Kazimieras Gaivenis. Lietuvių terminologija: teorijos ir tvarkybos metmenys

РЕЦЕНЗИИ, ОБЗОРЫ Казимерас Гайвенис, ЛИТОВСКАЯ ТЕРМИНОЛОГИЯ: НАБРОСКИ ТЕОРИИ И УПОРЯДОЧЕНИЯ. Вильнюс: издательство Института литовского языка, 2002, 148 с. Терминологи бывают разные. Создавший несколько сотен терминов Йонас Яблонскис, который в начале своей работы наиболее сжато сформулировал принципы своего словотворчества («Они куют так, как куют люди» Jablonskis 1935: 42), но не написавший теории терминологии, редко называется терминологом; даже в рецензируемой книге лишь в Предисловии сказано, что основы терминологии заложили «в Литве — С. Шалкаускис (теоретические) и Й. Яблонскис (практические)» (9), кроме того, фамилия Яблонскиса упоминается в связи с нормированием (89, 91, 103). Не раз, упоминая терминологические, а тем более терминографические труды какого-либо языковеда или ботаника, физика, им почему-то не присваивают звание терминолога... Немало языковедов, поначалу работавших штатными терминологами, затем перешедших в другие области и добившихся в них успеха, могут предъявить от терминологии какую-нибудь статейку или фамилию консультанта, который внес свой вклад (с благодарностью или без нее) в предисловие к какому-нибудь словарю. Казимерас Гайвенис — стопроцентный терминолог с 1959 года, практик и теоретик. Тяжелый хлеб терминолога он начал добывать в Терминологической комиссии Института литовского языка, возглавляемой Йонасом Круопасом; долгое время он, по сути, и составлял эту комиссию в одиночку, затем сам руководил Терминологической группой словарного отдела, снова под отеческим покровительством Круопаса, а наконец — после короткого перерыва — встал у руля отдела терминологии и был ответственным редактором Терминологии. Защитив докторскую диссертацию после десятилетия напряженной работы (экзаменаторы по специальности признали его теоретическую подготовку очень хорошей), он, кропотливо занимаясь утомительной практической работой по созданию терминов (созданные им самим šienainis, stiklūnas, немало названий растений, а сам Й. Дагис отблагодарил его, назвав растение gaivenio), нормированием, бесконечными консультациями и обсуждениями, продолжал углубляться в теорию терминологии, публиковал статьи в этой области и задумал написать Литовскую терминологию. Более широкую теоретическую подготовку укрепил Словарем терминов языкознания (совместно со Стасисом Кейнисом). На этом пути 129 он выпустил популярную книжку Пестрый мир слов — живую, увлекательную, с эпиграфами и стихотворными строками, с этимологиями фамилии Гайвенис и родного края — Таурагны, но также изобилующую теоретическими вставками и терминологическими нитями и даже содержащую главу «Важнейшие слова научного языка — термины». Он и впрямь был вожаком терминологов (не погонщиком) — самым требовательным к себе, всегда первым, но умевшим поддержать заместителей, дать совет помощникам и посоветоваться со всеми, сплотить всех. По разным причинам Литовская терминология задержалась, но Гайвенис довел дело до конца! Некоторые мысли, возможно, стали более зрелыми, а на более цельную структуру и композицию, вероятно, не хватило времени и сил. Однако несомненно, что сам автор адекватно оценивает ситуацию — об этом свидетельствует, помимо прочего, и окончательное название: «<...>: наброски теории и упорядочения». В одном случае Гайвенис проявил и совершенно излишнюю скромность, не включив в список Литературы ни одной собственной работы: читатели оказались обделены — им придется ждать библиографического указателя Гайвениса, а рецензенту уже сейчас приходится туго. Книга состоит из Предисловия (9–11), пяти глав (особенности терминов, источники, упорядочение, нормирование, обзор теорий), Заключительного слова (137–138), списков литературы — цитируемой и прочей (139–142), английского резюме (143–145) и оглавления на английском языке (7–8). Набросков достаточно, а вот челноков далеко не два; бердо довольно густое. Рецензент не собирается садиться за авторский станок вместо читателя, но и не хотел бы скрывать своего понимания авторских набросков и собственных уточков. Структура книги достаточно ясная и простая, изложение в основном неторопливое и последовательное. Однако логичное распределение материала по теории терминологии и упорядочению не является ни легким, ни однозначным и бесспорным делом. Могут возникнуть даже такие вопросы: почему сначала рассматривается упорядочение терминов (терминография, стандартизация, компьютерное и текстовое упорядочение), а затем принципы и правила нормирования терминов, которые логичнее было бы изложить после источников терминологии (терминологизации, словотворчества, заимствования). Упорядочение терминов вполне обоснованно могло бы составить отдельную часть книги. Глава I — Особенности терминов и требования к ним (13–49) — самая важная, наиболее теоретическая и содержательная, а также самая длинная. Она была бы короче, если бы в нее не включили подразделы 1. Понятия «термин», «терминология», «терминология» и 2. Типология терминов, в которых рассматриваются еще не особенности. И здесь у читателей могли бы возникнуть вопросы о непоследовательности — 130 некоторых трудностей. Так, в самом начале утверждается, что логики, философы, социологи и др. понимают термин по-разному, но их понимания не являются доминирующими (13), а несколькими страницами позже говорится: «В логике термином называется составной элемент суждения (субъект и предикат). Поэтому логики говорят о больших, малых и других терминах» (16–17). В действительности лат. terminus — «граница; межа; стена», «межевой знак; пограничный знак (у римлян — камень); стеновой знак (обычно столб)», перен. «граница», «цель», «конец, завершение», позднее также «временная граница» — впоследствии в логике приобрело значение «(суждения) понятие»: terminas 2. «в логике необходимый компонент суждения (субъект и предикат) или элемент силлогизма (большим термином называется предикат вывода, малым термином — субъект вывода, средним термином — понятие, присутствующее в посылках силлогизма, но отсутствующее в выводе» (FilosŽ 1975: 436). От «понятия» до «имени понятия» уже недалеко. И здесь хорошо видна исконная опора терминологии на логику. Иногда в текст вкрадывается какое-нибудь противоречие. Вот говорится, что термин — это слово или устойчивое а т р и б у т и в н о е словосочетание (14), но тут же утверждается, что это словосочетание может иметь любой тип грамматической связи: сочинительной, подчинительной, примыкания (14), однако разве связь примыкания атрибутивна? Автор книги различает терминный фонд и терминологию, употребляет понятия терминное значение (13, 17, 39), нетерминологическая лексика (122), но превращение слова в термин непоследовательно, нелогично и бессистемно называет не терминизацией, а терминологизацией (18, 121, 130), терминологизированием (51), причем делает это на том исключительном основании, что «иногда приходится говорить не только о приспособлении слов, но и их форм или аффиксов к терминному фонду» (18); а также детерминизацией (18, 121, 130), транстерминологизацией (18, 130), ретерминологизацией (130), хотя интратерминизацией (114); далее уже идут и терминологическое значение (17, 52, 53, 130), терминологическая система (116), терминологическое понятие (117), терминологическое наименование (129), терминологическое поле (130), даже терминология (126, 127) вместо терминного фонда. Ради иногда не следует жертвовать обычно принятым, а главное, что терминизация (терминирование) действительно может означать и «перевод или превращение в термин», и «перевод или превращение в терминный». Кстати, прекрасный пример терминизации, транстерминизации и детерминизации — сам термин. О его терминизации и транстерминизации уже сказано, однако 131 необходимо добавить, что это произошло за пределами литовского языка: термин для нас — заимствование. Новолатинское terminus также подверглось детерминизации и даже приобрело значение «слово» (стало синонимом лат. dictio, от которого, кстати, происходит наше выражение, не всегда понятное неспециалистам-лингвистам); следы этого процесса сохранились во многих европейских языках: франц. en d’autres termes – другими словами, иначе говоря, dans toute la force du terme – в полном смысле этого слова; итал. in altri termini – другими словами; англ. in sel terms – обдуманными словами, ясно, in the simplest terms – простыми словами, понятно; польск. разг. inszym terminem – иначе говоря; рус. разг. протестовал в энергетических терминах – протестует резкими словами. В литовском языке термин в значении «слово» встречается только как ошибка перевода (международные слова — faux amis du traducteur!..). Но и в рецензируемой книге есть специальные слова, или специальные термины (21). Итак, международный термин примечателен: как слово он весьма многозначен (или даже омонимичен, ср.: terme I 1) конец, граница, стена, 2) установленный срок, срок, 3) (квартиры, дома) срок уплаты за аренду; квартирная плата, 4) (родов) время, срок, 5) пограничный столб; terme II 1) слово, термин, 2) мат. член, 3) (в логике) термин, составной элемент суждения, 4) мн. ч. отношения (PLKŽ 1976); в логике терминологизирован — однозначен; в терминологии и языкознании транстерминологизирован — однозначен; в языке детерминизирован; в терминологии имеет синонимы — дублет, профессионализм; ранее (RŽ 1948, RLKŽ II 1967 термин – терминас, įvardas) и снова может стать именованием: его образование от įvardyti — безупречно (есть и наречие įvardu «точно; называя, именуя» LKŽ IV 1957). К недостаткам изложения следует отнести и употребление редких терминов, которые либо вовсе не объяснены, либо объяснены позднее. Например: «Терминное значение не совпадает ни с лексическим значением слова, ни с определением термина. Последнее отражает интенсионал терминологического значения и некоторые семы импликационала. Экстенсиональные определения терминов, которыми обозначается совокупность видовых понятий, принадлежащих одному уровню абстракции, не раскрывают сем термина» (17); «Идеологические семы социальных наук относятся не к интенсионалу, а к импликационалу» (19). А термины экстенсия и интенсия объясняются гораздо дальше (28–30), тогда как экстенсионала и интенсионала, тем более импликационала, там вовсе нет. Не объяснен термин концептология (19). 132 Терминную лексикографию — терминографию (16) стали употреблять недавно, но повсеместно. Кстати, термины терминография, терминизация, транстерминизация, детерминизация я привез из Киева осенью 1970 г. (Ковалик 1970: 14). Другое значение терминографии — «историография терминов или терминологии» (16) — в литовской терминологии неизвестно и, полагаю, ошибочно. В книге различаются номенклатура, а также номен (16), но далее как ни в чем не бывало говорится: «Иногда слово термин заменяется словом название, например: „Словарь ботанических названий“, названия месяцев и т. д.» (25) — будто название не было литовским соответствием номена. Наименования объектов (26), по-видимому, по сути тоже являются номенами. Почти половина подраздела 1 посвящена разъяснению соотношения терминов и профессионализмов. Хотя в самом начале сказано: «в профессиональной речи есть не только термины, но и профессионализмы, жаргонизмы и другие слова» (13), уже там изложение запутанно: на основании особого характера понятий можно говорить не только о научном, но и о спортивном или кулинарном терминном фонде; однако остается непонятным, почему «особый характер понятия является признаком его узкопрофессионального употребления» (13). Нормальное, понятное противопоставление — обычный ↔ специальный (а не профессиональный). Профессиональный, если он не узкоспециализированный, — специальный; а узкое, ограниченное профессиональное употребление характерно лишь для внутреннего обмена наименованиями: термин передача ↔ профессионализм бега. Термины должны иметь определения, этим они и отличаются от профессионализмов. Широкое понимание профессионализмов вводится цитатой длиной в 24 строки, где они трактуются трояко: как термины, употребляемые внутри профессиональной среды, как профессионализмы разговорной речи и как дублеты жаргонной профессиональной речи; следовательно, понятие терминного фонда также становится двусмысленным: 1) специальные (узко употребляемые) термины =, 2) термины, 3) профессионализмы разговорной речи, 4) профессиональные жаргонизмы. Более простые вещи автор изображает схемами, но свою итоговую концепцию «часть профессионализмов — это термины, однако часть терминов не является профессионализмами, и часть профессионализмов не является терминами» (23–24) схематически не представил. Кстати, в Словаре терминов языкознания придерживаются узкого понимания профессионализмов, лишь в конце добавляя: «Нередко понятие профессионализма значительно расширяется — профессионализмами считают термины и даже жаргонизмы» (KTŽ 1990). Полагаю, профессионализмы и термины — их общее… 133 Проблема определения и разграничения восходит к тем областям, где понятие профессионализмов (например, нем. Fachwortschatz, Fachausdrücke) старше, чем понятие терминов. Понимание автором макаронизмов, включающее даже латинские названия в ботанике и анатомии, итальянские названия в музыке (24), невероятно радикально и в сущности отличается от Словаря лингвистических терминов. В подразделе Типология терминов термины, названные по объектам (например, термины почвоведения, водоснабжения), почему-то считаются неофициальными (25). Появляющаяся здесь классификация понятий (26, 27 (2x)) становится понятной очень нескоро (распределение ↔ классификация — «распределение по классам», 41–42). Последовательность изложения свойств терминов не объясняется, однако, если учитывать содержание (значение) и выражение, она не выглядит последовательной: 3. Экстенсия и интенсия терминов (аспекты значения); 4. Грамматика терминов; 5. Прагматика терминов (близка к значению); 6. Правильность терминов (словообразование, грамматика, ударение, орфография); 7. Точность терминов (значение); 8. Системность терминов (здесь логическая; хотя системность может быть также лексической, словообразовательной, грамматической); 9. Краткость терминов; 10. Стилистическая нейтральность терминов (ближе всего к значению); 11. Удобство словообразования терминов. Возможен и такой вариант: 1) системность; 2) экстенсия и интенсия, прагматика, точность, стилистическая нейтральность; 3) грамматика, правильность, удобство словообразования; 4) краткость. В брошюре Станисловаса Кейнса «Азбука терминологии» из популярной серии «Язык и люди» свойства расположены так: однозначность, точность, [эмоциональная нейтральность], системность, удобство, правильность (Keinys 1980: 28–58). В подразделе Грамматика терминов верно отмечено, что в терминологии представлены только два рода, хотя вопрос о том, почему отсутствует средний род, не рассматривается. Указана терминологизация форм множественного числа, но упущена довольно частая терминологизация уменьшительных форм (дерево ↔ деревце, сова ↔ совушка, трава ↔ травинка). Гайвенис справедливо утверждает, что классификация понятий может изменять обычный порядок расположения определений, например: бактериальный ожог яблонь (подвидовой + видовой + родовой член). Но такое встречается не только в терминологии, например: он оставил в словаре нетленный памятник своим заслугам J. Balčikonis (Словарь литовского языка 1, Vilnius, 1941, V). 134 В подразделе Правильность терминов в объяснении правильности есть одно неясное слово: «это соответствие правилам ударения, орфографии, грамматики, словообразования, грамматизации и у п о т р е б л е н и я» (36), однако примеров нарушения правил употребления не приводится. Если под этим употреблением понимать какую-либо лексическую сочетаемость (валентность), согласование значений, то это относилось бы к семантике, то есть к точности. Принцип псевдоаналогии не объяснен (37), хотя в лингвистике аналогия понимается двояко. Кстати, herbera — это пример не неправильной грамматизации (36–37), а псевдоаналогии (ср. herba; в действительности — Gerberis). Примером псевдоаналогии является не только bebrìmvietė (37), но и указанное среди аналогов perimvietė (поскольку есть perėjimas, а не perimas). Vāžiūklė (36), sąnaudos (37) и т. п. — это ошибки не в ударении, а только в обозначении ударения. Тем более может ввести в заблуждение такая формулировка: «c) неправильно ставится ударение во второй части сложных слов (например: lūpažiedžiai, šimtakojis, daugiasluoksnis и т. п.)» (37). Можно подумать, что порицается ударение во второй части этих сложных слов, поскольку большинство подобных слов имеет ударение на соединительной гласной. Однако на самом деле здесь лишь ошибки обозначения ударения — должно быть lūpažiedžiai, šimtakojis, daugiasluoksnis. Важный подраздел — Стилистическая нейтральность терминов. Здесь стоит добавить, что, оправдывая экспрессивные метафорические термины геоморфологии балнас, лбы баранов, следовало бы защитить и термин рог: хотя его уже давно заменили словами выступ, затем «мыс», трудно было бы вернуть в употребление название мыс Доброй Надежды, но надо знать, что существуют и не трогать мыс Венте, мыс Гробштас (об анатомической лексике в народной географической терминологии вообще и о «роге» в частности в балтийских, славянских, германских, китайском и вьетнамском языках см. Мурзаев 1974: 133–134). Мёртвая точка тоже без необходимости заменена на точку покоя, а покой этот здесь мнимый, весьма условный. В подразделе Удобство словообразования терминов говорится только об удобстве или неудобстве словообразования. Однако многие термины представляют собой словосочетания. В 1910 году К. Буга писал Я. Яблонскису: «Термины — грамматика, этимология и синтаксис — нам необходимы: там, где они подходят, мы не сможем заменить их наукой о языке, наукой о происхождении и наукой о предложениях, потому что от последних нельзя образовать прилагательные» (Būga 1961: 912). Раздел Источники терминологии (51–62) — самый короткий. Теории немного, много практического материала, но можно было бы привести больше обобщений. 135 В терминологизации различают два способа — расширение значения и сужение значения; говорится, что «термин приобретает специальные семы, которых нет у обычного слова» (53). Однако трудно согласиться с тем, что «в этом легко убедиться» (53). Banga (волна) и banga (физика) — здесь это легко, хотя в таком классическом случае пригодился бы компонентный анализ. Однако легкость других примеров сомнительна; вот как они приводятся: «čivy lis (что обычный человек знает об этой птичке) и čivy lis (Acanthis cannabina), tiesė (просто линия) и tiesė (математика) и т. п.» (53). Некоторые случаи объявленной терминологизации, которая проявляется лишь в присвоении определения, Гайвенис не упоминает: такая терминологизация действительно сомнительна, а с языковой точки зрения, как мне кажется, семантического изменения не происходит. Подраздел Создание неологизмов обходится без Яблонскиса, и это совершенно справедливо. Обоснованно значительную часть занимают цитата и идеи В. Урбутиса, однако сомнительно перечисление средств образования существительных академической грамматики (кстати, это тоже работа В. Урбутиса) — здесь нужен более проблематизирующий, актуализированный подход. В книге осталась без рассмотрения терминная специализация словообразовательных средств (Гайвенису она хорошо известна). Однако в подразделе есть две важные мысли. Первая, хотя и не новая, всё ещё актуальна: нужно различать словообразование и строение (именно из-за того, что их не различают, ошибаются при оценке įvardą). Вторая тоже уже не нова (по крайней мере для Гайвениса), но ещё актуальнее: «В терминологической системе даже прозрачные образования, или производные, нередко нельзя отнести к терминологическому словообразованию. Например, энтомологический термин čiuožikas, бактериологический термин lazdelė, термин морфологии растений šluotelė и т. п. — не суффиксальные производные, а слова с терминологизированным переносным значением» (56). Можно утверждать, что отныне терминологам следует садиться на конька словообразования (прекрасно исследованного В. Урбутисом) только тогда, когда налицо явный процесс создания новых терминов; о терминологизации же пора говорить глубже, обоснованнее и конкретнее, не забывая, что в литовском языке она часто происходит параллельно (по сути, за пределами литовского языка). Подобным образом и старые заимствования (agurkas, asiūklis, gandras, stiklas и др.) в терминологии — «уже не заимствования, а терминологизированные слова человеческого языка» (58). Между двумя подразделами затерялись, не получив более широкого рассмотрения и лишь едва упомянутые, два важных явления — «ксеномания (увлечение заимствованиями) и пуризм (избегание заимствований)» (58). Здесь снова представилась бы возможность 136 предоставить решающее слово лидеру в создании новых слов, обуздавшему разгулявшихся пуристов, — Яблонскису. Требования современной эпохи и, в частности, новый «Порядок замены иностранных слов литовскими эквивалентами», его воплощение, несомненно, заставят ещё раз серьёзно и теоретически углубиться в этот вопрос. Переводные заимствования, или скрытые заимствования (51, 58), лишь упомянуты, но весьма ценное, широкое и сложное диалингвистическое и интерлингвистическое явление вовсе не рассматривается. Лингвистическая индукция, или калькирование, даже не упоминается. Заимствованные гибриды и гибридное словообразование совсем не рассматриваются, хотя — совершенно без оснований — выдвигается запрет: «Хотя смешанное словообразование международных и литовских терминов не запрещается, такие термины не очень удобны и перспективны. Их стараются избегать» (62). Кстати, никто намеренно не смешивает элементы на литовской языковой почве — наши гибриды обычно возникают в результате перевода, но как избежать таких терминов: anti- kūnas, antimedžiaga, ekskunigas, infragarsas, kontrsmūgis, kontržval- gyba, protožvaigždė, subnuoma, superlaidininkas, ultragarsas, vicepir- mininkas, а также упоминаемых в этой книге auksidas (101), digeležis (102)? Сомнительно литовское словообразование некоторых интернациональных слов, даже если понимать его условно: abonentas, reflektorius, klaviatūra, partitūra, ad- miralitetas (61–62). Среди специализированных международных аффиксов дополнительно следует упомянуть miriado – miriadometrinės bangos. Грамматикализация международных терминов, в целом несколько отдалённая от темы этой главы, хотя и упоминается как практически спорный вопрос, представлена почти исключительно перечислением сведений из других источников; актуальные аспекты не приводятся. Глава IV — Принципы и правила создания и нормирования терминологии (89–108) — довольно содержательна и информативна, но при этом непоследовательна. В подразделе Общие принципы нормирования терминов (89–100) различаются принципы и критерии нормирования, однако это делается в сноске, где критерии названы требованиями — и перечисляются они по первой главе. А в основном тексте говорится о принципах и критериях, утверждается: «Их выявили и обсудили нормализаторы современного литературного языка А. Гирденис и А. Пупкис» (89), но не указано ни как, ни где; возможно, имеется в виду их обширная статья Принципы нормирования и кодификации литературного языка в сборнике статей Балтийские языки и методы их исследования, вышедшем в 1978 г. (53–56), хотя у этих двух авторов есть и другая статья — Принципы нормирования языка (Gimtoji kalba 1996 5 1–5). Но далее Гайвенис перечисляет 137 изложенные принципы совпадают с критериями, предложенными в подразделе Принципы и критерии кодификации учебника А. Пупкиса Основы культуры речи («Мокслас», 1980) (Pupkis 1980: 40–48), однако ссылка отсутствует (хотя эта книга включена во второй — нецитируемый — список литературы); кроме того, у А. Пупкиса есть также подраздел Иерархия критериев кодификации (Pupkis 1980: 48–53). При перечислении упоминается принцип «коммуникативной целесообразности» (П. Ёникас, П. Скарждюс), когда оценивается не ситуативный уровень речи, а структурный уровень языка» (89), а объясняется уже функциональная целесообразность — «следует руководствоваться тем, что целесообразно (то есть приемлемо, перспективно) для всего общества» (90). Сначала А. Гирденис и А. Пупкис говорили о критерии целесообразности (или функциональности) (Girdenis, Pupkis 1978: 60), в учебнике А. Пупкиса — уже о критерии коммуникативной целесообразности (Pupkis 1980: 41), А. Гирденис и А. Росинас — о критерии общественной целесообразности (Girdenis, Rosinas 1983: 68), затем А. Гирденис и А. Пупкис — об общественной целесообразности (Girdenis, Pupkis 1996: 1), а в документе, утверждённом Государственной комиссией по литовскому языку, Принципы упорядочения литовского литературного языка, критерии кодификации и их применение — принцип общественной целесообразности (LBKTP, KK ir jų T 1997: 1). Возвращаясь к иерархии принципов и критериев, которой в рецензируемой книге нет, можно напомнить, что одно из последних и наиболее кратких изложений этого вопроса содержится в упомянутом документе ГКЛЯ: «Кодификацию языковых явлений можно представить примерно так. Сначала факты, соответствующие принципу общественной целесообразности, оцениваются с точки зрения правильности, затем — по критериям чистоты, различительной способности, экономии и гибкой устойчивости. Исходя из функционального распространения, можно также привлечь критерии жизнеспособности, эстетичности, ясности и аутентичного употребления» (LBKTP, KK ir jų T 1997: 3). При объяснении принципа живого языка вновь возвращаются к терминологизации (тема I подраздела II главы). Здесь действительно есть одна важная мысль, однако она совсем не развита и даже не подкреплена примерами, поэтому может остаться непонятой: «Терминологизации слов живого языка часто препятствуют несколько причин. Наиболее важными из них, вероятно, являются следующие: 1) значительная часть литовской специальной лексики — слова узкого употребления (окказионализмы официально-деловой или разговорной речи); 2) немало лексических единиц этого типа — слова с неясной мотивацией и ассоциативные слова; 3) для слов живого языка характерны вариантность и синонимичность и т. д.» 138 (93–94). Несомненно, что эти мысли автора в большей или меньшей степени подтверждены его многолетней терминологической практикой, однако, будучи здесь неразвитыми, необоснованными и не проиллюстрированными, они могут обернуться против него самого. При рассмотрении принципа авторитета речь идёт не только об идеале прошлого и авторитетах науки, но и об авторитете терминологических словарей, а также о коллективных фундаментальных авторитетах — международных кодексах, стандартах, правилах (94–96). Трудно отделаться от мысли, что это следовало бы отнести к подразделу Специальные принципы и правила создания и нормирования терминов (100–108). Лишь в середине этого подраздела поясняется: «Специальные правила создания терминов регламентируют упорядочение различных областей терминологии или её микросистем» (105). Там же с опозданием говорится, что они могут быть литовскими и международными (105), — хотя международные правила уже рассматривались ранее, причём некоторые из них, например химические, необоснованно приписаны литовским посредникам (101–103). Кроме того, часть этих правил относится не к языку, а к предметной области или логике. Глава IV — Направления, школы и выдающиеся исследователи терминологии (109–135), хотя и обзорная, местами фрагментарная, но довольно информативная, проницательная и критическая. Верно, что существует семасиологическая и ономасиологическая терминология (109), что существует лингвистическая концепция теории терминологии (121). Но, возможно, уже пора назвать и самостоятельные отрасли терминологии как комплексной, а не составной науки: прежде всего лингвистическую терминологию, относящуюся к языкознанию (и не только к прикладному), далее — логическую (а может быть, уже и концептуальную) терминологию и предметную терминологию (преимущественно ономасиологическую и дефиниционную). В целом необходимо сказать, что терминология возникла и развивалась как научное явление Центральной и Восточной Европы: предметная («инженерная») и логическая — в немецкоязычных странах и Советском Союзе (Э. Дрезен, Д. Лотте), лингвистическая — в славянских странах, главным образом в Советском Союзе, а ныне в России; она существует также во франкоязычных странах, но отсутствует в англосаксонском мире; во многих странах дело действительно ограничивается упорядочением терминов и стандартизацией. Весьма справедлива мысль русской терминолога В. Даниленко о том, что терминам свойственны все лексические и семантические процессы живого языка (124). Однако они — полисемия и синонимия, омонимия и антонимия — в терминологии только начинают исследоваться, поэтому едва ли следует торопиться со всем соглашаться. Категорическая 139 daugiareikšmiškumas (125) gana akivaizdus. Tarpmokslinė terminijos homonimija (125–126) be mažiausios atodairos į mokslų artimumą ar tolimumą gali būti bent kiek priempta – tikrai neužtenka apibrėžčių skirtingumo ir funkcionavimo skirtingose sistemose (126): būtinai turi skirtis centrinės semos. Tikras prieštaravimas, kai reakcija vienu atveju yra bendramokslinis terminas (122), kitu – tarpmokslinis homonimas (126). Tikrai nežinia, kuriuo pagrindu ir interferenciniai terminai pribrukami prie tarpmokslinių homonimų (130). Gerai, kad nusigręžiama nuo sinonimo „inžinerinės“ (ir informacinių kalbų) sampratos, bet čia dar irgi ne viskas aišku, nes sinonimo atitikmens logikoje nėra. Iš viso terminų sinonimija knygoje mažai nušviesta. Гайвенис весьма обоснованно и без малейшего догматизма критически относится к тенденции постоянно увеличивать число терминологических школ (109). К сожалению, автор лишь утверждает, но не показывает, как А. Суперанская, Н. Подольская и Н. Васильева «впервые сопоставили терминологические взгляды представителей русской и Венской школ» (131). В целом неясно, как и зачем сопоставлять предметную и лингвистическую терминологию. Высокая оценка теории терминологии С. Шалкаускиса, на мой взгляд, справедлива, хотя для оценки её оригинальности не хватает данных. Глава III — Способы упорядочения терминов (63–87), которая могла бы составить отдельную часть книги, сейчас выглядит совершенно не на своём месте — её следовало бы поместить хотя бы после разделов о нормировании и кодификации. Подраздел Терминография (63–80) начинается с глубокой древности: терминологические словари «возникли из словарей глоссарного типа, в которых разъяснялись устаревшие или мало кому известные и редко употребляемые слова» (63). Однако теперь glossary в стандартизированном терминологическом значении — это «переводные терминологические словари и списки терминов» (63), хотя иногда этим словом обозначают «толковый словарик терминов». Тезаурус в книге Гайвениса объяснён недостаточно: «Тезаурусами теперь называют словари, отражающие отношения между терминами» (63). В действительности «тезаурусы могут быть как толковыми, так и переводными, как общими, так и специальными», а «в теории и практике машинного перевода этим термином обозначается словарь, предназначенный для электронной вычислительной машины и записанный в неё» (KTŽ 1990). Однако тезаурус может быть и неэлектронным, и даже не инструментом автоматического информационного поиска, а описанием терминологии на основе терминов… 140 матрицу действительных отношений (функций). Так, в Тезаурусе теоретической и прикладной лингвистики С. Никитиной термин по набору из 28 признаков выглядит следующим образом: 1) термин, 2) синоним: – [т. е. отсутствует], 3) коррелят: –, 4) родовое понятие: слово, словосочетание, 5) видовое понятие: научный термин, термин технической науки, 6) совокупность: терминология, 7) компоненты: –, 8) класс: –, 9) член класса: –, 10) параметр: однозначность, [знак отсутствия] экспрессивность, 11) обозначение параметра: –, 12) основная функция: понятие, 13) способ выражения функции: –, 14) лингвистический объект: –, 15) способ представления объекта: –, 16) операция: стандартизация, упорядочение, 17 а) исходный объект: –, б) конечный объект: –, 18) инструмент/метод: –, 19) уровень (языка): лексика, 20) единицы уровня: –, 21) отношение: –, 22) члены отношения: –, 23) импликация: –, 24) контекст/предмет: терминология, 25) аспект языка: –, 26) объект научной дисциплины: –, 27) «связанный с»: –, 28) нестандартные функции (ассоциации): профессиональный язык (Никитина 1978: 79, 348). Термины, описанные таким образом, называются дескрипторами — в отличие от определённых терминов (Никитина 1978: 54–58). Существуют и гораздо более простые тезаурусы. Вот отношения дескрипторов тезауруса «Eurovoc»: область употребления, ссылки на микротезаурус, отношения между дескрипторами и недескрипторами, отношения более широких и более узких терминов, связанные термины из разных микротезаурусов (Bodin 2001: 7). Общую терминологию педагогики С. Шалькяускаса Гайвенис называет словариком (66, 67), хотя в ней 1600 терминов (Šalkauskis 1991: 277–345); в другом месте (113) так же называется и его Общая терминология философии, хотя она вдвое больше (Šalkauskis 1991: 126–274). Перечислив десять неологизмов С. Шалькяускаса, автор критически характеризует их как «бледные по словообразованию» (68). Их гораздо больше — atgamus, draudus, jautulys, jusena, juslė, juslingumas, kaitumas, kursena, lyta, mąstinys, pagava, pasąmonė, paskata, paveikumas, regumas, ryžtis, savaveiksmškumas, savimana, saviveika, savivoka, sielovada, šeimotyra, vaikotyra; немало из них прижились, а среди неприжившихся тоже есть хорошие. Dar labiau knygoje nepavyko L. Dargio ir A. Salio Prekybinės korespondencijos žodynėliui. Iš tinkamų naujadaru autorius mini tik 6 – apmoka, bendraskolis, darbūmas (beje, yra ir S. Šalkauskio), pirklumas, važtaraščio antrininkas, važus. Žodynėlis turi apie 1000 terminų. Yra čia tarmių žodžių – atlygis, atmokestis, brangymetis, brangininkas, 141 išrankos, kainų pokytis, laivininkas, mokėsena, pamokestis, piginėti, pigininkas, pirkinys, pirksena, podėlis, postovis, praženginas, -à, -ai, rankpinigiai, žinovas; J. Brodovskio žodyno atlyginimas, J. Brodovskio, P. Ruigio, K. Milkaus žodynų krova, P. Ruigio, K. Milkaus, F. Kuršaičio žodynų išmota (išmestinė prekė), P. Ruigio, K. Milkaus, F. Nesselmanno žodynų prekymetis, F. Kuršaičio žodyno priepelnis. Nemažai J. Jablonskio naujadarų – antspaudas, atmoka, išgalioti, mokumas, pirmaraštis, spaudinys, vadyba, A. Lelio, J. Šlapelio, Vydūno, A. Barono, A. Vireliūno, S. Šalkauskio ir kt. įmonė, įmoka, išmoka, priemoka, moka, nuošimtis, pirmenybė, pirmenybinis, prekyrastis, prekyvietė, santoris, siunta, spauda, žinyba. Tačiau didžiausias yra paties A. Salio įnašas: „A. Salys, L. Dargiui paaiškinus kurio termino sąvoką, dažnai pasiūlydavo po kelis lietuviškus terminų atitikmenis, pagaliau kartu su L. Dargiu pasirinkdavo tą žodį bei jo formą, kuri abiem labiau patikdavo. Pats K. Dargis vėliau (1975) yra pareiškęs, kad čia „lietuviškosios dalies naujų terminų pagrindinis autorius buvo prof. A. Salys“ (Salys 1979: 455). Taigi gausiausia žodynėlyje paties Salio naujadarų: apmoka, apmuita, bendraskolis, beteismis susitarimas, didmuo, draudlakštis, draudpin igiai, įpirka, kainų nuokrytis, krausta, krovaraštis, kursaraštis, laivaraštis, langinis vokas, mokumas, nameivis, naminėti, neišmoka, nepri emoka, nuosvoris, nuotąsa, nuotąsus, padarumas, pajamoti, palanka, paštiniai, patikėtinis, pavada, pavadinis, perdraudimas, perkrova, persavinimas, pigymetis, pigmena, pirk ybos, pirklumas, póterminis, prekybininkas, prekylangis, priedrauda, prieminus, priepirka, priesvoris, priimtis, saugiraštis, sendaikčiai, sendaiktininkas, slaptaraštis, sukčinės bendrovės, vamzdinis paštas, važykla, vieninė prekyba (LKŽ duomenimis; kai kas gali būti tikslinama: ydraštis pateiktas ir M. Jurkyno – GK 1938 6 83). Ne visi žodynėlio naujažodžiai pateko net į LKŽ – nėra: antraraštis, beteismis, dervadrobė, mažmuo, mokmenys, naminėti, nuotąsa, paštiniai, perrašininkas, podienis, telkmenys, vidursąskaitis, vilkstininė prekyba, žininė; nėra žodžių pagava, perrašas žodynėlio teikiamų reikšmių. O kurie yra LKŽ, dažniausiai – net jei su A. Salio sakiniu – slepiasi po pažyma rš (t. y. raštai), nes pažyma A. Sal (t. y. A. Salys) atsirado nuo XVI t. (1995), kiti – NdŽ (t. y. Lietuvių rašomosios kalbos žodynas 1–5, sudarė M. Niedermannas, A. Senn’as, F. Brender’is ir A. Salys, Heidelberg, 1932–1968; čia 142 они попали туда благодаря заботам самого А. Салиса), DŽ (то есть Словарь современного литовского языка, Вильнюс, 1954), TTŽ (то есть Словарь юридических терминов, составитель А. Жиргулис, Вильнюс, 1954), ETŽ (то есть Русско-литовский словарь экономических терминов, Вильнюс, 1966) и др.; скидка помечена бурж., доверенное лицо и иллюстрируется предложением из «Коммуниста», предложение 2. — из сочинений Маркса... Некоторые слова этого словарика были отнесены к неологизмам советского периода (Lyberis ir Ulvydas 1958): перевес (39, 77), сделка (67), секретное письмо (67), ведомство (68), вознаграждение (68), выплата (68), платежеспособные (68), недоплата (68), перегруз (68), доплата (69, 67). Помимо неологизмов, весьма ценная черта этого словарика — последовательные и плодотворные усилия по литуанизации: производительность (Leistungsfähigkeit; produktivity); страховой полис (Police; insurance policy); премия (бонус); погрузка (Ladung, Last; loading, cargo); договор фрахтования судна (Charterpartie, Befrachtungsbrief; charter party); производительность (Produktivität; productivity, efficiency); благоприятствование (Begünstigung, Entgegenkommen; favor, protection, patronage); поручительство, консигнация; передаточная надпись (Indossament; endorsement); индоссант (Indossant; endorser, endorser); преимущество (Vorrecht; preference, priority); привилегированные акции (Vorzugsaktien; preferred stock); проспект (Prospekt, Faktura; prospectus, pro forma invoice); акцепт (акцепас); ремитент, получатель; экспресс (express; express); шифр (Chiffre, Geheimschrift; code, cipher); рекомендация; дистанционная торговля (Distanzhandel; distance trade); управление (Verwaltung; management, administration; vedomstvo); фрахт (Fracht, Frachtgeld; freight); груз (Fracht, Frachtgut; load, freight, shipment, cargo). В словарике есть должник (Kreditnehmer; debtor) и кредитор (Kreditgeber; creditor), но нет кредитора (и кредита). Рьяные охотники за иноязычными словами могли бы пригоршнями черпать из этого словарика литовские эквиваленты. В словарике отчетливо прослеживается системный подход к терминологии: платеж, платежеспособный, платежеспособность, оплачивает, отдает, взнос, выплата, невыплата, доплата, недоплата; экспорт (Ausfuhr, Ausfuhrgüter; exports), импортные товары (Einfuhrgüter; imports), транзитные товары (Transit-, Durchgangsgüter; transit goods), товары для погрузки (Zufuhrwaren; loads, goods, cargo to be loaded), экспортные товары, экспортные товары, импортные товары, импортные товары, транзитные товары, транзитные товары, транзитная торговля; разносчик (Hausierer, Hausierhändler; hawker, peddler), домашняя, подомовая торговля, дом 143 нести; никена (Brack; defective merchandise, refuse), никкикас, никти, никтинис; важикла (Fuhrgeschäft; carrier, trucking enterprise), важта (Fracht, Frachtgut; load, freight, shipment, cargo), важтараштис, важтининкас (Frachtführer; carrier, forwarding agent), важма (Fracht, Frachtgeld; freight.- Важма — плата или вознаграждение за перевозку), важмуо (Frachtsatz; freight rate), важус (transportable; easily transportable). Неблагоприятное время здесь многое перемололо, например, селеном вышла важта (сохранилась только в DŽ — во всех изданиях, но нет — до сих пор! — в употреблении), хотя остался важтараштис (но системно ли: груз — важтараштис?); укоренились фрахт, фрахтование, карго; и только теперь, словно велосипед, заново изобретаются важус, важумас; надлежащим образом возмещена лишь потеря важмос — важтапинигяй (кстати, тоже известным с межвоенного периода), но и это слово в основном сохранилось только в DŽ. Очень жаль, что не сохранились «живые деньги» А. Салиса (употреблявшиеся также К. Бугой, Вайжгантасом, А. Баронасом), «живая торговля». «Наличные деньги» прежде всего должны быть настоящими, то есть неподдельными (отнесение их к grynas 1. «который без примесей, чистый, незамутнённый» в DŽ₄ — настоящее недоразумение). Автор книги указывает, что в словарике есть также предлоги, наречия, причастия, инфинитивы (72), однако не приводит ни одного наречия образа действия, а их там больше всего — atsiskait ytinai, įskaitytinai, išskaitytinai, atsiųstinai, išpirk tinai, išsiųstinai,... В словарике упущен важный грамматический момент: когда глагол в словосочетании трансформируется в существительное, наречие трансформируется в прилагательное (или причастие): parduoti išsimokėtinai → išsimokamasis pardavimas. В 1969 г. эта мысль Салиса была неизвестна Гайвенису — он признал prekyba išsimokėtinai (Гайвяниц 1969: 9), однако позднее исследователи синтаксиса (Э. Валюлите) подтвердили правоту А. Салиса: «Сочетания существительного с наречиями очень редки» (LKG 1976: 233), а с качественными наречиями встречаются «лишь в отдельных случаях» (LKG 1976: 234). Терминология не может опираться на отдельные случаи. В подразделе терминографии автор обсуждает также определения и ошибки в них, хотя сам говорит, что определения в толковых терминологических словарях «не могут заменить научных определений соответствующих понятий» (74). Следовательно, место научным определениям — в главе I. Важные темы, но подразделы невелики — 2. Стандартизация терминов (81–82), 3. Компьютерное упорядочение терминов (82–84) и 4. Текстовое упорядочение терминов (84–87). Для банков терминов в книге не хватило места, 144 хотя и в Литве создаётся компьютерный банк терминов — работа над ним не завершена, но в нём уже 187 тыс. терминов (Černiauskas 2002: 20–24). Чтобы обеспечить надлежащую полноту, следовало бы указать ещё несколько мелких неточностей: 1) «Например, словом gelta в народной речи чаще всего называют любое болезненное пожелтение» (93). Согласно данным LKŽ III, это лишь одно из значений слова gelta, а всего их пять: 1. «желтизна, пожелтение»: От солнца сразу покрылось желтизной (Лишкиава), 3. бот. «серратула» (Serratula) (Салакас), 4. «жёлтая краска» (Лишкиава), 5. «жёлтые нитки» (Рудамина); 2) проанализировав около 200 названий орудий с суффиксом -tuvas, автор заключает: «все они образованы от бесприставочных переходных глаголов» (99), а образования от приставочных непереходных глаголов «следует оценивать осторожно», хотя их примеров не приводится (99). Остаётся неясным, почему здесь переходность ставится в зависимость от наличия приставки, ведь приставочных образований такого типа сколько угодно: išleistuvas, nuleistuvas, nupiltuvas, nuimtuvas, nusodintuvas, surinktuvas, atskirtuvas, atsuktuvas, užsuktuvas, užkištuvas, pramuštuvas, atmuštuvas, iškrautuvas (ADLKŽ 1995); 3) ссылка S. Keinys 1975: 7 повторяется (48 и 57); 4) заимствованное у Шалькаускаса Duns Scotus (Šalkauskis 1991: 11) в книге превратилось в D. Scotus (113) — по-литовски традиционно говорят Jonas Dunsas Škotas; 5) сомнительно слово «новообразование» (или «неоним») (131) — неоним был бы новым наименованием. Язык самого автора почти образцовый. Споткнуться заставило лишь p e r Lietuvą p r a e i- n a (92) и очень навязчивый соединительный оборот сопоставления или противопоставления tuo tarpu — академическая трёхтомная грамматика допускает его как редкий (LKG 1976: 770), новая однотомная не упоминает (DLKG 1994: 708–716), а вообще он не свойствен живой речи и не рекомендуется к употреблению. Итак, Казимерас Гайвенис сдержал слово. Теоретическая мысль в книге жива, хотя и неровна: то зрелая, то незрелая, то пульсирующая, то уставшая. Из множества статей автора не сложился вполне последовательный синтез, картина порой мозаична, местами, как любит говорить сам автор, с пробелами. Но книга есть, и она выдержит испытание временем. Рецензент, дольше всех вместе с Гайвенисом работавший на ниве терминологии и испытывающий искреннее уважение к труду всей жизни автора, надеется, что выполняет и свой долг перед молодыми терминологами. И Гайвенис в заключительном послесловии книги, исполненном значимых мыслей, весь устремлён в будущее литовской терминологии, живёт её трудными заботами. 145 LITERATŪRA ADLKŽ 1995: Atgalinis dabartinės lietuvių kalbos žodynas. Sudarė Vida Žilinskienė, Vilnius. Bodin A. 2001: Europos žodynas. – Gimtoji kalba 12, 6–9. Būga K. 1961: Rinktiniai raštai 3, Vilnius. Černiauskas V. 2002: Rengiamas kompiuterinis terminų bankas. – Gimtoji kalba 7–8, 20–24. DLKG 1994: Dabartinės lietuvių kalbos gramatika. Red. Vytautas Ambrazas, Vilnius. DŽ: Dabartinės lietuvių kalbos žodynas. Vilnius, 1954, 1972, 1993, 2000. FilosŽ. 1975: Filosofijos žodynas. Lietuviškąjį leidimą redagavo R. Plečkaitis, Vilnius. Гайвянс К. 1969: Составные термины в современном литовском языке, Вильнюс. GK 1938: Gimtoji kalba 6. Girdenis A., Pupkis A. 1978: Bendrinės kalbos norminimo ir kodifikavimo principai. – Baltų kalbos ir jų tyrinėjimo metodai, Vilnius, 53–66. Girdenis A., Pupkis A. 1996: Kalbos norminimo principai. – Gimtoji kalba 8, 1–5. Girdenis A., Rosinas A. 1983: Dar kelios mintys dėl bendrinės kalbos kodifikacijos. – Kultūros barai 4, 67–69. Jablonskis 1935: Mūsų raštų kalba. – Jablonskio raštai 4, Kaunas, 40–43. Keinys S. 1980: Terminologijos abėcėlė, Vilnius. Ковалик И. И. 1970: Основна проблематика сучасної української термінології. – Перша науково-методична нарада з проблем упорядкування і нормалізації термінології, Київ, 13–14. KTŽ 1990: Gaivenis K., Keinys S. Kalbotyros terminų žodynas, Kaunas. LBKTP, KK ir jų T 1997: Lietuvių bendrinės kalbos tvarkybos principai, kodifikacijos kriterijai ir jų taikymas (patvirtinta Valstybinės lietuvių kalbos komisijos). – Gimtoji kalba 4, 1–3. Lyberis A. ir Ulvydas K. 1958: Lietuvių literatūrinės kalbos leksikos praturtėjimas tarybinės santvarkos metais. – Literatūra ir kalba 3, Vilnius, 31–110. LKG 1976: Lietuvių kalbos gramatika 3. Vyr. red. K. Ulvydas, Vilnius. LKŽ 1941–2002: Lietuvių kalbos žodynas 1–20, Vilnius. Мурзаев Э. М. 1974: Очерки топонимики, Москва. Никитина С. Е. 1978: Тезаурус по теоретической и прикладной лингвистике (Автоматическая обработка текста), Москва. PLKŽ 1976: Prancūzų–lietuvių kalbų žodynas. Sudarė A. Juškienė, M. Katilienė, A. Kaziūnienė, Vilnius. Pupkis A. 1980: Kalbos kultūros pagrindai, Vilnius. RLKŽ II 1967: Rusų–lietuvių kalbų žodynas 2. Paruošė V. Baronas, V. Galinis, redagavo K. Musteikis, J. Macaitis, Vilnius. 146 RŽ 1948: Lietuvių kalbos rašybos žodynas. Redagavo K. Gasparavičius, N. Grigas, J. Lazauskas, K. Ulvydas, A. Žirgulys, Kaunas. Salys A. 1979: Raštai 1, Roma. Šalkauskis S. 1991: Raštai 2, Vilnius. Jonas KLIMAVIČIUS Lietuvių kalbos institutas P. Vileišio g. 5, LT-2055 Vilnius [email protected] Gauta 2002-11-15 147