Lietuvių bendrinė kalba: ribos ir beribiškumas, sistema, norma ir kodifikacija

ТЕРМИНОЛОГИЯ И ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК Jonas KLIMAVIČIUS Институт литовского языка ЛИТОВСКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК: ГРАНИЦЫ И БЕЗГРАНИЧНОСТЬ, СИСТЕМА, НОРМА И КОДИФИКАЦИЯ Многочисленные и разнообразные, но краткие, часто теоретические мысли этой статьи выросли из многолетней научной деятельности автора — лексикографа, терминолога, специалиста по культуре речи, — преимущественно прикладной, нормализаторской, а также из скромных непрестанных попыток теоретически обосновать и оправдать её — «чтобы практик был хоть немного и теоретиком» (Пешковский 1984: 247). Нормализаторская деятельность требует научной теоретической основы, но получить её сразу и на все времена невозможно: сохраняя целостность, её нужно постоянно расширять и углублять, одновременно критически проверяя всесторонними контраргументами. Так эта основа складывалась в течение долгого времени при чтении книг и статей по общему языкознанию, теории литературного языка, истории литовского литературного языка, культуре речи (теории и практике), стилистике и терминологии Ф. де Соссюра, Э. Козериу, Л. Ельмслева, Б. Гавранека, А. Пешковского, Г. Винокура, Л. Щербы, Л. Ожегова, В. Виноградова, Г. Серебренникова, Ф. Филина, Г. Степанова, Ю. Степанова, В. Звегинцева, А. Леонтьева, В. Костомарова, Б. Головина, Б. Скворцова, В. Ицковича, К. Горбачевича, Н. Пилинского, З. Клеменсевича, В. Дорошевского, Л. Цеплитиса, Я. Поммера, В. Скуини, Х. Саарио, Я. Яблонского, К. Буги, Я. Балчикониса, П. Ёника, П. Скарждюса, А. Салиса, З. Зинкявичюса, Я. Палёниса, Я. Лебедиса, Я. Кабелки, К. Ульвидаса, В. Амбразаса, А. Валецкене, Я. Пикчилингиса, А. Гирдениса, А. Росина, А. Пупкиса, Э. Якайтене, А. Пирочкинса, Р. Венцкуте, А. Шоблинскаса, К. Жуперки, В. Виткаускаса, П. Кнюкшты, К. Гайвяниса, С. Кейниса, Б. Стунджи, Р. Коженяускене, А. Битиниене, Г. Субачюса, Д. Микуленене, Р. Милюнайте и др. Гораздо более стройную и целостную картину и более прочную основу помогло создать постоянное сопоставление прочитанного со своей собственной (и коллег) практикой. Многих 7 atvejų tas „tiltas tarp mokslo ir gyvenimo“ (Пешковский 1984: 247) laikė gerai. Цитаты и снабжённые библиографическими ссылками источники приводятся здесь лишь в немногих особых случаях — по скромному мнению автора, когда теоретические положения не являются общепринятыми, редко встречаются в нашей научной литературе и кажутся самому автору более значимыми и актуальными. I. Вопрос о границах всегда возникает, когда уже есть что ограничивать — сами эти смежные явления существуют, но их очертания и смысл ещё недостаточно ясны. Литературный язык, несомненно, представляет собой определённое обособление от диалектов. Чаще всего говорят об их противопоставлении, нередко — о взаимодействии или одностороннем влиянии. Всегда говорят и об основе литературного языка — об одном диалекте, то есть об общих чертах этого диалекта и литературного языка (разумеется, позднее — и об их различиях). Реже говорят, но осмысленно и необходимо говорить о природном родстве литературного языка и в с е х диалектов. Очень удачен — точно и целенаправленно мотивирован литовский термин диалект (в значении «язык» употреблялся в словаре Константинаса Сирвидаса, в значении «диалект» — у Антанаса Баранаускаса и Казимераса Яуняса): д и а л е к т ы подразделяются преимущественно по п р о и з н о ш е н и ю — фонетике. По-разному произносится duona, dūna, dona, douna, danyte, donela, но всеми узнаётся duona, duonytė, duonelė — лексической границы нет: внутренняя норма всех диалектов и норма литературного языка здесь совпадают. Это общность, стремясь к терминологической целостности обсуждаемого явления, можно было бы назвать безграничным уровнем (↔ границы). Здесь безграничный — это не более привычное, обыденное значение 2. «очень большой, чрезмерный, необычайный» (DŽ₂), то есть «бесконечный, неограниченный», а значение 1. «не имеющий границ» (DŽ₄) — то есть основное значение слова безграничный, и в терминологическом отношении оно наиболее нормально; ср. бессердечный «безжалостный человек» (DŽ₄), но В словаре медицинских терминов: acardius — безсердечный (порок развития — отсутствие сердца), acardia — акардия — бессердечность (порок развития). Безграничный уровень литературного языка и диалектов весьма широк; говоря лингвистически, он с и с т е м н ы й (системного масштаба). Этот уровень важен и теоретически, и практически: заботясь о языковом наследии, состоящем из двух частей — литературного языка и диалектов, — общее достояние включается в единое поле охраны и развития языка как предмет заботы всех о языке в целом. Литературный язык 8 отличается от диалектов прежде всего как норма, а не как существенно иная система. Различия бывают единичными (бесконечное множество) и системными — на каком-либо уровне системы, в какой-либо её части или по более заметной, распространённой особенности. Системные различия резко (контрастно) выделяют диалекты на фоне безграничного уровня (разумеется, они различаются и между собой) — они остаются за пределами литературного языка: диалекты с оттяжным ударением, диалекты, не сохраняющие противопоставления исконной долготы гласных, диалекты с отвердением согласных, дзукающие диалекты и др. Поскольку эта ограниченность частична — за пределами находится не вся система диалекта, — не точнее ли сказать иначе: за пределами находятся оттяжное ударение, несохранение противопоставления исконной долготы гласных, отвердение согласных, дзуканье и др. Для носителей диалектов, особенно для выходцев из них, пользующихся литературным языком, разница была бы значительной: в первом случае их словно полностью оставляют за пределами, во втором — мы приближаем их к безграничному уровню и отчасти включаем в него. По другим уровням языковой системы — грамматике, словарю — общих черт несравнимо больше, и они значимее, чем множество различий более мелкого масштаба. Разница лишь в том, что фонетические и акцентологические особенности субстанциональны — они произносятся и слышатся, но свои и чужие оценивают их по-разному: для чужих родные особенности чужды, поэтому их трудно изменить. В целом основной звуковой состав всех говоров общий — только у жемайтов в одной позиции нет аффрикат c’, dž’; дзукийцы отличаются аффрикатами c’, dz’ в одной позиции или — у других — в двух; только у жемайтов нет o, лишь в одном их поддиалекте есть ou; только у дзукийцев есть av вместо au; сильно выделяется ъ восточных аукштайтов. Система грамматических категорий почти общая. На другом полюсе — в области словаря, наиболее (в целом) яркий и наиболее отдалённый от литературного языка диалект, хотя и содержит много жемайтских особенностей, однако хрестоматийных, то есть таких, которые благодаря фольклору и литературе известны и пользователям литературного языка, а через литературный язык осознаются как их отличия и самими жемайтами, немного; у некоторых есть следы и в литературном языке, например, kūlgrinda жем. истор. «тайная подводная дорога, вымощенная камнями», kūltupis зоол. «птица семейства дроздовых, вьющая гнездо среди камней (Oenanthe oenanthe)» (DŽ4). Коллизионных явлений, то есть противопоставительных различий, немного, например: grobas 1. аукш. «ребро», жем. «кишка» (DŽ4); smagus 6. жем. «тяжёлый» (DŽ4); 9 marška 2. дзук., вост. «простыня», 3. вост., дзук. «покрывало», 4. дзук., вост. «тканое одеяло», 5. вост., дзук. «скатерть», 6. жем. «полотенце», 7. зап. «небольшая сеть, которую тянут вдвоём, без горла, двубредень» (DŽ4), хотя все они — изделия из льна. В целом для языка это своё, характерное, хотя иногда и возникают затруднения, но скорее в шутку и только у детей, например: – Kaip vadina-mos šitos uogos? – спрашивает ребёнок. – Mėlynės. – Tai kodėl jos raudonos? – Kad dar žalios... Междиалектные недоразумения случаются, существуют препятствия для проникновения таких слов в литературный язык и их употребления в нём. Но эти препятствия преодолимы. Так, skuja означает 1. «игла хвойного дерева», 2. «сосновая веточка», ‖ «еловая ветка», 3. «плод сосны или ели, шишка, жебелис, гургутис», ‖ «плод ели», ‖ «плод сосны», ‖ «серёжка», 4. «чешуя, стружка», 5. обычно мн. ч. «отслаивающаяся часть древесной коры, сухая щепка», 6. «перхоть» (skujos «мусор»; ещё несколько вариантов добавляют skujas, skujė, skujys, skujokas, skujenos и значения производных) LKŽ XII, но, несмотря на эти семантические противопоставления, уже закрепились термины, связанные со значением skujų «чешуи»: skujagalvė бот. «<...> чешуйчатый гриб, <...> (Pholiota)» DŽ4, «skujuočiai 2. «отряд высших млекопитающих с роговыми чешуями (Pholiota)», поскольку одного корня žvyn- недостаточно, чтобы назвать множество сходных предметов (есть гриб žvynabudė, žvynaroplis). Безграничный уровень (общее достояние литературного языка и диалектов) не является неизменным, поэтому можно говорить и о пределах его изменения. На начальных этапах формирования литературного языка заметнее было влияние диалектов на литературный язык, позднее — словно обратное — влияние литературного языка на его носителей, выходцев из диалектной среды, а в последнюю очередь — и влияние литературного языка на диалекты. Таким образом, исконный безграничный уровень теперь значительно изменился и стал гораздо шире. Разговорный стиль литературного языка (если его ещё признают, если от него ещё не отказались), хотя по нормам он в принципе не может выйти за пределы литературного языка, по своей языковой функции (которую очень простыми словами можно кратко выразить так: то, как говорят, зависит от того, кто, кому, что и зачем говорит) ближе всего к диалогической речи диалектов. Нередко упоминают (но не эксплицируют) междиалектность фольклора (интердиалектность). Перемещение произведений фольклора между диалектами в целом не совсем безгранично, а его существующая форма не служит предпосылкой для какого-либо вспомогательного или частичного междиалектного языка — хотя и не удаётся полностью диалектизировать, но не в силах- 10 полностью придать диалектную окраску, однако в основном диалектизируют (фольклорные тексты функционируют только в диалектной форме, так их записывают и публикуют) — третьего, промежуточного варианта не возникает. Итак, не вполне чистая диалектность фольклора ни в коем случае не является междиалектностью, тем более наддиалектностью. Однако здесь важно другое: фольклор выполняет иную функцию, чем диалектная разговорная речь, и по функции художественный стиль литературного языка находится в одном типологическом ряду со стилем фольклора. II. Прежде чем начать разбирать различные границы литературного языка, следует сказать несколько слов и о границах диалектов. Территориальные диалекты имеют временные и пространственные границы — эпоху и территорию. Территориальные диалекты — это диалекты общего литовского языка. Другие диалекты — социальные, профессиональные — в литовском языкознании почти не изучались и не изучаются. Хотя было бы преждевременно утверждать, что не сохранилось никаких остатков говоров приморских рыбаков, сплавщиков леса по Неману, охотников Дайнавских лесов или шялувских нищих, лучшее время для этого давно упущено. А нынешние социальные и профессиональные диалекты становятся основой не территориальных диалектов, а городских полудиалектов и полулитературной речи. В своём курсе общей лингвистики, вышедшем в 1916 г., Ф. де Соссюр о диалектном состоянии языка говорит: «Предоставленный самому себе, язык остаётся разделённым на диалекты, ни один из которых не вторгается в область другого. В таких условиях он обречён бесконечно дробиться» (Cocciop 1977: 231).*Диалекты литовского языка — вечная основа литературного языка. Рассуждая по-соссюровски, мы должны сказать, что литовский литературный язык — подлинный спаситель диалектов. Начало обособления литературного языка от диалектов — это письменность и книга, создающие основу просвещения, культуры, литературы, науки. На вопрос, необходима ли литературному языку письменность, Соссюр отвечает: «Поэмы Гомера как будто доказывают обратное» (Cocciop 1977: 231), но это скорее исключение из древности — скорее, это были бы истоки литературного языка. А грамотный язык неизбежно идёт по пути литературного языка. Неоценима также роль государства и Церкви (крещения). Ряд границ литературного языка следует начать с исторической границы. Уже крещением короля Миндаугаса в узком смысле, а всеобщим крещением литовцев — в широком, литовский язык был введён в церковный обиход. Хотя «в управлении страной литовский язык использовался довольно широко, выходя за этнические границы» (Dubonis 2002: 478), хотя даже «нелитовцы в ВКЛ изучали литовский язык» 11 (Dubonis 2002: 478), однако литовский язык был лишь одним из государственных языков и, к сожалению, преимущественно разговорным. В политическом литовском народе Великого княжества Литовского литовский этнос, хотя и не самый многочисленный, был основным, но литовский язык не получил надлежащего государственного статуса. «В 1540 г. Сигизмунд Старый в привилегии Каунасу предусмотрел два официальных языка городских судов — литовский и польский» (Dubonis 2002: 476). В уставе города Вильнюса 1551 г. «повестки в суд и внесённые в судебные книги решения оглашаются po polsku i po litewsku, i po rusku» (Dubonis 2002: 478), однако язык устава уже польский. Официальным письменным языком был канцелярский славянский язык, литовский язык не стал канцелярским. Канцелярское славянско-литовское двуязычие ограничивало употребление литовского языка. Литовский язык возвысила и ввела в церковь новая мысль нового сословия — духовенства, обратившаяся к Западу (через западное христианство), где указывали на идеал национальных литературных языков, идеи их создания и живые примеры (вспомним знания Микалоюса Даукши об итальянском пуризме, известном под названием «крусканизм»). Однако призывы литовских государственных деятелей Микалоюса Летувиса (Венцловаса Миколайтиса) и Августинаса Ротундаса заменить литовским языком канцелярский славянский успеха не имели. Но и канцелярский славянский язык не одержал окончательной победы: на родине, вытеснив латынь в новом западном духе, родной польский язык, а также Великое княжество Литовское заменили канцелярский славянский язык; а по мере того как родной литовский язык отступал из двора правителя и из среды литовской знати, задававшей тон, — и литовский язык, которому в Речи Посполитой осталось узкое употребление в качестве домашнего разговорного языка. Европейский университетский латинский универсализм (и определённый консерватизм по сравнению с расцветом национальных литератур) способствовал этому, а точнее — обусловил то, что основанный королём Стефаном Баторием Вильнюсский университет (с академией) — очаг науки, просвещения и, в целом, жизненного прогресса — не открыл литовскому языку возможностей развития и даже сохранения и в этой стратегической области. Точную, бесспорную временную границу литовского литературного языка можно провести примерно так же, как границу возраста города или человека, не включая пренатальный период. Следовательно, отсчёт этого времени можно вести лишь от первых письменных памятников, а в случае литовского литературного языка — от первой книги: в 1547 г. Мартинас Мажвидас ввёл литовский язык в книжную письменность. 12 Известны и этапы развития литовского литературного языка. Первый — письменный язык (выражение «литературный письменный язык», по-видимому, плеоназм). Во многих странах литературный язык, охватывающий как письменную, так и устную формы, по традиции называют письменным языком (а для литературного устного языка иногда существует отдельный, непохожий термин, например, нем. Bühnen(aus)sprache). У письменного языка сразу заметны территориальные (диалектные) границы. Региональные варианты литовского письменного языка — одновременные (синхронные) и неодновременные (гетеросинхронные) — были обусловлены именно тем неблагоприятным фактором, что литовский язык был лишь одним из параллельно существовавших государственных языков и оставался таковым до тех пор, пока его вместе с другим — канцелярским славянским — не вытеснил язык новых политических партнёров, но всё же чуждый и конкурирующий, польский язык. Поэтому парадоксальным образом наиболее значимым и жизнеспособным оказался старый вариант Малой Литвы, существовавший в другом государстве — не в ВКЛ, — культивировавшийся и практиковавшийся проигравшей, то есть негосударственной конфессией; в силу этого он неизбежно пошёл по пути регионального литературного языка и исчез там, в своей родной земле. Однако грамматики Августа Шлейхера и Фридриха Куршайтиса, словарь Фридриха Куршайтиса с обозначением ударений (хотя лексика в значительной мере региональная) и литовская печать передали наследие западноаукштайтской фонетики, акцентуации, морфологии (синтаксис уже подвергся иноязычному влиянию!) и ядра словаря, которое вместе с Грамматикой литовского языка Петраса Кряушайтиса (то есть Йонаса Яблонскиса) 1901 года, закрепившей «простую сувалкскую диалектную разновидность», стало общим наследием и основой нового подлинного литовского литературного языка. К слову, именно на этом варианте Малой Литвы Кристионас Донелайтис создал подлинный художественный стиль (различные его предпосылки существовали уже давно и в немалом числе). Разумеется, варианты, не выдержавшие давления польского языка, — восточный (вильнюсский) вариант Константинаса Ширвидаса и др. и средний, или так называемый жемайтский (кедайняйский), вариант Микалоюса Даукши и др., поздно узаконенный напечатанной в 1737 г. грамматикой Universitas linguarum Litvaniae, а также многодиалектные варианты бесполитического периода Литвы, прервавшие своё существование вследствие возникновения нового литературного языка, — восточный (Антанаса Страздаса, Антанаса Баранаускаса и др.), вариант, созданный в рамках лингвистического движения жемайтской шляхты (связанного с Вильнюсским университетом, хотя и отнюдь не поощрявшегося его официальной линией), — жемайтский, непосредственно претендовавший на статус общенационального литературного языка, и, к слову, самый поздний — западный (Антанаса Татаре, Микалоюса Акелайтиса и др.) — все они оставили заметный след и принесли пользу. 13 Они свидетельствовали о потребности и стремлении создать литературный язык для будущего; исчезая, каждый оставлял пример, которому можно было следовать при новых попытках его создания. Важно, что их весьма извилистая история показывает и почти последовательное движение от центра государства, утратившего родной язык, и окружающих его юго-восточных областей на запад, туда, где находилась Малая Литва. Значение самого позднего — западного — варианта, возможно, ещё недостаточно осознано и оценено (в основном это связано с тем, что роль Микалоюса Акелайтиса как связующего звена после восстания с «Аушрой» не осмыслена и не обоснована). На примере литовского литературного языка подтверждается и положение проницательного Ф. де Соссюра о том, что причиной выбора одного диалекта в качестве основы литературного языка не обязательно должен быть «диалект области, обладающей политической гегемонией и являющейся местом пребывания центральной власти», им может быть и «диалект более развитой в культурном отношении области» (Coccop 1977: 231). Движение национального возрождения и освобождения в конце XIX в., борьба за возвращение печати и книгопечатание, создание новой национальной интеллигенции, литовские патриотические газеты, в которых благодаря талантам Винцаса Кудирки, Юозаса Тумаса-Вайжгантаса и др. зародился и расцвёл публицистический стиль, устремления к чистоте языка (часто весьма ненаучные, неудачные и наивные, но живые и искренние) выдвинули общий письменный язык всей Литвы (хотя нормы орфографии ещё долго после этого не были установлены!), опиравшийся на старую и вместе с тем несколько неожиданную диалектную основу, а не на центральную (столичную). Однако с точки зрения диалектной раздробленности системы литовского языка южный западноаукштайтский диалект (наряду с по существу тождественным ему наследием письменного языка Малой Литвы) очень хорошо представляет состояние этой системы — почти в её классическом виде. Грамматика Йонаса Яблонскиса 1901 г. служит очевидной временной границей литовского литературного языка, хотя этот уже действительно литературный язык ещё был, как называл его Яблонскис, лишь письменным. Литовский язык получил государственный статус, а также подлинное распространение в школах и университетах лишь спустя ещё два тяжёлых десятилетия. Канцелярский стиль не унаследовал ничего литовского, зато, к несчастью, унаследовал русское влияние; в советское время оно усилилось. Только теперь складываются более благоприятные условия для избавления от него, хотя привычки сохраняются и после прекращения контактов с русским языком. Нау- 14 …льный стиль (особенно терминология, преимущественно ботаническая), значительные зачатки которого появились ещё до возникновения общелитературного языка — в самый тяжёлый университетский период [Юргис (Амбразеюс) Пабрежа, Лауринас Ивинскис, Амбразеюс Францишкус Кашараускас, Йонас Балвочюс-Герутис, Йонас Басанавичюс, Пятрас Вилейшис и др.], однако тогда он проявлялся главным образом в популярном подстиле; настоящий научный стиль (и учебный подстиль) возник лишь тогда, когда письменный язык стал университетским (неплохое начало, правда преимущественно в гуманитарной области, дала деятельность Литовского научного общества). Не секрет, а неизбежность, что государственный, канцелярский и научный язык ещё довольно долго нередко оставался полулитературным; лучшим примером этой половинчатости (отнюдь не низкого уровня) могли бы служить (несколько отредактированные) сочинения и речи президента Литовской Республики Антанаса Сметоны, хорошего филолога (переводчика, доцента), опытного журналиста и оратора (некоторые из них опубликованы). Примеры устной речи мы можем услышать лишь сейчас, в возродившейся Литве, из немногочисленной кинохроники того времени (если кому-то она не кажется хуже речи некоторых нынешних государственных деятелей или работников культуры, то это недостаток нынешних, а не совершенство тогдашних). Произношение общелитературного языка стало последовательно упорядочиваться благодаря усилиям Антанаса Салиса и Андрюса Ашмантаса. Важным было понимание этого Государственным театром (и хорошо, что тогда не появился немецкий образец — Bühnen(aus)sprache, термин сценическое произношение, ведь теперь он мог бы означать лишь горькую иронию...). Описание языка литовского радио, появившегося в конце 1926 г., данное в начале 1928 г. Юозасом Балчиконисом, — «Когда заговорит антенна, волны неправильной речи расходятся по всей Литве» (Balčikonis 1978: 97), — ещё долго оставалось вполне уместным и почти так же уместно применимо к значительной части нынешних эфирных СМИ1. Как бы то ни было, интеллигенция, воспитанная литовскими школами — гимназиями, семинариями, университетом, — лучше или хуже усвоила общелитературное произношение, а понимание его важности — несомненно. Сейчас позиции общелитературного произношения заметно поколеблены, а технические средства аудио- и видеозаписи, непростительно, не используются для его обучения. 1 А обобщающая мысль Балчикониса, высказанная тогда, — «чем выше учреждение нашей страны, тем хуже оно говорит по-литовски» (Balčikonis 1978: 97), — точно характеризующая прискорбную многовековую традицию, до сих пор не утратила актуальности. 15 Необходимо добавить, что лишь в 1954 г. вышел (не вполне) словарь общелитературного языка — Словарь современного литовского языка. Он «охватывает более широко употребительные слова литературной и народной разговорной речи» (Предисловие, с. III), «предназначен для широкой публики» (Предисловие, с. III), а его цель — «помочь усвоить литературный язык» (Введение, § 1); при этом заявлен и «практический, нормирующий характер Словаря» (Введение, § 3). Академическое языкознание значительно укрепило и уточнило нормы общелитературного языка, однако среди остающихся пробелов крупнейший — отсутствие словаря, который был бы во всех отношениях подлинным словарём общелитературного языка (и только его). III. Итак, литовский общелитературный язык существует — существует уже целое столетие. Однако и сегодня, возможно, не меньше, чем 100 лет назад, почти повсеместно кажется, что этот общелитературный язык — сплошные хлопоты, которым конца не видно: говорить на диалекте легко, на общелитературном языке — трудно (а ещё и орфография!). Почему так происходит и может ли быть иначе? Уже Ф. де Соссюр отмечал: «обычное острое столкновение между общелитературным языком и местными диалектами» (Cocco 1977: 60); «развитие каждого общелитературного языка, продукта культуры, заставляет его области отделяться от области натуры, то есть от области разговорной речи» (Cocco 1977: 60). Само собой разумеется, культура требует постоянных усилий. Русский языковед Александр Пешковский в программной статье «Объективный и нормативный подход к языку», опубликованной в 1923 г., также проводит чёткое противопоставление: естественное состояние языка (Пешковский 1984: 241) — естественные диалекты (Пешковский 1984: 242)/естественная речь (Пешковский 1984: 241)/домашний (домещенный), житейский язык (Пешковский 1984: 242) ↔ литературный диалект (Пешковский 1984: 241 (2x), 242 (4x), 243 (6x), 244 (3x))/литературная речь (Пешковский 1984: 245, 246)2. Наиболее существенно — конститутивное (то есть основополагающее) различие общелитературного язы- 2 Интересно отметить, что термин литературный диалект употребил в 1926 г. в своей Краткой всеобщей истории литературы Майронис: «Со временем в итальянском народе стал складываться новый диалект, отдельный от латинского языка и распавшийся на множество диалектов. Из этого множества диалектов со временем взял верх самый популярный и благозвучный тосканский диалект Флоренции, который с XIII века становится литературным». Майронис. Сочинения 3 (2), Vilnius, 1992, 294 (см. S. Keinys. – Терминология 9, 2002, 37). 16 ка и диалектов Пешковский считает «стремление говорящего так или иначе нормировать свою речь, говорить не просто, а как-нибудь» (Пешковский 1984: 241), тогда как у человека, говорящего на диалекте, не возникает «самой мысли, что можно говорить по-разному» (Пешковский 1984: 241). Итак, прежде всего остро встаёт вопрос о ясности речи. Конечно, он важен даже для дикаря, но неясная речь кажется ему просто ненормальной, тогда как здесь «все, всегда и везде говорят более или менее непонятно» (Пешковский 1984: 244). Ведь культура всё время что-то создаёт и осмысляет: «сколько людей в науке, поэзии, философии, религии заняты объяснением чужих мыслей, иногда выраженных самими создателями как будто классически ясно и просто, но всё же порождающих множество доктрин, сект, течений, направлений и т. д.» (Пешковский 1984: 244). Таким образом, вопрос о ясности общелитературного языка возникает из трудности понимания того, что создаётся: «трудность понимания — необходимый спутник литературно-культурной речи. Дикари просто „говорят“, а мы всё время хотим что-то „сказать“. Мы, словно слепые, протянув руку, ищем друг друга в воздухе. Каждый в полной мере понимает лишь собственную речь. Это порождает гораздо большую потребность в литературном диалекте» (Пешковский 1984: 244). Общелитературный язык существенно отличается от живой диалогической речи и характером общения: «трудность языкового общения возрастает прямо пропорционально числу общающихся, и там, где одна из сторон общения представляет собой неопределённое множество, эта трудность достигает максимума» (Пешковский 1984: 246). Поэтому на общелитературном языке нужно учиться говорить, чтобы быть понятым. «Умение говорить — это та смазка, которая необходима каждой культурно-государственной машине» (Пешковский 1984: 246). Подводя итог, Пешковский заключает: общелитературный язык — это «язык в квадрате, культивируемый как особое искусство, как нормируемый язык», поэтому возникает даже «культ слова, культ умения говорить» (Пешковский 1984: 246). Прежде чем перейти к нормативности и устойчивости общелитературного языка, следует поговорить о его становлении, поскольку эти необходимые свойства общелитературного языка не возникают сразу и не закрепляются в полном объёме на всех уровнях. Становление и развитие общелитературного языка очень сложны, однако в них можно выделить два важнейших внутренних процесса, объединённых одним словом — устранение: устранение избыточности, то есть отмежевание от 17 устранение избыточности в языковых средствах и восполнение их нехватки, то есть создание неологизмов и заимствование. Большинство ненужных, даже не соответствующих потребностям языковых средств в фонетике, акцентуации и грамматике выявляется сравнительно быстро и устраняется одним или другим актом, скажем, грамматикой Яблонскиса, но от диалектных привычек так быстро не отказываются, а навыки владения литературным языком формируются еще медленнее. Лексика — совершенно иной полюс языка, теснее всего связанный с его содержанием: здесь избыток прежде всего нужно почувствовать, осознать, после чего происходит множество длительных, нередко затяжных (а иногда и прерывистых) процессов отказа (нередко также дифференциации явления). Эту проблему лексики еще в 1906 г. очень хорошо понимал и правильно решал создатель ботанической терминологии Повилас Матулионис. Он стремился, чтобы «уменьшилось множество противоречий; живой язык людей, а еще чаще письменные тексты одним словом часто называют 2–3 растения, совершенно разные, и наоборот: одно растение называется по-разному. – В таких случаях я выделил только те названия, которые либо более широко известны, либо точнее выражают качества растения, либо имеют более древнее происхождение, либо в большей мере подтверждаются языками наших ближайших народов: латышей, поляков, русских» (Повилас Матулионис. Žolynas. Lietuvos augalų žodynas ir augalų taislas, Вильнюс, 1906–1907, 3). Следует сказать, что этот массовый процесс был довольно быстрым и давно почти завершился; остаются лишь отдельные трудные вопросы, и, возможно, в условиях возродившейся Литвы кое-что еще приходит в движение. Восполнение нехватки — непрерывный процесс не только становления литературного языка, но и его постоянного развития. Не следует забывать, что в самом начале заимствовались даже звуки (f, ch, h), словообразовательные морфемы (eks-, anti- и т. п.), не говоря уже о лексемах. Но вначале создание неологизмов было особенно бурным и живым, хотя отнюдь не всегда успешным. Достаточно сказать, что даже наилучший баланс Яблонскиса составлял 610 (прижившихся): 470 (неприжившихся) новых слов, чаще всего неологизмов (Piročkinas 2000: 6). И именно этот король словотворчества решительно выступил против массовой замены интернациональных слов неудачными неологизмами, в огромном количестве искусственно создаваемыми непрофессиональными пуристами. Следует добавить, что после падения советизма у некоторых всплыли давно устаревшие įtekmės, įsravos, у некоторых зачесались руки снова оприветить всё (filtrą, stabilizatorių и т. п.). Жаль, что утвержденный Правительством 2000-11-06 в целом своевременный «Порядок замены чужих слов литовскими соответствиями» — всего лишь порядок, а не теоретически ясно обоснованная и методически определенная программа, которой 18 могли бы руководствоваться все, а не только штатные исполнители, назначенные этим порядком. Теперь, когда из 10 новых слов как минимум 7 — термины, создание и нормирование терминов, особенно их рассмотрение и утверждение, отнесенные к компетенции Государственной комиссии по литовскому языку и ее подкомиссии по терминологии, имеют огромное значение, определяя судьбу всего языка. Само собой разумеется, что внутри процесса восполнения нехватки происходит также устранение избытка неологизмов или заимствований (интернациональных слов), хотя выбор неологизмов порой бывает не только невелик, но и недостаточен. Насколько велики были трудности, связанные с непонятностью языка и отбором слов на начальном этапе становления литературного языка, хорошо видно из книжки, изданной в Тильзите в 1907 г., — Svetimų ir nesuprantamų žodžių žodynėlis. Skaitytojams palengvinimas (составил Юргис Шлапелис): из примерно 3000 слов около половины — объясняемые интернациональные слова, другая половина — варваризмы и столь же непонятные литовские слова, которые тоже объясняются, иногда даже посредством варваризмов, например: skeletas (греч.) — так сложенные кости, как они располагались в живом теле, скелет, смерть; griaučiai — кости, скелет, смерть; arenda (лат.) — аренда, наем, nuoma — arenda (лат.), aranda, runda. О норме литературного языка уже столько написано и сказано в мелочах, что порой тоже голова идет кругом. Не намереваясь устраивать долгих головоломок, автор прежде всего приводит выбранное им одно из самых простых определений нормы: «Н о р м о й, или у р о в н е м н о р м ы, мы называем совокупность языковых привычек и правил общественного употребления языка, сложившихся в определенном обществе и в определенную эпоху» (Степанов 1966: 99). Ф. де Соссюр кратко высказался об устойчивости сложившегося литературного языка: он «склонен оставаться тождественным самому себе; зависимость от письменности придает ему еще большую устойчивость» (Cocciop 1977: 173). А. Пешковский говорит о нормативности, консерватизме и устойчивости литературного языка. «Нормативность свойственна и живому (естественному) языку, но там никогда не возникает необходимости ее требовать и даже не случается задумываться о ней» (Пешковский 1984: 244). Важнейшая черта идеала литературного языка — консерватизм, который обеспечивает особую устойчивость (Пешковский 1984: 242). Он связывает века и поколения, народ — и в территориальном отношении, даже воздействует на диалекты, нивелируя их и 19 sulaikydamas jų tolesnį skaidymąsi (Пешковский 1984: 243). „Kalboje „viskas teka“, o literatūrinėje tarmėje ta tėkmė užtverta normatyviojo konservatizmo užtvanka taip, kad kalbos upė virsta vos ne dirbtiniu ežeru“ (Пешковский 1984: 242). В книге Эудженио Косериу «Синхрония, диахрония и история», изданной в 1958 г., также говорится о владении языком: «для каждого говорящего язык — это умение говорить, понимание того, как говорят в определенном обществе и согласно определенной традиции» (Coseriu 1963: 176). Косериу особо подчеркивает социальный и ценностный аспекты владения языком и его усвоения: «Поскольку язык — это „навык, умение“, языку учатся у тех, кто „говорит лучше“, у тех, кто умеет (или считается, что умеет), а не у тех, кто не умеет. Слушая, человек всегда сравнивает свои речевые навыки с навыками говорящего, хотя чаще всего делает это непосредственно и бессознательно, и склонен перенимать манеру говорящего, если признает его культурное превосходство или сомневается в совершенстве собственных навыков» (Coseriu 1963: 197–198). Наиболее значимо различение системы и нормы у Косериу (дихотомия), вызвавшее большой отклик в мире и у нас: «Речь идет о различии между типами структур речи, а именно между общими (традиционными) и функциональными (различительными) структурами» (Coseriu 1963: 172). Или: «Важно различать структуры, составляющие язык: то, что является нормальным, или общим (норма), и то, что функционально в качестве противопоставления (система)» (Coseriu 1963: 173). В определенном смысле норма шире системы, поскольку включает множество признаков, несущественных для системы; в другом смысле норма уже системы, поскольку связана с отбором среди допустимых системой возможностей реализации, — следовательно, норма представляет собой своего рода равновесие: внешнее (социальное, территориальное) и внутреннее — между комбинаторными и дистрибутивными вариантами («нормальные инварианты») и между различными системными изофункциональными средствами (Coseriu 1963: 174). Итоговый вывод Косериу: «Норма, выражающая равновесие системы, может быть названа функциональной нормой» (Coseriu 1963: 174), однако такой функциональный язык — не то же самое, что конкретный исторический язык (скажем, испанский): последний может включать не только несколько норм, но и несколько систем, так что язык в целом — это «архисистема» (Coseriu 1963: 175). Каковы же последствия этого различения и этой нормы? «Знание нормы означает более высокую ступень культуры» (Coseriu 1963: 236–237) — носитель нормы знает не только, как можно, но и как в действительности говорят (Coseriu 1963: 237). 20 Норма норме рознь. Различают реализованные (реализовавшиеся) и реализуемые (реализующиеся), или потенциальные, нормы; у последних есть ещё два подвида — становящиеся нормой новообразования и в принципе не подлежащая кодификации область языковой деятельности: индивидуализмы, окказионализмы и т. д. (Скворцов 1984: 18). Реализуемая норма определяется не только системой, но и реализованной нормой — она должна с ней согласовываться (Скворцов 1984: 18). Её ещё называют «созидающей нормой» (Скворцов 1984: 34). Несколько иная «зарождающаяся норма»: этим словом подчёркивается её самопроизвольность — в слабых местах системы происходят «необходимые» изменения, то есть выравнивание или упрощение системы. Для рекомендации зарождающейся нормы нужны два условия — обусловленность системой и широкое употребление, хотя при сильной культурной норме дисбаланс может сохраняться долго (Скворцов 1984: 35). Понятие кодификации языковых норм (буквально — «внесение в книгу»: лат. codex — книга) уже достаточно прочно вошло в научный обиход. Однако содержание этого понятия тоже неоднородно, а оценка самой кодификации не является однозначной. Вообще кодифицировать можно то, что существует, а не желательные образцы и правила. Но двойственность нормы обусловливает и двойственность кодификации. Так, Лев Скворцов подразделяет и кодифицированные нормы на императивные (обязательные) и диспозитивные (дополнительные). Императивные нормы — это необходимые реализации, вытекающие из возможностей структуры; их нарушение уже выходит за пределы родного языка (иначе говоря, это не только нарушения нормы, но и языковые ошибки); диспозитивные нормы — это рекомендации, основанные на структуре или узусе; они постоянно уточняются, при необходимости изменяются или отменяются (Скворцов 1984: 19). Кодификация бывает научной (нормативные словари, нормативные грамматики, учебники и т. д.) и официальной (решения комиссий, комитетов и т. п.) (Скворцов 1984: 20). В дальнейшей теоретической перспективе и в связи с ускоряющимся изменением норм возникло динамическое понимание нормы — не только воспроизведение реализованных возможностей системы, но и создание языковых фактов, ориентированных на систему и реализованные образцы (Скворцов 1984: 23). С изменением норм и кодификаций связаны и две крайности этих процессов — пуризм (эмоциональный, логический, идеологический и др.) и нигилистическое антинормализаторство (иногда называемое антикодификацией). Культура речи, 21 бывшая предметом дидактики, становится и теоретической научной проблемой. В наиболее тщательном научном лингвистическом анализе нуждаются варианты и ошибки, особенно противоречия и столкновения между объективным узусом и субъективной по своей природе нормализацией (кодификацией норм). В области вариантов важнее всего различать нормативные и ненормативные варианты, а менять норму — только посредством нормативных вариантов. В связи с вариативностью возник и принцип коммуникативной целесообразности — второй, внешний регулятор. Первый — норма — действует в пределах языковой структуры; второй — целесообразность — вытекает из связей и отношений языка с действительностью, языка с сознанием. Принцип целесообразности применяется главным образом к лексике, но и здесь его мягкие рекомендации могут сталкиваться со строгими требованиями норм. Только в стилистике преобладает целесообразность (Скворцов 1984: 30–36). IV. После выяснения границы литературного языка (а также его безграничного — общего с диалектами — уровня), его исторических и временных границ, границ системы и нормы, нормы и кодификации остаётся ещё немало границ. Хотя это довольно обширная тема, другие границы здесь затрагиваются лишь в самых общих чертах. Начнём с внешних. Территориальные границы литовского литературного языка — Литва. Это подтверждает и Закон о государственном языке. Географические границы литературного языка следует понимать несколько иначе: это места, где употребляется только или преимущественно литературный язык, — государственный аппарат и органы власти, система образования, учреждения культуры, средства массовой информации, литература. Нельзя было бы утверждать, что в столице Вильнюсе и бывшей временной столице Каунасе литовский язык повсеместно употребляется только в литературной форме (хотя сами жители могли бы так думать). В этнических окраинных литовских районах литературный язык ограничен главным образом скудными возможностями образования и печати, которые у зарубежных литовцев нередко шире. Количественные границы литературного языка кому-то видятся абсолютными — 4–2,5 млн. Где такое бывает в мире? Диглоссии не осталось бы, диалекты действительно исчезли бы. Прежде всего следовало бы достичь надлежащего уровня грамотности. Здесь достаточно чётко нужно различать умение писать и говорить на литературном языке и пассивное владение им — способность понимать лучше или хуже. Владение литовским литературным языком у жителей Литвы, говорящих на других языках, в целом вполне возможно, хотя и различается: оно гораздо лучше у старожилов, традиционно живущих здесь и говорящих на других языках, а также у всего молодого поколения. В Литве со времён советской власти остались национальные школы 22 ных меньшинств, но это положение меняется благодаря установкам самих жителей, говорящих на других языках: довольно много детей посещают литовскоязычные школы. Достаточно ясны качественные границы: I — этапы развития: зарождение, начало, рост, зрелость (возможен и упадок); II — степени совершенства: 1) низкий — со значительными нарушениями системы, 2) удовлетворительный — без крупных языковых ошибок, 3) хороший — без существенных нарушений норм и 4) образцовый. Гуманитарная интеллигенция говорит хорошо или удовлетворительно, остальные — удовлетворительно или неудовлетворительно, элита — от образцового до самого низкого уровня (значительная часть). Заметно даже отступление от литературного языка, но реже — в сторону диалектов,... Существуют также границы или пропорции, связанные с субстанциальными компонентами языка. Следовало бы попытаться прояснить прежние, нынешние и разумные будущие границы народности и книжности литературного языка, его литовскости (чистоты) и чужеродности либо частного её проявления — интернациональности. Осмелюсь предположить, что в канцелярском и особенно научном стиле книжность несколько превышает допустимую границу; книжность не к месту (в публицистическом стиле, даже художественном и разговорном) ужасна, а чистоты начинает не хватать, как воздуха: некоторые англицизмы (lizingas и т. п.) даже не сдерживаются, некоторые интернациональные слова употребляются варварски (центр потребления — «Akropolis»). Следует сказать, что функциональные границы — границы стилей и подстилей — и границы общих и специальных норм не вполне совпадают. Общее понимание нормы представляется более точным, чем нейтральный узус. Специальная норма может быть не одной, а общей для нескольких близких стилей (научного и канцелярского, художественного и публицистического, художественного и разговорного). Термин «частная норма» может подразумевать некую свободу в нормативности, поэтому его следует употреблять осторожно. Если есть особая функция, значит, есть и специальная норма. Границы такого рода в литовском литературном языке установились довольно быстро, они вполне ясны (некоторые даже статистически обоснованы), но при этом изменчивы. Наш молодой (хотя и зрелый) научный стиль иногда по-стариковски сух и скучен, порой несколько канцеляризирован (mokslakalbė!..), публицистический стиль иногда отдаляется от художественного, тоже становится тяжеловесным, неуклюжим или, напротив, бесхребетным, полным пустых словесных ухищрений. Границы — это статика и стабильность. Если граница формируется, это признак роста, творчества, развития; если она ясна и прочна, это свидетельствует о зрелости и стабильности; если граница становится неясной, это знак того, что возникает новое, — это динамика: 23 Из различительной границы она превращается в переходную полосу, затем граница может исчезнуть, сдвинуться, растянуться и т. п. Динамика — столь же нормальная и необходимая составляющая жизни языка: «В некоторых случаях нормативными могут быть колебания, объективно существующие в языке. Норма тогда — это граница этих колебаний» (Щерба 1974: 36). Разумеется, если такая неопределённость затягивается, может наступить застой или даже расстройство. В развитии литовского литературного языка было столько поворотов, перекрёстков, двуязычия и смены вариантов и так мало прямых отрезков, что остаётся лишь удивляться и радоваться, достигнув в высшей форме языка такой дифференциации, такого различительного потенциала и столь чётких границ, что окраины, периферийные зоны и разграничительные — переходные полосы уже не так страшны. Вызовы жизни в свободном пространстве Европейского союза станут для молодого, хотя и весьма зрелого литовского литературного языка, разумеется, решающим испытанием и потребуют ещё больших усилий. Однако теперь уже не страшно произнести слова Горация: – – – если того пожелает Употребление, ибо оно — высшая воля языка Только не забудем: Гораций — поэт золотого века. И вспомним: литературный язык — творение, значит, и употребление — т в о р е н и е. Многие высказанные здесь мысли по отдельности не новы, хотя почти каждую из них ещё можно подробно исследовать. Однако наука существует не только ради самой науки — здесь ставилась цель дать своего рода пропедевтику, то, что каждый, кто устанавливает языковые нормы, создаёт терминологию или работает в области культуры речи, должен постоянно иметь в виду и живо ощущать. И каждому из них не следует бояться своей участи, точно описанной А. Пешковским: «стихийность языковых явлений плохо сочетается с индивидуальным вмешательством и всегда придаёт ему вид донкихотства» (Пешковский 1984: 248). Цели Дон Кихота благородны, необходимы и вечны. LITERATŪRA B a l č i k o n i s J. 1978: Rinktiniai raštai 1, Vilnius. C o s e r i u E. 1963: Синхрония, диахрония и история. – Новое в лингвистике 3, Москва, 143–343. D u b o n i s A. 2002: Lietuvių kalba: poreikis ir vartojimo mastai (XV a. antra pusė – XVI a. pirma pusė). – Naujasis židinys–Aidai 9–10, 473–478. П е ш к о в с к и й А. М. 1984: Объективная и нормативная точка зрения на 24 язык. – Основы культуры речи. Хрестоматия, Москва, 238–249. Piročkinas A. 2000: Jonas Jablonskis – naujų žodžių kūrėjas. – Gimtasis žodis 10, 2–6. Скворцов Л. И. 1984: Актуальные теоретические проблемы культуры речи. – Основы культуры речи. Хрестоматия, Москва, 5–42. Соссюр Ф. де 1977: Курс общей лингвистики. – Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию, Москва, 31–273. Степанов Ю. С. 1966: Основы языкознания, Москва. Щерба Л. В. 1974: О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании. – Щерба Л. В. Языковая система и речевая деятельность, Ленинград, 24–39. STANDARD LITHUANIAN LANGUAGE: LIMITS AND LIMITLESSNESS, SYSTEM, NORM AND CODIFICATION Summary The standard language to some extent dissociated from dialects, but a commonality also exists. The layer of common systematic traits is quite thick, although systematic and especially numerous, solitary differences are noticeable. The start of the process of dissociation of standard language from dialects is the appearance of writing and books (the first appearance in Lithuania – 1547). The role of the State and the Church (conversion to Christianity) in this process is very important. First of all, Lithuanian became a language of the church (after conversion to Christianity in 1387). However Lithuania used other official languages, then it lost its statehood (1795), and Lithuanian became the state language only in 1922. In soviet times its rights were restricted again. Written Lithuanian is quite old, but the new standard language, especially its scientific style and terminology are rather young. However, norms of the written and spoken standard language and of its functional styles are already quite well settled and codified. The codification of the Lithuanian language is scientific (of the good theoretical level) and official. The State Lithuanian Language Commission is responsible for the status of the state language and the main issues of its codification. After many twists and turns of history, bilingualism and changes of versions of the written language, the highest form of the language has been achieved – a mature, stable and differentiated standard language. The challenges of the living in EU will be the decisive test and will demand an even bigger effort. Jonas KLIMAVIČIUS Lietuvių kalbos institutas P. Vileišio g. 5, LT-2055 Vilnius E. paštas [email protected] Gauta 2002-10-25 25