius (šiame straipsnyje nagrinėju tik tuos šios klasės veiksmažodžius, kurie nėra išvestiniai; išvestinės leks temos, kaip antai vardažodiniai vediniai, turintys reikšmę „elgtis kaip X“, pavyzdžiui, art’ist’obs „elgtis kaip artistui“, visiškai atitinka toliau pateikiamą semantinį prototipą): (1) «экспрессивные» глаголы; (2) глаголы движения; (3) глаголы, обозначающие природные явления. Таким образом, уже на уровне наиболее общих характеристик грузинских глаголов класса III заметно сходство с литовскими интранзитивными j-глаголами. «Экспрессивные» глаголы класса III, в свою очередь, подразделяются на следующие подклассы: (a) глаголы, обозначающие издание звука: bzuk’unebs «жужжать», bubunebs «рыдать», zr ialebs «трещать», lak lakebs «болтать», sisinebs «шипеть», grgvinavs «греметь», zmuis «мычать», c’k’muis «хныкать», rak’unobs «стучать», xorxocebs «харкать» и т. д.; (b) глаголы, обозначающие свечение: bdγvrialebs «светиться», brč’q’vialebs «сверкать», varvarebs «пылать», k’ašk’ašebs «сиять», rialebs «сверкать», bzinavs «блестеть» и т. д.; (c) глаголы, обозначающие движение на месте: babanebs «дрожать», bibinebs «колыхаться (о траве)», taxtaxebs «грохотать», t’ivt’ivebs «плавать на поверхности», panckalebs «колотиться (о сердце)», prtxialebs «трепетать», borgavs «переворачиваться», ckmut’avs «метаться», trtis «дрожать» и т. д.; (d) глаголы, обозначающие способ передвижения: bobγavs «ползти», barbacebs «шататься», laslasebs «тащиться», parpatebs «порхать», q’ialebs «колебаться» и т. д.; (e) глаголы, не вошедшие в классы (a)–(d): tkrialebs «хлестать» (о крови, текущей из раны), partipurtebs «копошиться», šxeps «брызгать», c’vetavs «капать» и т. д. Таким образом, при сопоставлении лексического состава «экспрессивных» глаголов грузинского и литовского языков обнаруживаются как существенные сходства, так и интересные различия. В обоих языках значительную часть «экспрессивных» глаголов составляют лексемы, обозначающие процессы с воспринимаемым эффектом, — глаголы звучания, свечения, «дрожания» и т. д. Однако в литовском языке большая часть этих глаголов является агентивной и может сочетаться только с одушевлённым или олицетворённым субъектом, тогда как в грузинском языке такого ограничения нет, и многие глаголы класса III обозначают звуки, издаваемые листьями, камнями и другими объектами под воздействием внешней силы. 20 Pirminių veiksmažodžių klasių semantika «Неэкспрессивные» глаголы III класса также семантически неоднородны. К ним относятся: (a) глаголы, обозначающие способ движения: goravs «катиться», srialebs «ползти (о змее)», xt’is «прыгать», curavs «плыть, плавать, скользить» и др.; (b) глаголы, обозначающие динамические природные явления: grgvinavs «(о громе)», elavs «(о молнии)», tovs «идёт снег», kris «дует ветер», c’vims «идёт дождь» и др.; (c) несколько глаголов, не относящихся ни к одной группе: asp’arezobs «соревноваться», brazobs «сердиться», duys «кипеть (о воде)», tamašobs «играть», muša-obs «работать», pikrobs «думать», čkarobs «торопиться», cek’vavs «танцевать» и некоторые другие. Таким образом, семантической доминантой глаголов II класса в грузинском языке можно считать незавершённый процесс, обычно агентный (субъект — живое существо или стихия), а если неагентный, то имеющий воспринимаемый эффект. Всё это позволяет заключить, что наряду с бесспорными различиями очевидно и значительное сходство классов глаголов грузинского и литовского языков — как в отношении наиболее общих семантических характеристик, так и лексического состава (например, в обоих языках широко представлены «экспрессивные» глаголы; в обоих языках глаголы, обозначающие процессы внешней каузации, и глаголы, обозначающие вовлечённость в процесс внутренней каузации, входят в один класс). Эти сходства весьма нетривиальны и неслучайны и не могут быть объяснены ни генетическими, ни ареально-географическими факторами. Таким образом, выявленные сходства грузинского и литовского языков отражают универсальные тенденции организации лексики, свойственные человеческому языку в целом и проявляющиеся в разных языках на разных уровнях. 4. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ Надеюсь, что в этой статье мне удалось показать, во-первых, что по крайней мере одному важному фрагменту системы морфологических классов первичных глаголов литовского языка свойственна сильная семантическая мотивация и, во-вторых, что семантические признаки, коррелирующие с морфологическим классом глагола в литовском языке, типологически релевантны и связаны с тем, что обычно, с некоторой долей условности, называют «универсальной грамматикой». Кратко повторю основные выводы этого исследования. 21 PIOTRAS ARKADJEVAS Для двух наиболее многочисленных классов первичных глаголов литовского языка — j-глаголов (с палатализацией конечного согласного корня в основе настоящего и простого прошедшего времени) и n/st-глаголов (с носовым инфиксом или суффиксом -st- в основе настоящего времени) характерны ярко выраженные семантические доминанты. Ядро n/st-глаголов составляют предикаты, обозначающие потенциальное или реальное изменение состояния субъекта либо ведущий к такому изменению завершённый процесс. Этому прототипу соответствует подавляющее большинство n/st-глаголов, а также немногочисленные двухвалентные лексемы этого класса. На первый взгляд менее однородный класс j-глаголов включает как переходные глаголы, подавляющее большинство которых соответствует прототипу переходности (активное воздействие контролирующего агента на пациента, сильно затронутого ситуацией и претерпевающего неконтролируемое изменение состояния), так и непереходные глаголы, наиболее существенная характеристика которых — обозначение незавершённого процесса, каузируемого волей субъекта или его внутренними свойствами. Упомянутые корреляции между семантикой первичного глагола и морфологическим макроклассом обладают высокой степенью статистической значимости (см. таблицу 3) и, вероятнее всего, возникли в результате грамматикализации соответствующих семантических противопоставлений. Это предположение подтверждается и тем, что имеется немало как j-глаголов, так и n/st-глаголов, которые непосредственно не относятся к древнейшим пластам лексики. С типологической точки зрения рассматриваемое явление не уникально. Точнее говоря, универсальны именно семантические параметры — агентность ~ пациентивность, завершённость ~ незавершённость, действие ~ изменение состояния, — то есть признаки, классифицирующие возможные типы ситуаций, лексикализованные в глаголах языков мира. «Поверхностная» реализация этих признаков — то, в какой области грамматики они проявляются, — зависит от конкретного языка. В этой статье это было показано путём сопоставления лексического состава и семантических доминант классов глаголов литовского языка с морфосинтаксическими классами глаголов грузинского языка, где семантические факторы, сколь бы похожими они ни были на литовские, проявляются прежде всего на синтаксическом уровне. В заключение необходимо ещё раз подчеркнуть, что и сам факт семантической мотивации морфологических классов первичных глаголов литовского языка, и тем более типологическая неуникальность этого явления отнюдь не случайны и свидетельствуют о том, что различное происхождение, географическая локализация и лингвистическая орга- 22 Pirminių veiksmažodžių klasių semantika Лексикон и грамматика естественных языков обусловлены универсальными семантическими параметрами. СОКРАЩЕНИЯ AOR — аорист, DO — прямое дополнение, ERG — эргатив, INF — инфинитив, NOM — номинатив, PL — множественное число, PRAES — настоящее время, PRAET — простое прошедшее время, PRF — перфектив, PRV — преверб, SB — субъект, SG — единственное число. LITERATŪRA Alexiadou, A., E. Anagnostopoulou & M. Everaert, eds., 2004: The Unaccusativity Puzzle. Oxford: Oxford University Press. Ambrazas, V., ed., 1997: Lithuanian Grammar. Vilnius: Baltos lankos. Andronov, A. 2000: Some remarks on the system of Lithuanian and Latvian conjugation. Linguistica Baltica 8, 35–47. Aronoff, M. 1994: Morphology by Itself. Stems and Inflectional Classes. Cambridge, MA: MIT Press. Bulygina, T. V. [Булыгина, Т. В.] 1970: Морфологическая структура слова в современном литовском языке (в его письменной форме). In: B. M. Жирмунский, Н. Д. Арутюнова, ред., Морфологическая структура слова в индо-европейских языках. Москва: Наука, 7–70. Bulygina, T. V. [Булыгина, Т. В.] 1977: Проблемы теории морфологических моделей. Москва: Наука. Butt, M. & W. Geuder, eds., 1998: The Projection of Arguments. Lexical and Compositional Factors. Stanford, CA: CSLI Publications. Carstairs, A. 1987: Allomorphy in Inflection. London: Croom Helm. Carstairs-McCarthy, A. 1994: Inflection classes, gender, and Principle of contrast. Language 70, 737–788. Donohue, M. & S. Wichman, eds., 2008: The Typology of Semantic Alignment Systems. Oxford: Oxford University Press. 23 Piotras Arkadjevas Dowty, D. R. 1991: Thematic proto-roles and argument selection. Language 67, 547–619. Dressler, W. U., M. Kilani-Schoch, L. Pestal, N. Gagarina & M. Pöchtrager 2006: On the typology of inflection class systems. Folia Linguistica 40, 51–74. Harris, A. C. 1981: Georgian Syntax. A Study in Relational Grammar. Cambridge: Cambridge University Press. Harris, A. C. 1982: Georgian and the unaccusative hypothesis. Language 58, 290–306. Harris, A. C. 1985: Diachronic Syntax: The Kartvelian Case. (Syntax and Semantics 18) New York etc: Academic Press. Haspelmath, M. 1993: More on the typology of inchoative/causative verb alternations. In: B. Comrie & M. Polinsky, eds., Causatives and Transitivity. Amsterdam, Philadelphia: John Benjamins, 87–120. Heeschen, C. F. E. 1968: Einführung in die Grundprobleme der generativen Phonologie mit besonderer Berücksichtigung der litauischen Phonologie. Bonn: Friedrich-Wilhelms-Universität. Holisky, D. A. 1981: Aspect and Georgian Medial Verbs. New York: Garland. Holvoet, A. & V. Čižik 2004: Veikslo priešpriešos tipai. In: A. Holvoet & L. Semėnienė, red., Gramatinių kategorijų tyrimai (Lietuvių kalbos gramatikos darbai, 2). Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, 141–162. Hopper, P. J. & S. A. Thompson 1980: Transitivity in grammar and discourse. Language 56, 251–299. Lazard, G. 1985: Anti-impersonal verbs, transitivity continuum and the notion of transitivity. In: H. Seiler & G. Brettschneider, eds., Language Invariants and Mental Operations. Tübingen: Narr, 115–123. Levin, B. & M. Rappaport Hovav 1990: The lexical semantics of verbs of motion: The perspective from unaccusativity. In: I. M. Roca, ed., Thematic Structure: Its Role in Grammar. Berlin, New York: Mouton de Gruyter, 247–269. 24 Pirminių veiksmažodžių klasių semantika Levin, B. & M. Rappaport Hovav 1995: Unaccusativity. At the Syntax-Lexical Semantics Interface. Cambridge, MA: MIT Press. Levin, B. & M. Rappaport Hovav 2000: Classifying single argument verbs. In: P. Coopmans, M. Everaert & J. Grimshaw, eds., Lexical Specification and Insertion. Amsterdam, Philadelphia: John Benjamins, 269–304. Levin, B. & M. Rappaport Hovav 2005: Argument Realization. Cambridge: Cambridge University Press. Lyberis, A. 1962: Lietuvių-rusų kalbų žodynas. Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla. Merlan, F. 1985: Split intransitivity: Functional oppositions in intransitive inflection. In: J. Nichols & A. Woodbury, eds., Grammar Inside and Outside the Clause. Approaches to Theory from the Field. Cambridge: Cambridge University Press, 324–362. Mithun, M. 1991: Active/agentive case marking and its motivations. Language 67, 510–546. Muller, G., L. Gunkel & G. Zifonun, eds., 2004: Explorations in Nominal Inflection. Berlin, New York: Mouton de Gruyter. Næss, Å. 2007: Prototypical Transitivity. Amsterdam, Philadelphia: Benjamins. Nedjalkov, V. P. & G. G. Sil’nickij [В. П. Недялков, Г. Г. Сильницкий] 1969: Типология морфологического и лексического каузативов. In: А. А. Холодович, ред., Типология каузативных конструкций. Ленинград: Наука, 20–50. Padučeva, E. V. [Е. В. Падучева] 2004: Динамические модели в семантике лексики. Москва: Языки славянских культур. Perlmutter, D. M. 1978: Impersonal passives and the Unaccusative hypothesis. Proceedings of the Berkeley Linguistics Society 4, 157–189. Plank, F., ed., 1991: Paradigms. The Economy of Inflection. Berlin, New York: Mouton de Gruyter. 25 Piotras Arkadjevas Ramchand, G. 2008: Verb Meaning and the Lexicon: A First Phase Syntax. Cambridge: Cambridge University Press. Rothstein, S., ed., 1998: Events and Grammar. Dordrecht: Kluwer. Schmalstieg, W. 2000: The Historical Morphology of the Baltic Verb. Washington, DC: Institute for the Study of Man. (Journal of Indo-European Studies Monograph No. 37) Senn, A. 1966: Handbuch der Lithauischen Sprache. Bd. I. Grammatik. Heidelberg: Carl Winter. Sorace, A. 2000: Gradients in auxiliary selection with intransitive verbs. Language 76, 859–890. Stang, Chr. S. 1942: Das slavische und baltische Verbum. Skrifter utgitt av Det Norske Videnskaps-Akademi i Oslo. II. Hist.-Filos. Klasse I, 1–280. Stang, Chr. S. 1966: Vergleichende Grammatik der baltischen Sprachen. Oslo, Bergen, Tromsö: Universitetsforlaget. Talmy, L. 2007: Lexical typologies. In: T. Shopen, ed., Language Typology and Syntactic Description 3. Grammatical Categories and the Lexicon. 2nd ed. Cambridge: Cambridge University Press, 66–168. Temčin, S. [С. Темчин] 1986: Семантика -n- и -sta- глагольных основ в литовском языке. Kalbotyra 37, 87–98. Tenny, C. & J. Pustejovsky, eds., 2000: Events as Grammatical Objects. Stanford, CA: CSLI Publications. Testelets, Y. G. 1998: On two parameters of transitivity. In: L. Kulikov & H. Vater, eds., Typology of Verbal Categories. Papers presented to Vladimir Nedjalkov on the occasion of his 70th birthday. Tübingen: Niemeyer, 29–46. Ulvydas, K. red., 1971: Lietuvių kalbos gramatika 2. Morfologija. Vilnius: Mokslas. Valeckiene, A. 1998: Funkcinė lietuvių kalbos gramatika. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijos leidybos institutas. 26 Pirminių veiksmažodžių klasių semantika Van Valin, R. D., Jr. 1990: Semantic parameters of split intransitivity. Language 66, 221–260. Vogt, H. 1971: Grammaire de la langue géorgienne. Oslo: Universitetsforlaget. Zaenen, A. 1993: Unaccusativity in Dutch: Integrating syntax and lexical semantics. In: J. Pustejovsky, ed., Semantics and the Lexicon. Dordrecht: Kluwer, 129–161. Vertė Andrius Raskazovas Petr Arkadiev Institut slavjanovedenija Rossijskoj akademii nauk RU-117334 Moskva, Leninskij prospekt 32-a [email protected] 27