Jonas Jablonskis ir tautos kalba

KALBA ЙОНАС КЛИМАВИЧЮС ЙОНАС ЯБЛОНСКИС И ЯЗЫК НАРОДА КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: Яблонскис, яблонскиана, язык, народ, язык народа, национальная функция языка. 1. ПУТИ, ТРОПИНКИ И БЕЗДОРОЖЬЕ ЯБЛОНСКИАНЫ Йонас Яблонскис (1860 12 30–1930 02 23) — учёный-лингвист, педагог, гимназический учитель и университетский профессор, просветитель общества, борец за литовскость и независимость, переводчик, редактор. Зачинатель многих дел, основатель и авторитет не одной области. Непреклонный искатель и борец за правду — как в науке, так и в жизни. Ещё при жизни его назвали отцом (письменного) языка, а в действительности он заложил основы и воздвиг стены современного общего литовского языка. Яблонскиана начинается ещё при его жизни. Арнольдас Пирос̌кинас (2010: 1) упоминает около 500 её позиций. 60-летие было отмечено статьёй Юозаса Балчикониса Яблонскис и наш современный язык. Здесь Й. Яблонскис оценивается как «великий исследователь языка» и «учитель языка» (Балчиконис 1919–1920*: 155), но отмечается недостаточность результатов: «В школах, как и в других общественных учреждениях того времени и в печати, господствует тот же испорченный язык, какой-то жаргон, очень далёкий от живой речи» (Балчиконис 1919–1920: 156). В статье, опубликованной сразу после его смерти, разъясняется смысл постоянной заботы Й. Яблонскиса о языке газет: «их неправильности могут заразить весь народ и испортить его язык» (Балчиконис 1930: 167). Здесь вновь повторяется общая оценка: «Яблонскис был не только великим учителем, но и великим *В хронологии предмета в библиографических ссылках приводятся годы первой публикации и страницы перепечатки. J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 9 mokslininkas“ (Balčikonis 1930: 168). Po metų apibūdinamas: „brangus ir kaip visuomenės žmogus ir kaip mokslininkas“ (Balčikonis 1931: 170). Его смерть — человека с немощным телом, но всё ещё деятельного работника — была неожиданной и воспринималась как подлинная утрата для науки. Однако его разносторонняя — научная, педагогическая, культурная и общественная — деятельность уже тогда отчётливо осознавалась как наследие, представляющее собой самое ценное достояние. Языковой орган Й. Яблонскиса, о котором он «давно думал и мечтал», — журнал общего языка Калба, поместивший в первом томе, первом выпуске статью Рыгишских Йонаса Вопросы газетного языка (31–36), там же от имени редактора Пранаса Скарджюса сообщает о смерти «этого великого человека языка». В том же году выходит второй выпуск: «Покойному Йонасу Яблонскису, создателю общего языка и его многолетнему (= ~ому) совершенствователю». Большая его часть посвящена самому Й. Яблонскису: обзорная статья Александра Меркелиса, Черты воспоминаний президента Республики Антанаса Сметоны, воспоминания Пранаса Машётаса, Пятраса Авижониса, Мотеюса Печюлиониса и Виктораса Вайчюнаса, заметки Юозаса Багдонаса и Зигмаса Кузмицкиса и, наконец, краткий, но содержательный Очерк характеристики исследования языка Яблонскиса Пятраса Йоникаса — выявить ошибку «на основании фактов нашего языка (его законов)» (Йоникас 1930: 63). Молодому лингвисту делает честь это уточнение в скобках: всё же он уловил не какой-то примитивный метод аналогии, а принципиальный — принцип системы (законов). Однако эти скобки выдают и неуверенность, а понимание исследования языка как выявления ошибки (только?!) — неоправданно и роковым образом узко. Между тем краткая, подписанная, вероятно, его собственными инициалами — П. Й., статья Почтим великого лингвиста трудом! значима в нескольких отношениях. Прежде всего здесь подчёркивается, что Й. Яблонскис «трудился на благо культуры всего народа, организовал определённую область этой культуры и развивал её. Он пробуждал и взращивал те силы, благодаря которым растёт народ» (Й. П. 1930: 64). А народу напоминаются слова Й. Яблонскиса, «воплощавшего дух труда», сказанные в последние дни: «нет будущего у того народа, который не умеет трудиться» (Й. П. 1930: 65). Далее показана жизненная значимость совершенствования и развития языка (или, говоря современным языком, культуры речи): «Язык — великий фактор культурной жизни, без которого невозможны возвышение и прогресс народа» (Й. П. 1930: 65). И о том, что на передовой линии этого труда и борьбы, как полагал и сам Й. Яблонскис, находится газета: «Ведь влияние газеты на читателей очень велико. Из неё молодёжь учится фразеологии, стилистике, языку. Всё это постоянно читаемая газета вколачивает человеку в голову» (Й. П. 1930: 65). Завершается статья словами горького сожаления в сноске: «Эту статью я передал в редакцию одной ежедневной газеты для печати. <...> ответили, что статья н е а к т у а л ь н а; <...>» (Й. П. 1930: 65). Впрочем, десять лет спустя в журнале Gimtojoje kalboje (!) П. Йоникас говорит о методе аналогии Й. Яблонскиса, 10 KALBOS KULTŪRA | 86 однако ведь это годится — и то не повсеместно! — только для исправлений и создания неологизмов, но не для грамматики, и здесь он верно отмечает: «Наибольшая его заслуга — создание синтаксиса литовского языка (курсив мой — J. K.) <...>» (Jonikas 1940: 19). Хотя научность не вполне ясна, она всё же значима — равно как и конкретизированная теория орфографии (Jonikas 1940: 18). Несомненно, представитель более молодого поколения П. Jonikas старался давать более конкретные и подробные оценки (хотя им недоставало последовательности), чем J. Balčikonis. Годовщину смерти в журнале Archivum Philologiam гораздо подробнее отметил P. Skardžius, начав оценку с ярлыков: «Jaunius с Būga были универсалистами, а J-skis — эклектиком» (Skardžius 1931: 325). В истории языкознания такого не слыхали. В близком по времени словаре TŽŽ 1936 года eklektikas — 1. «философ, не придерживающийся одной системы, <...>» (eklektizmas — тоже только философский термин), 2. «неоригинальный художник, поэт, публицист, не имеющий собственных творческих основ», eklektiškas — «собранный, выбранный, принадлежащий к различным системам». Совершенно ошеломляет то, что именно P. Skardžius называет эклектичным: «Свои эклектичные взгляды J. J-skis излагал уже в 1901 году так: „Он (то есть составитель учебника литовского языка) должен основывать всю свою науку на законах народного языка, – – – (...)“» (Skardžius 1931: 325). Что и из чего собрано, сшито в теории J. Jablonskis о литературном языке, что не принадлежит ему самому? Сам P. Skardžius в другом месте называет это «ясной программой литературного языка», а перечислив труды J. Jablonskis по грамматике (и ещё несколько других работ), говорит, что они «составили основу литературного языка» (Skardžius 1931: 329). Заявив, что «историко-сравнительным методом он ничего не исследовал» (Skardžius 1931: 329–330), он не говорит, зачем этот метод понадобился бы грамматике литературного языка, тем более теории литературного языка. Но снова — кульбит: «Труд J. Jablonskis <...> всё же имеет немалое значение и для общего языкознания» (Skardžius 1931: 331). Противоречивее, пожалуй, уже невозможно... Самый верный ученик и соратник J. Jablonskis, особенно в последние пять лет, и наиболее последовательный проводник его понимания языка J. Balčikonis (если он что-то делал или думал иначе, то без публичных заявлений, тем более без критики) довольно быстро подготовил и отредактировал пятитомник Jablonskio raštų: 1 — Visuomenės straipsniai (1932), 2 — Švietimo reikalai (1933), 3 — Rašybos dalykai (1934), 4 и 5 — Kalbos dalykai (1935 и 1936). Это статьи, публиковавшиеся в течение 47 лет под фамилией, различными псевдонимами и инициалами, а иногда и вовсе без указания имени, собранные из разных газет, а также предисловия к грамматикам и книгам для чтения, неопубликованные рецензии на учебники. Предисловие составителя Prakalba завершается твёрдой надеждой: «Поэтому значение Jablonskis для нашего народа не уменьшится, но благодаря его трудам будет постоянно расти» (Balčikonis 1932a: X). J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 11 Подписанная J. B. Trumpas gyvenimo aprašymas (XI–XXVIII) завершается кратчайшей характеристикой человека: «Все дети вышли в люди. Никаких богатств он не оставил» (Balčikonis 1932b: XXVIII). В конце пятитомника помещены указатель упомянутых примеров (249–258) и список языковых ошибок, исправлявшихся J. Jablonskis (259–280). Предпринималась и попытка надстроить нечто поверх этого. Именно на основе этого пятитомника в 1937 году в редактируемом самим автором P. Skardžius журнале Archivum Philologicum появилась обзорная, но исследовательская и оценочная статья J. Jablonskis ir dabartinė lietuvių bendrinė kalba, как указывает сам автор. Как видно и из названия, речь здесь идёт не только о языковом наследии J. Jablonskis, но и о его актуальной, живой части — наследии, то есть об общем балансе; однако пассив в этом балансе пересолен критической солью, а акценты порой нелогично переставлены: «пройденный им путь не только подлежит исправлению, но и должен быть продолжен» (Skardžius 1937: 246). Двойственность или противоречивость предпосылок и, конечно, выводов проявляется уже в самой общей концепции: автор начинает со значения литовского литературного языка для общего языкознания, о котором писал Eduard Hermann, имея в виду его исследование 1929 года Die litauische Gemeinschaftssprache als Problem der allgemeinen Sprachwissenschaft (Skardžius 1937: 245); естественно ожидать развёрнутого дедуктивного тезиса, но... автор не способен понять принципы теоретика, исходящего прежде всего из живой основы литовского литературного языка, не говоря уже о его грамматиках, особенно синтаксисе, и о живости и цельности всего произведения («здоровое, не лоскутное создание, словно один языковой диалект (...)» III 109) как о необходимости (Skardžius 1937: 248), — понять их как теорию литературных языков (во множественном числе!), а не одной модели, и её последовательное воплощение. Ещё одно странное противоречие: «J. Jablonskis появился вовремя, первый учёный-языковед», к тому же «как следует знакомый с устройством письменных языков других соседних народов и работой по их совершенствованию», отвергает «дедуктивный априорный взгляд на письменный язык» и начинает «руководствоваться индуктивным апостериорным взглядом» (Skardžius 1937: 250); на основе беспорядочной массы aušrininkų, благороднейшей родной речи (со всеми варваризмами и самыми неудачными многочисленными неологизмами!), он научно — теоретически — берётся создавать (язык не поворачивается сказать: продолжать) живой, цельный, чистый литературный язык и вдруг — «J. Jablonskis, будучи филологом-классиком, в своей повседневной жизни (? — J. K.) лингвистически не исследовал ни одной проблемы» (Skardžius 1937: 266). Разве не ясно, что для P. Skardžius языкознание — лишь описание внутреннего устройства?.. Но ведь грамматики и есть описание устройства! Несомненная ограниченность и прискорбные противоречия: «определивший всю дальнейшую судьбу литовского литературного языка» (Skardžius 1937: 267) — не учёный... В статье, написанной к десятилетию, P. Skardžius вновь жонглирует ярлыками, словно они сами по себе должны всё решить: «филолог-классик, не 12 KALBOS KULTŪRA | 86 чистый языковед (лингвист)», «пошёл не путём абстрактного учёного, а путём реального практика» (Skardžius 1940: 303), но... применимые языковые формы он стал «обосновывать <...> конкретными языковыми данными и выведенными из этих данных языковыми законами», «заслужив признание и <...> самой чистой наукой о нашем языке» (Skardžius 1940: 305). Таково было основание джаблонскианы времён I Литовской Республики (Речи Посполитой — не только Литвы). Первый советский период, военное немецкое время и первое десятилетие второго советского периода при Сталине — пустое место; и хорошо ещё, что его не заклеймили каким-нибудь реакционером или буржуазным националистом. В юбилейной статье, опубликованной в Америке, повторяя свои ярлычные оценки, P. Skardžius высказывает и одно более новое суждение: «стремясь к правильности и ясности, он прежде всего искал для литературного языка общепринятые (курсив мой — J. K.), то есть употребляемые и понятные большинству, слова или выражения» (Skardžius 1950: 375). Начавшее выходить в 1956 году периодическое научное издание Института литовского языка и литературы Literatūra ir kalba (порядок дисциплин не такой, как в названии Института!...) открывается статьёй директора Костаса Корсакаса Du įžymieji lietuvių kalbininkai. Keletas atsiminimų apie J. Jablonskį — это дань J. Balčikonis своему Учителю. Первый раздел — Jablonskis visuomenės žmogus! Последний — Jablonskio paleistų žodžių gausumas, но в нём показана лишь малая часть этого богатства. Серьёзный замысел и должный академический масштаб отличают пространную статью Bronė Vosylýtė J. Jablonskio vaidmuo lietuvių literatūrinės kalbos istorijoje, хотя охвачено не всё и обобщений немного. Содержательны и конкретны воспоминания Zigmas Žemaitis. Это словно вступление к важному этапу джаблонскианы — к избранным сочинениям J. Jablonskis, составленным Jonas Palionis Rinktinius raštus (т. 1, 1957; т. 2, 1959). В Pratarmėje, подписанном кафедрой литовского языка Вильнюсского университета, отмечается, что «языковое наследие J. Jablonskis имеет большое значение для истории литовского языка, литературы и культуры литовского народа в целом» (JablRR I 1957: 5). Том I составляют «более важные с научной и практической точек зрения учебники литовского языка J. Jablonskis» (5), хотя в строгом дидактическом смысле даже «Грамматика литовского языка. Этимология» Rygiškių Jonas 1922 года Lietuvių kalbos gramatika. Etimologija, пусть и предназначенная (по замыслу автора или издателя?) «для средних учебных заведений», но, как надеется автор, ею будут пользоваться «прежде всего сами учителя языка», добавляя: «Не требуйте от меня методики преподавания языка» (JablRR I 1957: 183). Том I открывается исследованием J. Palionis J. Jablonskis ir jo lietuvių kalbos vadovėliai (Palionis 1957: 7–56). Научный характер этих «учебников» и их научная значимость сформулированы ясно: «„Грамматика литовского языка“ 1901 года имеет огромное значение» J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 13 потому что в ней впервые в литовском языкознании (здесь и далее в цитатах курсив мой — J. K.) было верно освещено соотношение литературного языка и диалектов, <...>», «...программу литературного языка и нормализации, не требующую существенных уточнений даже в наши дни» (Palionis 1957: 23). Особо отмечаются синтаксическая наука Я. Яблонскиса и ее новизна: «Удачно подобранными примерами из живой народной речи, фольклора и произведений наиболее выдающихся писателей, систематизацией этих примеров, выведением закономерностей синтаксиса литовского языка, а также установлением многих новых удачных терминов Яблонскис положил прекрасное начало до тех пор почти полностью заброшенной науке о синтаксисе литовского языка, кроме того, он значительно способствовал установлению и внедрению норм синтаксиса литовского литературного языка, его очищению от ненужных заимствованных конструкций» (Palionis 1957: 49). II том открывает обзорная, одновременно оценочная статья Я. Палёниса Языковые исправления Я. Яблонскиса (Palionis 1959: 5–54). Я. Яблонскис «вначале языком своих сочинений почти ничем не отличался», но затем «выступает уже как крупный специалист по литовскому языку, как большой авторитет» (Palionis 1959: 47, 49), обладающий «методом и теоретическими основами» исправлений — «опираться на „общие закономерности человеческого языка“, выведенные из множества примеров» (Palionis 1959: 52, 50). В конце тома находятся 83 Примечания Я. Палёниса (519–532) и указатель исправленных языковых явлений (533–553). Доклад Казиса Улвидаса, прочитанный на научной конференции, организованной Институтом литовского языка и литературы Академии наук 24 декабря 1960 года, был опубликован в сокращенном виде в IV томе Вопросов литовского языкознания (1961) под названием Я. Яблонскис — создатель литовского литературного языка (с. 5–15 и обширное резюме на русском языке — с. 15–18). В начале говорится, что его «часто называли отцом литовского литературного языка, его величайшим создателем» (Ulvydo 1961: 5), но далее — «создателем и даже его отцом, как иногда говорили» (Ulvydo 1961: 10). Несмотря на довольно многочисленные положительные и самые высокие оценки, им недостает большей определенности: говорится то о «заслугах в развитии культуры литовского языка и литовской науки о языке» (5), статьях «по различным вопросам культуры языка, языкознания, общественной жизни» (8), «работе Я. Яблонскиса по развитию литовского литературного языка и литовской науки о языке» (9), его «творческой деятельности <...>», посвященной «возрождению и развитию литовского литературного языка, подъему литовского языкознания» (5), то о «прекрасно подготовленном теоретически языковеде» (10), грамматики которого «сохранили до наших дней если не всегда практическую, то по меньшей мере теоретическую и историческую ценность» (11), хотя главное — Синтаксис литовского языка характеризуется как «чрезвычайно значи- 14 KALBOS KULTŪRA | 86 тельный труд по грамматике» (7), а его автор — как «непревзойденный синтаксист», «синтаксист-теоретик» (11). Мысль о том, что «необходимы подробные монографические исследования» (5), была высказана с опозданием на 16 лет, а ее реализации пришлось ждать еще 16 лет. Хотя и с опозданием, но достойно 100-летие Я. Яблонскиса отметил V том издания научных трудов высших учебных заведений Калботыра (1962). В Предисловии кафедры литовского языка Вильнюсского университета говорится, что Я. Яблонскис «обнародовал методы развития языка, раскрыл его источники» (5), однако с учетом конъюнктуры сглаживается оценка, будто критерий развития и обогащения языка, которого он придерживался, — «народный язык, не искаженный негативными иностранными влияниями», — в его эпоху был единственно верным, но, возможно, уже слишком узким (5). Помимо программной статьи Я. Палёниса Я. Яблонскис и наш современный литературный язык (7–12), Я. Яблонскис подробно представлен как переводчик и специалист по переводу (Доминикас Урбас), создатель и критик детской литературы (Винцас Аурила), выдающийся педагог (Магдалена Карчаускене). Алдонас Пупкис рассматривает рукописное наследие. Воспоминаниями делятся Юозас Балчиконис (новыми), Меркелис Рачкаускас, Бронюс Пранскус-Жалёнис, Зигмас Кузмицкис, Марцелинас Шикшнис, Напалис Григас, Юозас Лаускас, Юозас Сенкус. Йонас Палёнис публикует несколько писем. Составленная М. Лукаускайте библиография о Яблонскисе советского периода включает 48 позиций (в том числе издания ВПИ Советский студент и тельшяйской Зари коммунизма), 7 из них принадлежат Я. Палёнису, 3 — дипломные работы. В первом выпуске Культуры языка, начавшем выходить в 1961 году, внимания Я. Яблонскису не уделено; зато в передовой статье К. Улвидаса Задачи развития культуры языка Ленин упоминается целых четыре раза и это единственная фамилия. Тем самым завершился довольно продолжительный этап первоначальных наблюдений и последующих разнообразных обзоров — исследовательских, академических, а также серьезных юбилейных и оценочных, — завершился с достаточно ясными ориентирами. В 1970 году с широким размахом начал свои исследования о Яблонскисе Арнольдас Пиро́чкинас. На теоретическом семинаре, организованном 22–23 сентября 1969 года советом секции литовского языка Вильнюсского городского отделения Общества охраны памятников и краеведения, он выступил с основным докладом на тему Основы и принципы нормирования языка Я. Яблонскисом, где был сделан вывод: «создавая и формируя литовский национальный литературный язык, он направлял его развитие по пути теоретически и практически обоснованной системы» (Piročkinas 1970: 11). Затем он приступил к последовательной исследовательской работе. Сначала, в 1970 году, вышли учебное пособие для студентов-балтистов Семинар по Я. Яблонскису (открывается подробной хронологией фактов жизни Я. Яблонскиса — с. 6–40) и предназначенные главным образом для учителей очерки Лексические исправления Йонаса Яблонскиса (1970) и Грамматические исправления Йонаса Яблонскиса J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 15 (1976). Затем он поднялся до уровня двухтомной монографии — У истоков общего языка. Жизнь и труды Я. Яблонскиса. 1860–1904 гг. (1977) и Я. Яблонскис — хранитель общего языка. 1904–1930 (1978). Заслуживает внимания развернутая рецензия Я. Палёниса (Baltistica XV (2), 1979, 159–163), в которой часто встречаются оценочные слова первый, новаторский, всесторонний, обобщить и синтезировать, но, конечно, также и проблемный, противоречивый и спорный. С обеих сторон кое-что добавил и подчеркнул Станис Кяйнис в своей рецензии Исследования наследия Я. Яблонскиса (Культура языка 39, 1980, 61–67). А. Пирочкинас составил и подготовил обширный сборник документальных материалов о Яблонскисе — Письма Йонаса Яблонскиса (1985). На основе своих очерков для учителей он подготовил более подробную книгу Языковые исправления Яблонскиса (1986). Венцом всего стала докторская диссертация 1987 года (в то время — кандидатская). В годы либерализации, торопясь, он опубликовал сборник статей, исследований и неопубликованных писем, не вошедших в Сочинения Яблонскиса, — Я. Яблонскис. Статьи и письма (1991). С участием Алекса Гирдениса научный образ Я. Яблонскиса, и без того многогранный, стал еще шире: «первым из литовских языковедов он всесторонне исследовал с и с т е м у о д н о г о строго определенного и локализованного говора. Это объясняется <...> и некоторым „врожденным“ чувством системности языка, отчетливо проявляющимся и в практической деятельности по кодификации. Системность языка была для него, пожалуй, важнейшим, хотя и не сформулированным эксплицитно, критерием отбора норм» (Girdenis, Piročkinas 1978: 28). Выдвижение критерия системности имеет особое значение. В 1982 году Культура языка (вып. 42) расширила тематику исследований о Яблонскисе: это передовая статья Казиса Улвидаса О взглядах Я. Яблонскиса на язык (с. 3–16) (о нем — гл. II), статья Антанаса Либериса Я. Яблонскис — лексикограф (с. 16–20), статья Казимераса Гайвениса Деятельность Я. Яблонскиса в Терминологической комиссии (с. 20–24). И автор этого обзора тоже ненадолго включился в обсуждение, изложив свое понимание Я. Яблонскиса (и его давних предшественников) и напомнив общественности о его программе (Й. Климавичюс, Вечный фундамент общего языка, — Работа библиотек, 1984 10 33–35). И в годы II Республики А. Пирочкинас оставался самым продуктивным автором работ о Яблонскисе. Несомненно, наиболее значительна его работа Йонас Яблонскис — создатель новых слов. Результаты словотворчества Я. Яблонскиса чрезвычайно впечатляют: «в современном литовском литературном языке (...) употребляется 610 слов Я. Яблонскиса. Кроме того, есть 470 слов, которые он образовал, но которые не прижились в языке: некоторые из них оказались не вполне удачными, другие были вспомогательными новообразованиями» (Piročkinas 2000, 10: 6). А. Пирочкинас подобающим образом — по-научному! — отметил 140-летие великого языковеда. Не отстал и С. Кяйнис: в журнале Терминология (№ 8, 2001, 50–64) он опубликовал статью- 16 KALBOS KULTŪRA | 86 нию термины науки о языке из «Грамматики литовского языка» Петра Кряушайтиса 1901 г. Робертас Гедримас выступил с новой темой — Йонас Яблонскис и литовская терминология естественных наук (Родной язык 2000, 12, 4–8). Не обошлось без статьи и автора настоящего текста (Ю. Климавичюс, Что Яблонскис сделал для географии и что с этим делается, – Терминология 8, 2001, 7–27). Культура языка (вып. 74, 2001, 3–8) опубликовала лишь статью Й. Паляниса Й. Яблонскис и современный литературный язык, в которой повторяется мысль, высказанная им еще в 1979 г.: «подумать и об академическом издании всех сочинений Яблонскиса» (Палянис 2001: 8). О 150-летнем юбилее откликнулись многочисленно и разнообразно. В т. 83 журнала Культуры языка (2010) целых 4 автора пишут о жизни и общественной деятельности Й. Яблонскиса (Эгле Лукенайте-Грицувене, Витаутас Ландсбергис, Витас Лабутис, Гедре Чепайтене). Две довольно обстоятельные статьи по языкознанию — «Лексикографическая деятельность Йонаса Яблонскиса» Вилии Сакалаускене Jono Jablonskio leksikografinė veikla (30–43) и «Внимание Йонаса Яблонскиса к стилю» Регины Коженяускене Jono Jablonskio dėmesys stiliui (66–83). Есть и темы помельче. Статья Р. Коженяускене «Любовь Йонаса Яблонскиса к языку, этика и современность» Jono Jablonskio kalbos meilė, etika ir šiandiena (Родной язык 2010, 12, 3–12) переворачивает еще одну важную страницу яблонскианы. В наибольшей степени с точки зрения терминологии Й. Яблонскис представлен в статье С. Кейниса Мысли о великом языковеде и терминологе Йонасе Яблонскисе. К 150-летию со дня рождения (Терминология 17, 2010, 80–92). Очень значимая, не приуроченная к юбилею публикация — диссертационная книга молодого языковеда, занавыкца Арвидаса Виджюнаса Акцентология Йонаса Яблонскиса (1997) — обстоятельное исследование не самого важного для Й. Яблонскиса аспекта письменного языка. Наиболее плодовит сейчас снова А. Пироцкинас. Его обширная статья Тернистым путем сопровождал язык в литовскую школу значительно выходит за рамки темы Й. Яблонскиса — педагога и просветителя. Главное здесь — возвращение прав литовскому языку и их осуществление через школу, отвоеванное очищение литовского языка от чуждых влияний — его очищение, нелегкий путь самого Й. Яблонскиса в литовскую школу, внедрение литературного варианта, подготовка его учебников, словарика и хрестоматий. Й. Яблонскис «прекрасно понимал, что школа — главное учреждение, которое прививает родной язык будущим поколениям. Развитие языка — часть великой задачи языка перед народом» (Пироцкинас 2010–2011, 2: 11). В статье А. Пироцкина О некоторых рассуждениях о языковой деятельности Йонаса Яблонскиса, возможно, напрасно, хотя и без особой настойчивости, утверждается, что «Яблонскис был не отцом литовского литературного языка, а отчимом или воспитателем» (Пироцкинас 2010: 10). И не кажется «гораздо более сложным и важным с точки зрения оценки языковой деятельности Й. Яблонскиса вопрос — была ли она J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 17 научной или лишь практической» (10). По существу, этот вопрос ставится с опозданием почти на 90 лет. Вопрос важен, но его уже нет — сохраняют силу истины, сформулированные в 1922 г. Казимерасом Бугой, которого П. Скарджюс и другие представляли как противоположность Й. Яблонскису: 1) труды Й. Яблонскиса по морфологии и синтаксису «имеют не только научную, но и большую практическую ценность», 2) Й. Яблонскис — «единственный знаток синтаксиса литовского языка», 3) разбор редактором Й. Яблонскисом словаря Антанаса Юшки Послесловие (литовский перевод Заключительное слово, – Яблонскис Й. Статьи и письма, 1991, 95–145) «представляет собой своего рода исследование словаря», важное и для диалектологии (цит. по: Пироцкинас 2010: 10); последнее утверждение подкрепили также А. Гирденис и А. Пироцкинас. Из слов П. Скарджюса о том, что Й. Яблонскис «заложил основы нашего литературного языка, а покойный К. Буга — науки о языке», продолжим: «и мы, их ученики, можем лишь дальше продвигать начатое ими дело — <...>» (Скарджюс 1928: 578); ясна только одна истина — они были разными. Что основы науки о языке заложил К. Буга — это, опять-таки, означает лишь одно: не Й. Яблонскис. Однако если почетный профессор Й. Яблонскис не закладывал основ науки о языке, из этого никак не следует, что он сам не был ученым: ведь ясно, что он заложил научные основы литературного языка и что его описания литовской грамматики соответствовали уровню тогдашней грамматической науки. К. Буга уже не мог взяться за задачу, которую выполнял Й. Яблонскис, хотя бы потому, что Й. Яблонскис, начав на целых 17 лет раньше, уже заложил основы литературного языка. Поскольку для К. Буги принцип аутентичности языка был священным, противоречия не было; напротив, это была поддержка начинания Й. Яблонскиса. Эта небольшая статья П. Скарджюса — О «непогрешимости» проф. Й. Яблонскиса — ответ на две выходки Стасиса Дабушиса против Й. Яблонскиса. Лукаво превознося П. Скарджюса «за более отличающиеся взгляды», Дабушис противопоставляет его учителю так, что «вскоре с треском рухнет все языковое здание, возведенное Й. Я-ским» (Скарджюс 1928: 578). Таким образом, П. Скарджюс пресек провокацию С. Дабушиса. Он напоминает и свои прежние, 1927 года, слова: «Нехорошо, заметив ошибку человека, который уже многого добился, тут же превращать его в ничто и самому ставить себя выше него» (Скарджюс 1928: 579). Несомненна честность П. Скарджюса по отношению к обоим — Й. Яблонскису и С. Дабушису. Значительно позже, в 1973 г., он подобным образом осадил Леонардаса Дамбрюнаса (Пироцкинас 2011–2012, 3: 4; однако цитата и ссылка на нее неточны). Сам он, несомненно, ощущал себя фигурой более крупного масштаба, и не без оснований. А выше ли Й. Яблонскиса? Возможно, он соизмерял себя с плечами великана-учителя, а не с землей. Вольно-невольно приходится подробнее остановиться и на боковых тропах яблонскианы. 18 KALBOS KULTŪRA | 86 Savo Lietuvių kalbos žodžių daryba (1943) P. Skardžius tikrai pranoko mokytoją. Bet paradoksas – žodžių darybos teorijos nesukūręs J. Jablonskis sukūrė per 600 ir dabar vartojamų naujadarų. Ir jau ne paradoksas, o P. Skardžius kalbinės mąstysenos ir būdo yda, kad net gyvenimo saulėlydyje neįstengia suprasti, jog jo keliauninko gynimas veda į šalikėlę, ką iškart suprato J. Jablonskis subtiliai ironiškai paerzines nesamais riešutauninku ar mergau­ninku, t. y. nurodė keliauninko nebūdingumą – juk, susiprask, būdingas keliautojas. P. Skardžiaus 1926–1927 m. Kalbos mažmenų serija pradedama nuo Bendrų pastebėjimų – tam tikrų principų, bet padrikai padaugžodžiaujant ir be reikiamo loginio ir terminologinio aiškumo (todėl mano čia nesiryžtama persakyti, o cituojama): „Mūsų literatūrinė kalba yra t i e – s i o g i n ė b e t a r p i š k a š n e k a m o s i o s k a l b o s i š v a d a, imama plačiausia prasme, kitaip sakant – tai yra v i s ų t a r m i ų (visur ret. – P. S.) summa summarum, tik, žinoma, su tam tikru pagrindu. Todėl nieku būdu negalima paniekinti tų tarminių kalbos duomenų, kurie rašomąją kalbą gali tik gaivinti, turtinti, ne susinti“ (Skardžius 1926: 26). Pabaiga – būgiškos gaidos! Serijos dalis – 5. Priesaga –auninkas – to principo dedukcija, bet prireikia ir reiškinio istorijos. Ji sunki: „vieni iš jų yra visai slaviškos kilmės, o kiti yra slaviškais pavyzdžiais sudaryti a r b a (ret. mano – J. K.) tiesiog lietuviško kilimo“ (Skardžius 1927: 46). Duoti atsakymą su arba – tai nėra uždavinio sprendinys. Ir toliau – nieko aiškiau: „Bet a š m a n a u, kad tokiems daiktavardžiams susidaryti, kaip drąsauninkas, kariauninkas, keliauninkas, smarkau­ninkas, užžauninkas... n e v i s u o m e t yra reikalinga slaviška įtaka; jie, r o d o s (ret. mano – J. K.), gali ir savarankiškai būti sudaryti iš bendratinio veiksmažodžių <...> liemens ir priesagos –ininkas; <...>. Bet a n t r a v e r t u s, kad ir būtų kiek veikusi slaviška įtaka panašių žodžių sudarymą, tai vis dėlto jie varyti lauk iš rašomosios kalbos būtų k i e k p e r drąsu, nes, viena, tos rūšies žodžių jau yra senuose mūsų raštuose; antra, jų nemaža yra ir gyvoje kalboje; trečia, k a i k u r i ų tokių žodžių sudarymas gali būti pateisinamas ir savo pavyzdžiais“ (Skardžius 1927: 49). P. Skardžiui visai neatėjo į galvą, kad tam yra taip pat keliautojas ir keleivis, tar­mėse – ir keleivinis, raštuose – ir kelion(in)inkas. Pirmiausia, kodėl P. Skardžius nemini K. Būgos – ar ne todėl, kad K. Būgos tiesmukai neigiama keliauninko esant lietuviško: „Kas do klaida tūno žodyje keliauninkas, mūsų kritikas (S. Dabušis, pasirašęs slapyvardžiu Du dobilai, penki lapai) nesiteikia skaitytojams paaiškinti“ ir reiškia nusistebėjimą dėl S. Dabušio tikrai nevykusio taisymo: „Žmonių žodis keliauninkas reikias pakeisti kaltiniu kelion(i)ninku“, nors pabaigoje primena: „Be keliauninko ir keleivio Lietuvo- J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 19 je pažįstamas yra dar ir keliautojas: <...>“ (Būga 1922: 66). Tik 1973 m. P. Skardžius prisimena, bet... apverčia: „Visai nenagrinėdamas šios priesagos darinių darybos, K. Būga pirmas nurodė, kad šalia keliautojo ir keleivio lietuvių kalboje jau nuo seniau plačiai vartojamas ir keliauninkas (...)“ (Skardžius 1973: 555). Tiesa, dar ne taip seniai tas keliauninkas buvęs oficialus susisiekimo žodis – terminas, pvz.: Tarifas keliauninkams įvestas liepos 1 (14) d. 1910 m.; keliauninkų pervežimas (Šviturys. Kalendorius – [literatūros] almanachas, 1911, 269 (ten jau ir p r a važ iavimas 270), nors yra ir važiuotojas 279 (iš gyvosios kalbos!). Ir visai neseniai rimtos kelionių knygos vertime vėl dar keliauninkas pirmas ir dažniausias (H. Melvilis, Enkantados. Kelionė po Europą ir Levantą, vert. O. Armaly­tė, Vilnius: Mintis, 1987, 4, 16, 22, 30, 41, 46, 84, 93), o keliautojas retesnis (6, 23, 77). Štai toks „turtinimas“... Gyventojo miške knygos vertime – tikra maišalynė: koks vaikščioj-tojas po mišką – retai vienišas klajoklis (H. D. Toro, Voldenas, arba gyvenimas miške, vert. R. Pavilionis, Vilnius: Vaga, 1985, 188), čia pat jis saujingas keliauninkas (p. 188), dažniausiai – reikšmingas keliautojas (15, 162, 163, 206, 215, 234); tikras keleivis – čia retai keleivis (174) arba bent keliautojas, o dažniausiai – keliauninkas (251) (= keleivis), ankstyvieji paukščiai keliauninkai (219) (= keleiviai), žąsys – pavargėlės keliautojos (221) (= keleivės). P. Skardžiui dedant gyvinimo ir turtinimo pastangas, o nepaisant autentiškumo ir duomenų būdingumo, mums randasi kitas rūpestis – gryninimo, diferencijavimo ir norminimo. P. Skardžiaus Lietuvių kalbos žodžių daryboje (1943) veltui ieškotume senųjų raštų žodžių kariautojas (ir J. Jablonskio), keliautojas, kekšautojas, taip pat kekšininkas, kerštininkas, burtininkas, drąsininkas; yra tik smar­kininkas. O -auninkų – dar daugiau negu 1927 m. Darybos būdų, sinoniminių darinių ryšių – lyg nebūta... Dabar, žinoma, pradedama be istorijos, be nuoseklumo – nuo tų „lietuviškų“, tik paskui imamasi „ištisų slaviškų“ (Skardžius 1943: 148), o anie gali atrodyti „būti sudaryti slavybių pavyzdžiais“, bet „tai nebūtinas dalykas: šie žodžiai lengvai gali būti mūsų pačių sudaryti <...>, kaip ir keikininkas, mušinininkas, plėšininkas (Skardžius 1943: 149). Fonetiškai galima forma paaiškinti kaip lietuvišką, bet fonetika čia nėra joks darybos veiksnys, todėl išvada – „dvi darybinės galimybės, savoji ir svetimoji, tarp savęs yra labai susipynusios“ (Skardžius 1943: 150) – konstatuoja tik ryšio faktą, bet ne kilmę ir priežastį. Taip ir po pusšimčio metų: „galėjo skatinti ir atitinkami lenkų kalbos vediniai su -ownik (Ambrazas 1993: 145). Jei dalyko istorija tvirtai nepaaiškinama, dalykas viena koja šlubuoja... Panašia fonetika P. Skardžiaus aiškinamas ir baudžiauninkas (ir baudžiaunininkas; bet nei LKŽ I1 1941, 20 KALBOS KULTŪRA | 86 nei LKŽ I2 1968 tokio kirčiavimo varianto neliudija) <*baudžiav-(i)ninkas (: baudžiava), bet visai nesvarsto, kad gali būti iš baudžiauti „baudžiavą eiti“ Vaškai, Gruzdžiai (LKŽ I2 1968). P. Skardžius sakosi „nuošaly <...> palikęs <...> akcentologinį nagrinėjimą“ (Skardžius 1943: 11), nors čia gal jo aiškinimai būtų padėję – dažnas variantas -auniñkas (greta -áuninko) lyg kiek ir remtų, nors tik šiuo požiūriu, darbos lietuviškumą. Kirčiavimas nesužiūrėtas ir po 50 metų – ir keliaunỹkas (Ambrazas 1993: 145 – su nuoroda į P. Skardžių, nors šio yra ir keliauniñkas), ir keliáunỹkas (Ambrazas 1993: 228), o žodžių rodyklėje – tik keliaunỹkas (Ambrazas 2000: 271). Kiek aiškumo gal duotų ir variantų -auninkas / -aunỹkas arealinė analizė. Svetimų ir lietuviškų (?) darinių paralelės gana iškalbingos: vaj auninkas – kariauninkas, vand-rauninkas / vendrauninkas – keliauninkas (net keliaunýkai, kelelio vandrau-nykai LKŽ V 1959, daina), čerauninkas – burtauninkas, lėbauninkas ir latrau-ninkas – užauninkas, štukauninkas – juokauninkas; iš daiktavardžių – pulkáu-niñkas / pulkaunýkas – pulkeninkas (jau Konstantino Sirvydo!), pirmaũnykas – pirmiñinkas. P. Skardžius trumpai – net be paralelizmo ar ryšio – pasako, kad priesaga -auna- – didžiaunas, kariaunas, kekšaunas, linkaunas, žiūraunas, kaštaunas, talkaunas, vaj aunas ir kt. yra slaviška (Skardžius 1943: 293) – čia jau fonetikos lietuviškumui neranda. Ir kt. – tai pirmiausia vandraunas / vend-raunas – keliaunas, toliau štukaunas – juokaunas, buvaunas, kerštaunas. Taigi čia visam šiam klausimui reikia studijos. Аналогия Й. Яблонскиса — по системе, его индукция (признанная за ним П. Скарждюсом). Аналогия П. Скарждюса — по употреблению (даже по чужой модели!), а его метод — дедукция (которую он сам осудил, говоря о Й. Яблонскисе). А нормирование не ждёт. Однако лишь в 1973 г. П. Скарждюс вспоминает мысль К. Буги 1922 г. и основанное на ней мнение Й. Палёниса о том, что «для нужд литературного языка более удобны и предпочтительны слова, шире употребляемые в живой речи: keliáutojas и keleĩvis (Palionis 1959: 531), а также оценку Винцаса Урбутиса производных с суффиксом -(i)au-ninkas: «в литературном языке <...> обычно воспринимаются как диалектизмы» (LKG I 1965: 333). Теперь П. Скарждюс полагает («мне всё же кажется»), что kariauniñkas и keliauniñkas «без всякого труда могут употребляться в п и с ь м е н н о м я з ы к е (курсив мой — Й. К.), если не как нормативные формы, то хотя бы как определённые характерные семантические варианты» (Skardžius 1973: 555): kariauniñkas — «любящий воевать с кем-либо, воинственный человек, воитель», а keliauniñkas — «может быть полезен как синоним слов keleivio и keliautojo» (Skardžius 1973: 556). В DŽ действительно оставили только эти две формы на -auniñkai, но с этим можно согласиться лишь после того, как ещё яснее будет констатирована фактически произошедшая в употреблении дифференциация синонимов (семантических вариантов). Прежде всего суффиксов -tojas и J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 21 -ėjas производные, способные иметь не только простое — транспозиционное — значение (у многозначных глаголов — значения), следует отделять от гнёзд исходных глаголов и толковать отдельно (не только kariautojas, но и nukariautojas, užkariautojas). П. Скарждюс, упоминая толкование DŽ — «тот, кто любит воевать, воитель», забывает (?), что там дана верная стилистическая помета menk., но удачно расширяет его: «любящий воевать с кем-либо, в о и н с т в е н н ы й ч е л о в е к, воитель» (Skardžius 1973: 556, 555). Однако синоним kariautojas в своём толковании он как раз смешивает с этим значением. Kariauninkas в значении «воитель» — ещё и arch., и tarm., следовательно, такое слово совершенно не нужно литературному языку. DŽ₂ 1972, ₃ 1993, ₄ 2000 и kariauna — 1. menk. «воители, военная клика» (в DŽ₁ 1954 было 1. «военная клика», 2. psn. «войско»). Однако в известной древности (у литовцев, эстиев, викингов и казаков) kariauna была не регулярным войском (karias, karia), а собираемым для походов и набегов отрядом или полком, основу которого составляли воины, хотя сами они были земледельцами и брали с собой домочадцев и рабов. Поэтому и пытаются называть этих полувоинов karius словом kariauninkais: стал дружинником конунга (Egilė saga, пер. С. Степонавичене, Vilnius: Vaga, 1975, 12). Лексикографам — ещё один орешек. Keliaunininko П. Скарждюс даже не искал места среди синонимов: именно так DŽ₁ 1954 весьма ошибочно разъяснял слова через синонимы — «путешественник, пассажир»; а keleivis — «путешественник, keliauninkas». Keleivis в DŽ₂ 1972 толкуется так: «тот, кто передвигается каким-либо транспортным средством или пешком; путешественник, keliauninkas», а в DŽ₃ 1993 короче и без ненужных здесь синонимов: «тот, кто передвигается на чём-либо или пешком». Глагол vyksta в толковании отличает keleivį от обычного ėjėjo или vaikščiotojo — vykti — 1. «идти, путешествовать, отправляться в путь» DŽ₁ 1954, а в DŽ₂ 1972 — без eiti: «отправляться в путь, путешествовать». Следовательно, keleivį также следует связывать с keliu и kelione. Хотя уже много лет эпидемически распространилась привычка keliauti, едва переставив ногу с места (см. Klimavičius 1983: 9–50), на самом деле для путешествия необходима более дальняя цель, подготовка и, согласно народному этикету, прощание с домашними; это не повседневные выходы из дома — постоянные обычные походы куда-нибудь: в поле, на пастбище, к соседу, на вечеринку, на рынок или в церковь своего городка. Синонимическое толкование kelionės в DŽ₁ 1954, ₂ 1972, ₃ 1993 — «путешествие» — весьма недостаточно, по сути тавтологично, но его исправляют иллюстрации, особенно такие: собираться в путешествие, сопровождать в путешествии DŽ₂ 1972, готовиться, собираться в путешествие DŽ₃ 1993 и перен. земной путь, последний путь DŽ₂ 1972, ₃ 1993, а также kelioninis (дорожная сумка, то есть дорожный мешок), kelionlapis (см. kelialapis), kelionpinigiai. Сюда подходит и значение kelias 3. «путешествие»: в пути случилась беда, возьми корм в дорогу DŽ₁ 1954. Keliautojas отличается от keleivio прежде всего целью — добраться куда-то подальше, увидеть широкий мир, увидеть невиданное, испытать, 22 KALBOS KULTŪRA | 86 исследовать, неизвестное — открыть. Но это не переселение народов со всем скарбом, хотя, отправившись куда-нибудь, можно и не вернуться, а остаться, обосноваться. Путешествие пассажира конкретно и ясно — туда-то и туда-то, путешественника — в неизвестность и сквозь неизвестность. Страннику, впрочем, как и большинству странников, свойственны просто увлечение, страсть путешествовать без сколько-нибудь значительных, серьёзных, чётких целей — толкование DŽ₃ 1993 «тот, кто много или далеко путешествует» вполне возможно. Сказочный счастливчик, а в песнях — даже его конёк — это странники. Здесь отнюдь не случайно возникает вопрос о разграничении синонимии странника и туриста (а также путешественника, туриста-пешехода, туриста-походника...), путешествовать и туристствовать (возможно, ещё нигде не зафиксированных), хотя попытки начать это разграничение предпринимались уже давно (SinŽ 1980). Вполне обоснованно путешественника уже нет в DŽ₃ 1993. Из своих студентов Й. Яблонскис успешно выбрал двух будущих языковедов — Пранаса Скаржджюса и Антанаса Салиса. Новому учителю тельшяйского гимназиста А. Салиса, поверившего в достоинства книжного языка, Матас Унтулис, бывший слушатель лекций Йонаса Яблонскиса, «объяснял, что „не всё написанное в книгах правильно и хорошо; нужно смотреть на живую речь людей — на то, как говорят люди; что, например, Йонас Яблонскис правильность и употребление литовского языка как раз основывает на правилах народной речи“ (из беседы с Салисом). Тогда он и решил изучать языкознание». (Jonikas 1979: XVIII). А. Салис отдельными статьями почтил память Антанаса Баранаускаса, Казимераса Яуниса, Адомаса Дамбраускаса-Якштаса (2), К. Бугаса (3). А о Й. Яблонскисе такой статьи нет (у П. Скаржджюса — 7 и ещё 1 рецензия). Но в томе «Общего языка» чаще всего упоминается Й. Яблонскис (а также Йонас из Ригишкес, П. Кряушайтас), всегда с уважением, хотя и по существу (в гл. III будет показано также внимание А. Салиса к credo Й. Яблонскиса). Даже через год после 150-летия А. Пироцкину никогда не поздно говорить о Яблонскисе (Piročkinas 2011–2012). Здесь охвачено многое, кое-что затронуто лишь поверхностно, например, представления младограмматиков о чередовании ступеней и аналогии. При оценке некоторых поправок Й. Яблонскиса особенно заметны легковесные пассажи. Там, где Й. Яблонскис, вынужденный необходимостью, а порой и вовсе без неё, спешил, он прокладывал не дорогу, а пробегал по бездорожью; вместо того чтобы теперь прокладывать её, по инерции бегло и наугад повторяют мысли без совокупности данных и их всестороннего изучения. В 1904 г. Й. Яблонскис порицал siekis, которого, как он полагал, не было в народной речи: это якобы лишь sykis — «раз» от siekti — как liežti – lyžis, laužti – lūžis, augti – ūgis (Piročkinas 2011–2012, 22: 4). Однако считать чередование гласных железным законом крайне неточно: оно то есть, то его нет. Вот рядом с формами чередования гласных в народной речи išlyžis 1. «перепонка между пальцами, плавательная перепонка на птичьей ноге между когтями» — Упына, Ужвентис, Сурвилишкис, Саламестис, Субачюс, Панделис, а также К. Сирвидас, П. Руигис; išlyžė — Саугос, išlyža — Жямайчю Кальвария, J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 23 Шяуляй — также народное слово išliežis — Скуодас, Моседис, Саланты, Калналис, Тверай, Гегренай (то есть жемайты), а также Ф. Куршайтис (LKŽ IV 1957). И siekis встречается у К. Яуниса, А. Юшки; 2. «сажень» — у М. Межиниса; 3. «дотягивание рукой» — у А. Юшки, а также krano siekis, patrankos siekis (LKŽ XII 1981) — точно заменить невозможно! Есть driekis (: driekti) в Гегренай (LKŽ II₂ 1969), pliekis (: pliek-ti) — в Гружяй, Скайсгирис (LKŽ X 1976). От sriegti имеем и srygis, и siegis (норма), только sriegas (народная речь), ещё sraigė / sraigis / sraigtis и созданное К. Яунисом sraigtas (LKŽ XIII 1984). От sieti — и sija, и siena, sielis, sietas, ir saitas (LKŽ XII 1981). Очень кратко следует ещё упомянуть: augti – ir ūgis, ir augis, ir ūglis, ir auglys (эти два различаются по значению); auti – ir autai, auklė, auklas, aulas, ir ūlė «лежачий дымоход» (син. batas 3.); kliūti и kliautis — (а также kliautis / kliaudis / kliauda), и kliūtis; lūžti – ir laužas, ir lūža, lūžtve (и lūžis образовано от lūžti с гласным u, а не от laužti); pjauti – ir pjūvis, pjūtis, šienapjūtė, ir pjaunis / pjaunys, и pjovis / pjova / pjovė, šienpjovys; skliausti – ir skliaustas, skliautas, ir skliutas; spausti – ir spūdis, spūda, и spauda; šaukti – ir šūkis, šūksnis, šūksmas, и šauksmas, и šūkolas, и šaukola(s), и Šuklys, Šukliai, и Šauklys; šliaužti – ir šliužas, и šliaužlys; traukti – ir trūkis «поезд», и traukinys, trauka, traukis, trauksmas. В живой речи, разыгравшись, чередование гласных порой выходит за семантические — границы понимания (ulė, trūkis), создавая опасность странной омонимии: maigūnas (: miegoti), šautas (: šusti), sodyba (: sėdėti), и непонятности: paūdėti (: paausti), ūde (: aust i), ūdis (: austi). В литературном языке это неприемлемо и уже невыносимо: лён трепать — bruktuvė, brukt uvas, priebrukas, волокно или головки льна после трепания чесать — braukčiai, brauklys, brauktuvai, brauktuvas, хотя сохраняется более привычное brūkl ys (: braukti), а не brauklys; сохраняется (даже требующая этимологического объяснения) bruknė (: braukti) — как и sodyba, поскольку даже вариант sėdyba (архаичное, собственно, sėdėjimas) уже не намного понятнее: в литературном языке от такого значения sėdėti — «постоянно жить, находиться (где-либо)» — остались лишь следы: (в тюрьме, дома, второй год в том же классе, без работы, без дела) sėdėti. Живой вариант с чередованием гласных самого Й. Яблонскиса 1915 года dėmėdavosi kalba (JablR I 1932: 188) уже давно стал анахронизмом в литературном языке. Давно выражалось недовольство производными без чередования: «как рядом с jausti есть pojūtis, так рядом с augti должно быть prieūgis» (Piročkinas 1970: 10). Prieū-gis уже оправдано, поскольку есть и augis; кроме того, следует учитывать значение: prieūgis было бы «прибавка к росту», как priesvoris — «прибавка к весу», а prieaugis означает «величина прироста». Pojūtis образовано от pajusti (ощутить чувствами!). Правда, у К. Сирвидаса pajau-ta — 2. «ощущение, чувство»: penki pajautimai, penkios pajautos (Clavis Germa- 24 KALBOS KULTŪRA | 86 nico-Lithuana (~1673–1701) I 729), klausos pajautos LRKŽ (LKŽ IX 1973) niekada nebuvo bendrinės kalbos faktas. Teisingai pasuko A. Baranauskas – pajautą susiejo su (pa)jausti, plg. jausmas ir nuojauta, prieja uta, atjauta, užuojauta. Ilgai vartoti jutimai užleido vietą pojūčiams, taip ir pajautos patogesnės už pajautimus. Negi neskiriam fizinių šalčio, alkio pojūčių nuo dvasios pajautų – grožio, laisvės, visų žmonių broliškumo, tapatumo, švenčių, galių?!. Skiriam seniai – pajauta „pajautimas, jausmas“ LKV 1950, knyg. „kas pajaučiama, jausmas“ DŽ1 1954, knyg. „jausmas“: Širdis apsąla, tūkstančiai pajautų pabunda DŽ2 1972 (ir vėlesni leidiniai). Skiriasi potyris ir patirtis, požiūris ir pažiūra, pokrypis ir pakraipa, poreiškis ir paraiška, postūmis ir pastūma. Ir nėra per daug. Tik nereikia pajautos tapatinti su jausmu – plg. veiksmas ir poveikis, įveika, sąveika, juoksmas ir pajuoka, išjuoka, plūsmas ir poplūdis, išplūdis, perversmas ir pervarta... Некоторые видели во сне styprį, но, возможно, и не во сне у кого-нибудь может возникнуть styprus (особенно styprų). А. Пирочкинас без колебаний соглашается с Й. Яблонскисом: отказ от чередования гласных (или его отсутствие) разрушил бы эту систему, но «абсолютную закономерность младограмматиков» (Piročkinas 2011–2012 22: 4), опираясь на Й. Палёниса (и латышскую энциклопедию), считает ошибкой; затем на примерах — mokytojauti и др. — показывает, что «абсолютизация законов» (Piročkinas 2011–2012 1: 4) повредила и Й. Яблонскису. Возможно, этих противоречий самому себе не осталось бы, если бы вспомнить, что здесь необходимую поправку внес в остальном верный ученик Й. Яблонскиса Й. Бальчиконис, постоянно подчеркивавший важнейшую необходимость быть верным подлинным фактам живого языка (решительнее всего сказавший в одной оживленной дискуссии: «Перед фактами должны умолкнуть даже законы метатонии!»). Это знал уже и К. Буга. Впрочем, слух и сердце оскорбляет слепое отвержение (или хотя бы попытка отвергнуть) живых и частых исключительных языковых фактов — без знакомства с ними! Со студентами это нетрудно, но преданных пользователей литературного языка такое отношение повергает в изумление. Недостаточно утверждения Й. Яблонскиса 1922 года, что суффикс -ingas обозначает признак, «обычно выходящий наружу изнутри предмета — часто или время от времени» (Piročkinas 2011–2012 22: 4). Слишком неопределенные слова — «обычно, часто, время от времени» — чтобы строго разграничить -ingas и -ėtas, -otas, -uotas. Откуда же появляются kūningas (≠ kūniškas!), stuomeningas, liemeningas, krūtingas, krūtinga, petingas, šlauningas, blauzdingas? Но piluotas! Почему audringas, lietingas, но sauletas, vėjuotas? LKG I 1965: § 966, p. 556–558 объясняет это подробнее и совсем иначе. Taktingas просто поражает — ср. etiškas, diskretiškas, ironiškas, melancholiškas, logiškas... J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 25 После долгого, но отнюдь не напрасно потраченного времени пора с окольных путей (и ложных троп) вернуться на путь я블онскианы. Здесь же неподалеку и его нынешний конец. Давно было известно, что многие выдающиеся европейские языковеды «немало пользовались и продолжают пользоваться важнейшими трудами Й. Яблонскиса» (Skardžius 1950: 379). Теперь А. Пирочкинас подробно раскрыл и дополнил эту тему в статье Jonas Jablonskis žymių užsienio kalbininkų akiratyje (Mokslo Lietuva, 2010: 19, 1, 12; 20 12, 15). Там же (Mokslo Lietuva, 2011: 3, 12) в статье занавикской уроженки Гедре Чепайтене и Альгирдаса Малакаускаса Kur iš tiesų gimė Jonas Jablonskis установлено точное название места его рождения. В 1992 году была издана часть «Воспоминаний» Prisiminimų Мотеюса Чепаса, юриста, зятя Й. Яблонскиса, мужа его сестры Марите, — Apie žymųjį kalbininką Joną Jablonskį ir jo artimuosius bei gimines (80 стр.). В 2009 году Национальный музей Литвы издал составленную Эгле Лукенайте-Грицювене книгу воспоминаний и писем с иллюстрациями Konstancijos ir Jono Jablonskių šeima (248 стр.). Рецензия Юозаса Витаутаса Уздила Iš lentynų ir dėžučių – naujam gyvenimui посвящена семье литовской интеллигенции (Mokslo Lietuva, 2010 11 12). В 2010 году Gimtasis žodis выпустило сборник Atsiminimai apie Joną Jablonskį (составители Гедре Чепайтене, Лионе Лапинскене, 472 стр.), а также очерк Г. Чепайтене, в котором они охарактеризованы как яркие, сохраняющиеся или, увы, более бледные и затененные черты портрета Й. Яблонскиса; издание содержит иллюстрации, словарик, биографии авторов, библиографию источников, описания фотографий и указатели географических названий. В различных исторических изданиях и энциклопедиях Йонас Яблонскис характеризуется как «нормализатор литовского языка и ученый» (Sabaliauskas 1979: 193), который «первым <...> стал требовать, чтобы ядро литературного языка и основа его дальнейшего развития складывались из народного языка», «теоретически закрепил <...> литературный язык», «сформулировал принципы нормализации литературного языка» (Zinkevičius 1992: 146, 152, 153), «оказал огромную услугу и науке о литовском языке, особенно синтаксису» (LKEnc 1999: 272; 2008: 234). Все больше подчеркивается его вклад в науку о синтаксисе: «достаточно точно научно описана фонологическая и грамматическая структура литовского языка, заложены основы науки о синтаксисе» (LTE IV 1978), «труды по синтаксису имеют большое значение для науки о литовском языке и языковой практики» (TLE II 1986), «оказал большое влияние на языковую практику и науку, особенно на синтаксис» (VLE VIII 2005). И в конце концов остается... почти пустяк — «своеобразно слить язык малолитовцев с сувалкским диалектом и согласовать их» (Zinkevičius 2013: 379). В 1930 году Й. Бальчиконис причислил Й. Яблонскиса к «героям народа» — его заслуги он пророчески сравнил с заслугами «таких людей, как Витаутас Великий» (Balčikonis 1930: 169). В 1999 году Литовское радио и телевидение со- 26 KALBOS KULTŪRA | 86 В проводившемся опросе 100 самых влиятельных людей Литвы XX века Й. Яблонскис занял 12-е место. Это свидетельствует об определённом понимании со стороны общества, поэтому некорректно ставить его слишком высоко в сравнении с 61-м местом К. Буги (Piročkinas 2000 10: 2) — самим учёным его понять легче. Между прочим, Й. Яблонскис высоко ценил К. Бугу: «К. Буга был единственным специалистом по нашему языкознанию. <...>. С К. Бугой наука о нашем языке лишается своей главной опоры, своего великого исследователя (прим. Й. Яблонскиса — Й. К.). Этой опоры, <...>, лишается и всё сравнительное индоевропейское языкознание, многое черпающее из нашего языка» (JablR I 1932: 263). В составленном к тысячелетию упоминания названия Литвы списке ста выдающихся людей Литвы (Научный редакционный совет и консультанты Всесоюзной литовской энциклопедии представили Академии наук список из 300 человек, которая дополнила его и отобрала 100) в хронологическом порядке стоят и Йонас Яблонскис — «языковед, нормализатор литовского литературного языка», и Казимерас Буга — «создатель литовского языкознания и исследователь языка, один из наиболее выдающихся балтистов», и Юозас Балчиконис — «языковед, самый преданный продолжатель традиций Йонаса Яблонскиса, редактор Литовского словаря» (100 из самых выдающихся людей Литвы, 2009). Выводы История исследований и распространения наследия Яблонскиса складывается из трёх этапов неодинаковой продолжительности и значительного разнообразия по тематике, объёму и качеству: I — пятитомное собрание сочинений, первые оценки и обобщения; после почти полного затишья — двухтомное собрание сочинений (с многочисленными пояснениями и оценками конкретных исправлений), исследование жизни и трудов, несколько обзорных и оценочных статей (главные труженики — Й. Балчиконис и Й. Палёнис) — домонографический этап; II — монографический этап А. Пиро́чкина, если отсчитывать от первых подступов: 1970–1977–1978–1987; он не обходится без значительного, хотя и редкого, вклада других авторов (в том числе Й. Палёниса), расширения тематики, порой — обращения к концепциям и оценкам; III — постмонографический этап, расширяющийся и разнообразящийся, также дополняющий прежнее, — не без повторов, дробления и придания значения, даже противопоставления, но без принципиально новых оценок или серьёзных попыток коренной переоценки (в том числе в более положительном ключе). Й. Палёнис почти полностью отошёл от работы, А. Пиро́чкинас активен и продуктивен, число авторов, изучающих отдельные аспекты, растёт; новая (или обновлённая) монография не появляется, возможно, даже не готовится. Политическая периодизация была бы нецелесообразной, однако учёт её показал бы соотношение результатов с условиями и возможностями свободы и несвободы — политическими и академическими. Значимость довольно многочисленных результатов последнего этапа, почти совпавшего с годами либерализации и двумя десятилетиями свободы, пока невелика из-за соотношения академической свободы и проектного финансирования. J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 27 Небольшое число публикаций (в том числе авторов статей) упомянуто здесь не в полном объёме — из соображений объёма и цели: чтобы яснее было видно то, что и так уже заметно, а также то, чего начинает катастрофически не хватать и что — не только пробелы, но и пороки — искажает образ Й. Яблонскиса. Ещё одно необходимое разграничение, здесь не раскрываемое, — тематическое. Исследование научной и научно-практической деятельности Й. Яблонскиса в области языка и особенно их пропорциональная оценка — точнее, недостаточная изученность даже важнейших аспектов и порой крайне противоречивые оценки, не обходящиеся без дилетантизма и даже нигилизма, — вышли за пределы здравого смысла и приличия: Й. Яблонскис — не учёный... Обществу же внушили противоположное: он всего лишь языковед (таков он и там, где входит в эту сотню). Полуучёные представляют его лишь исправителем языка... Одна из причин такого разнообразия оценок заключается в том, что труды Й. Яблонскиса как языковеда преимущественно лишь классифицируют, редко выстраивают по значимости, а если на первое место выдвигают синтаксис, то почти никогда — теорию литературного языка. Подлинная иерархия была бы возможна лишь при рассмотрении всего Й. Яблонскиса как целостной личности и выдающегося деятеля своего времени. Для него самого эта иерархия, несомненно, была ясна как день — и так было каждый день. Однако в исследованиях о Яблонскисе она, хотя и начинает проясняться, не выявлена и не стала ключом к пониманию. В этом направлении движется оценка одного государственного деятеля, высказанная языковедом: «он был также одним из руководителей нашего национального возрождения, создателей основ государства». «Яблонскис считал нормализаторскую деятельность в области языка одной из важнейших форм созидания литовского духа и литовского государства» (Vidžiūnas 2000: 1, 2). Здесь путь неблизкий, но радостный, и шаг даётся легко. 2. УКАЗАТЕЛИ ЯБЛОНСКИСА НА ПЕРЕКРЁСТКАХ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИСТОРИИ Й. Яблонскис начал не с науки о языке, а с защиты и поддержания его жизненной силы, с пробуждения любви к родине. В 1883 г. в Aušra он писал: «Jauni lietuviai, возвращаясь из средних и высших учебных заведений, возвращаются с искренней любовью к своему народу и языку, хотя всё образование получили на чужом языке и в чужом духе. Похвально, что они сохранили и не утратили ни малейшей доли любви к родине» (JablR I 1932: 3). Как дитя, он радовался возвращению литовской письменности и в более свободных условиях, словно пчела, принялся за труд на благо народа и языка в Vilniaus žinios: «нам предстоит весь год латать дыры в крыше нашего народа и оживлять ещё не засохшие его ветви» (JablR I 1932: 74). Широкий 28 KALBOS KULTŪRA | 86 статью Apšvietimo reikalai в 1906 г. в Lietuvos ūkininke завершает ясным национальным ориентиром: «чтобы люди могли наконец работать не только руками и ногами, но и головой. Труд — источник богатства людей. Просвещение же и наука дают народу не только богатство, но и жизнь, и счастье: народ, который боится просвещения, всегда бедствует, чахнет и умирает» (JablR I 1932: 122). Десятилетие Великого Вильнюсского сейма в годы Великой войны, когда «неизвестно, что нам суждено пережить дальше» (JablR I 1932: 193), он вспоминает прежде всего, скорбя о жертвах среди участников того сейма и о болезненном вопросе национального языка: «Мне, помнится, было по-настоящему горько видеть, как мои соотечественники, ища себе счастья и говоря о всяческом равенстве, словно отталкивают своих братьев, желающих трудиться вместе с нами, но уже не способных объясниться с нами по-литовски» (JablR I 1932:194). То, что новый век Й. Яблонскис встретил учебником для писателей и читателей (литовских школ ещё не было!...) — грамматикой письменного языка с особым, оригинальным основанием его создания — языком народа, стало счастливым совпадением двух обстоятельств: замысла американских литовцев и его воплощения Й. Яблонскисом. Несомненно, труд Й. Яблонскиса здесь важнейший — решающий. А чаще всего он действовал один — и творил, и намечал ориентиры — и для себя, и для языка. В 1892 г. в Varpe под псевдонимом К. Обелайтис будущий отец письменного языка опубликовал первую статью об исправлении и развитии языка под названием Kalbos dalykai. Затем под тем же названием появлялись десятки статей — вплоть до Laikraštinės kalbos dalykų, опубликованных в 1930 г. в Kalboje уже после смерти автора. Однако в 1915 г., когда гремели злые боги войны, и никто не знал, что они уготовят Литве, в глухом селении Вялиже он изложил своё языковое credo, которому следовал много лет. Назвал его Kalbos dalykų vietoje и подписался Р. Й. (то есть Рыгишкис Йонас). Сначала оно было напечатано в Vaire — с подзаголовком в скобках Iš vieno kalbos vadovėlio, а затем, в 1916 г., — в составленной им самим книге для чтения по изучению языка Vargo mokyklai, где уже было названо Kalba (Kelios palaidos mintys). Книга многократно переиздавалась. Через 60 лет автор этой статьи процитировал три пункта в детском журнальчике Žvaigždutė, сопроводив их такими словами: «В разгар бури Первой мировой войны, живя вдали от Литвы, уже почти совершенно больной, измученный тоской по родине, Й. Яблонскис воспел вдохновенный гимн родному языку» (Klimavičius 1975: 8). Опираясь на первый подзаголовок, А. Пирочкинас без дальнейшего анализа заявил: «Эти мысли, по-видимому, не оригинальны, а переведены, как показывает подзаголовок» (Piročkinas 1978: 74). Но Й. Яблонскис, если что-либо переводил или на что-либо опирался и заимствовал, добросовестно указывал оригинал или источник. И будем внимательно читать Й. Яблонскиса: «Если бы у нашего народа не были записаны песни, песенки, сказки, загадки, пословицы и поговорки, тогда у нас не было бы учебника нашего языка — для нынешнего студента, учителя, священника и писателя» (JablR IV 1935: 191). J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 29 нашего народа не было бы записанных песен, песенок, сказок, загадок, пословиц и поговорок, тогда не было бы и учебника нашего языка — для нынешнего студента, учителя, священника и писателя» (JablR IV 1935: 191). Ведь здесь ясно говорится о том самом скором будущем учебнике нашего языка — учебнике для чтения на языке, где язык изучают живым — на примерах текстов, а не по грамматике (хотя грамматика Й. Яблонскиса 1901 г. тоже названа учебником, с точки зрения дидактики она, конечно, учебником не является). В письме сыну Константину из Воронежа от 16 октября 1915 г. (ст. ст.) Й. Яблонскис спрашивает: «Нет ли в Петрограде каких-нибудь учебников литовского языка („Лит. сказок“, „Вс. домочадцев“, „Щепотки“ и т. д.)?» (JablL 1985: 144). Пирочкинас отмечает, что в то время в языковых статьях Й. Яблонскиса «появилось больше публицистических элементов» — примером служит как раз «статейка „Kalbos dalykų vietoje“, составленная из множества афоризмов» (Piročkinas 1978: 74). И значительно позже для него это всё ещё лишь «сборничек сентенций под заголовком Kalba» (Piročkinas 2010–2011 1: 11). Он полагал, что этой Kalba «Яблонскис надеялся пробудить в обществе желание изучать правильный литературный язык, основанный на закономерностях народной речи» (Piročkinas 1978: 75), однако, к сожалению, не замечает ни связи с упомянутой книгой школьного чтения, ни авторского замысла, своеобразия жанра и духа времени. Казис Улвидас тоже не решился взглянуть на эту «публикацию» Й. Яблонскиса как на его собственное произведение — оригинальное, а не переводное, хотя, подписывая её, он «берёт на себя ответственность за изложенные в ней мысли, <...>, как бы считая их своими» (Ulvydas 1982: 4, ещё 15). Не поняв или не приняв во внимание, что чувствовал Й. Яблонскис на перепутье народа, голос его сердца, его заботу, даже жанр и стилистику, он рассматривает этот манифест национального языка совершенно иначе — холодно, как «взгляды каждого исследователя» на «избранный объект исследования, решение проблем и отдельные их аспекты», что определяется годами учёбы — учителями и литературой (Ulvydas 1982: 3). Правда, К. Улвидас выделяет «общие взгляды на язык», «специальные цели и задачи его жизни и деятельности» и «основное направление трудов», однако этот опыт иерархизации взглядов и целей, а также акцент на направлении — хотя и не названном (к языку народа!) — он отбрасывает; тут же оно оставляется безнациональным, абстрактным: «Итак, нас здесь интересуют главным образом взгляды Й. Яблонскиса на язык как на величайшее достижение истории человечества» (Ulvydas 1982: 3). Но некорректно характеризовать Й. Яблонскиса как «каждого исследователя»: он был первым, прокладывал путь; его размах, решимость и цель происходили не из учёбы, а из Aušros Йонаса Басанавичюса и из Varpo Винцаса Кудирки, который сам пробудил его. Прежде всего он был хранителем жизненной силы и своеобразия родного — национального — языка, его литовскости и чистоты, а не литературного языка. Из этого выросли научные основания, краеугольные камни и стены. Он был и исследователем, и создателем. На своём пу- 30 KALBOS KULTŪRA | 86 ти ему встречалось немало помех: одни были просто непонимающими или самоуверенными невеждами, другие — даже упорными противниками и злыми хулителями. Умелых помощников было меньше: весомо и аргументированно поддерживал его, впрочем, порой даже по просьбе, учёный К. Буга, но большинство значительно уступало ему в знаниях и упорстве; пожалуй, лишь Й. Балчиконис был ему почти равен. В 1915 г. для интеллигенции, а в 1916 г. для школы Й. Яблонскис красиво, убедительно и просто изложил ориентиры, которые провозгласил ещё в грамматике 1901 г. В её Предисловии, едва сказав, что такое грамматика, он сразу начинает объяснять особое основание литовского языка: Закономерности и особенности языка наука выводит из языка народа: <...>. Там, где <...> есть немало писателей, постигших дух народного языка <...>, там для целей грамматики можно пользоваться и их сочинениями. <...>. Иначе должен поступать составитель учебника литовского языка. Он должен основывать всё своё учение на закономерностях языка народа, поскольку наши писатели сами часто строили язык своих сочинений <...> на закономерностях чужих языков. <...>. <...>. И используя язык народа для целей грамматики, надо быть осторожным: <...>. <...>: из чужих языков в наш язык проникло не только множество чужих слов, но и немало явлений, которые загрязняли и загрязняют язык нашего народа. <...>. Эту шелуху нужно уметь отделять от зёрен, <...> (JablR I 1957: 59–60). Эту основополагающую мысль всей своей жизни и творчества — величайший ориентир — Й. Яблонскис кратко изложил ещё раньше, в 1890 г., в рецензии на грамматику Миколаса Межиниса, опубликованной в Varpе под инициалами К. Об.: Чтобы составить грамматику и таким образом научить других говорить и писать, нужно, конечно, самому хорошо усвоить правила, объясняемые другим, взятые прямо из речи народа и из тех сочинений, в которых трудолюбивые мужи собрали немало наших песен, загадок, пословиц, поговорок и сказок. Материал для грамматики из других произведений можно черпать лишь в том случае, если их авторы сами основывали свои труды на языке народа (JablR IV 1935: 3). В 1915 г. Й. Яблонскис начинает не с языка народа, а с человека и народа: Язык — отражение жизни человека. В языке народ высказывает, кто он и чего стоит. В языке народа выражена вся его природа — история, особенности характера, душа, дух (JablR IV 1935: 190). Пропустив 12 небольших абзацев, подходим к двум указаниям по нормированию языка: Смешение — ни то ни сё, и то и другое в языке — беспорядок, слабость, тьма в голове. Беспорядок, слабость, тьма в голове — это смешение, ни то ни сё, и то и другое в языке (JablR IV 1935: 191). J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 31 Как и в 1890 и 1901 годах, так и в 1915 году в конце своего credo он повторяет: Чтобы овладеть родным языком и выйти вслед за ним — со своим пером — к людям, нужно прежде всего уметь понимать песни, сказки и пословицы народа и восхищаться сокровищами его языка. Для этого следует часто читать произведения великих писателей, писателей-художников, те произведения, в которых проявились подлинные, великие особенности народного языка (JablR IV 1935: 191). Авторство Й. Яблонскиса в отношении всего этого текста Вопросы языка очевидно подтверждают тройное совпадение мыслей и частичное совпадение текста, а также своеобразный дух (наш народ, дух народа, язык народа, песни народа, дети народа и мать народа), своеобразная лексика (заложенные в языке природа и мудрость, вложившая душу в язык, проявившиеся особенности), фразеология (сердце разрывается, идти к людям), свойственные его стилю народные лексические пары (богатства-сокровища, орудие-инструмент, песни-песенки) и, наконец, выразительные, убедительные повторы опытного дидакта: Смесь, ни то ни сё, и то и это в языке — беспорядок <...> в голове. Беспорядок <...> в голове — смесь <...> в языке. Как же два известных языковеда (а вместе с ними — целая группа гуманитариев) попали в ловушку стереотипа. Имя его затёрто до дыр — Яблонскис — исправитель / хранитель / отец языка. А ориентиров его деятельности не разглядели. Важную Предисловие Микалоюса Даукши, давно получившее широкую известность благодаря Варпасу, недавно переизданному Юргисом Лебедисом, А. Пирочкинас в 1990 г. выпустил отдельным изданием (Микалоюс Даукша, Предисловия к «Постилле», Вильнюс: Mintis) со своей сопроводительной статьёй (38–46). Выдвижение на первый план credo Й. Яблонскиса не имело прецедентов... К. Улвидас взял текст, разбитый в книге для чтения на 12 пунктов, и добавил пространнейшие — местами банальные, серые, порой неуклюжие — комментарии, «свои замечания и некоторые пояснения» (Ulvydas 1982: 4): «на самом деле», «выражено этими словами» (4), «здесь выдвинуто» (10), «так выражается», «на самом деле», «эту мысль подтверждает» (11), «это подтверждает», «в этом, разумеется, сегодня никто не сомневается» (13), «здесь ещё раз (только другими словами) подчёркивается», «здесь выдвигается значение» (14), «мысль подчёркивает значение» (15). Во II пункте «точно и красиво выраженное соотношение языка и народа» (4) приводит комментатора к выражению почтения литовцев к жилищу — дому, даже с его наречием (объект исследования К. Улвидаса!...) «словообразовательные возможности» (9), но не к дому языка — народу, и не к дому народа — государству... Это кредо Я. Яблонскиса, пронумерованное по пунктам и опубликованное под изменённым названием — «кредоJono Jablonskio mintys apie kalbąJono Jablonskio mintys apie kalbą» — в книге «Konstancijos ir Jono 32 KALBOS KULTŪRA | 86 Семья Яблонскисов (229). Необходимо как можно шире и доступнее распространить его идеи, показав их историческую значимость и придав им актуальное значение. Давно пора ясно сказать, что Й. Яблонскис был не просто человеком своего времени — якобы ограниченным, скованным эпохой, — а, напротив, современным человеком своего народа, прекрасно понимавшим необходимость освобождения и точно попавшим в шаг своей эпохи — Центральной, а тогда скорее Восточной, Европы, родины малых народов, по выражению Милана Кундеры. Поход народов был широким — всесторонним. Национальное освобождение — это не только возвращение утраченной свободы, но и новые творческие горизонты национального самосознания, программы творчества народа — модернизация. Подобно тому как Й. Яблонскис (он сделал это раньше!) программно писал об этом, в 1908 г. Микалоюс Константинас Чюрлёнис писал в «Вильняус жиниос»: «народное искусство литовцев <...> должно стать основой нашего искусства, из него должен вырасти самобытный литовский стиль; оно — наша гордость, потому что красота, которой оно обладает, чиста, самобытна и исключительно литовская» (Čiurlionis 1960: 279–280). Год спустя в «Вильнис» — о музыке, которая является «важнейшим и первейшим языком» человека (Čiurlionis 1960: 295), ещё с горечью, но уже и с надеждой: «её ещё нет, а то, что есть, — словно заколдованное сокровище, и, чтобы им воспользоваться, надо знать волшебное слово, надо быть призванным. Это сокровище хранится в наших песнях, <...>» (Čiurlionis 1960: 286); однако волшебное слово для произведений Чесловаса Саснаускаса «Кур бега Шешупе» и «Яу славяй сукило» нашлось: «явственно проступает та подлинно литовская струна — такая странная, древняя, неуловимая мелодия, которая царит в наших песнях, созданных в незапамятные времена» (Čiurlionis 1960: 287). Но, как и путь Й. Яблонскиса — в области языка, так и путь М. К. Чюрлёниса и Ч. Саснаускаса — в музыке — был загромождён глупейшими препятствиями: «Наши музыкальные вечера не имеют ничего общего не только с литовской музыкой, но и с музыкой вообще. Но ещё хуже то, что в литовских деревнях начинают распространяться так называемые новые песни, слова которых очень „поэтичны“, но мелодия настолько убога и интернациональна, что слушать противно. <...>, лишь бы новинка, а старые песни отходят в сторону и забытыми угасают, <...>. И вот так это происходит в дни возрождения нашего народа!» (Čiurlionis 1960: 288). В книге Софии Чюрлёнене-Кимантайте «Летува» 1910 года, где «общеевропейская модель модернизма, <...> обращена к литовскому фольклору» (Vytautas Kubilius – LLEnc 2001: 340), в помещённой там музыковедческой статье М. К. Чюрлёниса «О музыке» речь уже идёт и о фундаменте: «Музыка каждого народа, развиваясь и разрастаясь, не утрачивает своих отдельных особенностей, поскольку её обогащают композиторы, которые, будучи сынами своей Родины, получают от родителей вместе с кровью любовь к своим песням и часто, сами того не замечая, любят их J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 33 būdą ir ypatybes“ (Čiurlionis 1960: 295), bet „lietuvių muzika dar tebilsis liaudies dainose ar užrašuose, kurie tuo tarpu teturi muziejaus vertę“ (Čiurlionis 1960: 297). Į profesionaliosios muzikos pamatą liaudies melosą jie dėjo lygiai kaip didysis norvegas Edvardas Hagerupas Griegas (1843–1907), „nac. kompozitorių m-los pradininkas“, ir įvairiapusiškas vengrų kompozitorius ir etnomuzikologijos profesorius Béla Bartókas (1881–1945), ir kūrybiškai gausiai naudojęs liaudies meliką, ir kūręs „liaudies muzikos (vengrų, rumunų, slavų, arabų ir kt.) transkripcijas“ (MuzEnc I 2000). Поэт национального возрождения Майронис смотрит на это сходным образом — в 1898 г. манифестически провозглашает: «Я хотел бы пробудить хоть одного старца / Из могил великанов / И услышать хоть одно, но живое словечко / Из старых времён! // Может быть, я почерпнул бы новый источник поэзии, / Только не нынешний, / Которому и одежду, и дух дали взаймы, / О нет, не свои, не свои!» (Maironis 1987: 53). Откуда взяты взаймы и почему? Часть ответа дал сам Майронис — в 1906 г. Краткий обзор литовской письменности он не случайно указал как «пример искажения литовского языка» процветавшую почти столетие — в 1753–1851 гг. — книгу Миколаса Ольшевскиса Bromą atvertą įng viečnastį, которая «в огромной степени способствовала искажению живого языка народа» (Maironis 1992: 707). Другая часть ответа была дана уже в 1883 г. в предисловии к «Аушре» Й. Басанавичюсом — мы стоим у могильной ямы народа: «Литва понемногу исчезает, потому что исчезает её язык!» (Basanavičius 1970: 695). До возвращения печати и литовских школ ещё далеко: «Сегодня <...> школы (школки) с чужими языками обучения главным образом превращают литовцев в чужих и отделяют детей от родителей» (Basanavičius 1970: 696). Привычный языковой стереотип — описание самопроизвольного действия вместо того, что в действительности совершается человеком (в данном случае — двумя империями), — заслоняет опасность скорой гибели. В действительности не исчезает, а уничтожается — это не смерть от старости, а убийство. В части Литвы литовский язык уничтожен. В 1885 г. в «Аушре» Й. Яблонскис писал: «Путешествуй по Сейнам, Румбонису [–Rùmbonis] и другим местам — увидишь литовцев, уже поверхностно ополяченных <...>: самые виноватые здесь — белорусы, запретившие нашу печать и тем самым внедрившие в наш край польскую письменность, <...>» (JablR I 1932: 5). Через 20 лет свою большую статью «Среди умирающих» он завершает словами: «Лазунай... умирают» (JablR I 1932: 132). Даже в 1914 г. он счёл нужным объяснить — не кому-нибудь, а К. Буге: «Наши писатели с малых лет читали только чужие сочинения, ничего красиво написанного по-литовски во время учёбы не слышали, многие из них совершенно отвыкли и от особенностей родного языка, от его духа; почти все они и теперь живут в городах, где редко услышишь живую речь своего 34 KALBOS KULTŪRA | 86 народа; все они и теперь привыкли мыслить только по-русски, по-польски или по-немецки... <...>; нужно лишь, чтобы писатели стали серьёзно относиться к своему труду — чтобы они действительно начали пользоваться, среди прочего, и опытом языковедов, почерпнутым главным образом у того же народа, для которого предназначены почти все наши произведения» (JablR III 1934: 66). Почему Майронису хотелось пробудить старца, услышать его словечко — обрести для себя новый источник поэзии? Это не романтические поэтизации — взглянув с обеих сторон, почти через 10 лет в поэме «Молодая Литва» он наиболее реалистично и печально констатировал: «Если хочешь ныне найти литовца, / Ищи, где почернели соломенные крыши! / <...>; Но и там тот, кто разбогател [– нажился], / Уже не понимает языка дедов и отцов» (Maironis 1988: 55). Но — ещё раз повторяю! — Майронис смотрит с обеих сторон, и это уже отмечали исследователи модернизации современной литовской культуры: «Для Майрониса история Литвы вовсе не является историей деморализации, вызванной упадком литовцев и иностранными влияниями, равно как и не служит ему воспоминанием об утраченном Золотом веке. Прошлое у Майрониса явно подчинено измерению hic et nunc. Оно просто необходимо настоящему и будущему» (Donskis 1993: 71). Опираясь также на Томаса Венцлову и утверждая, что «Майронис на самом деле не архаизировал, а, напротив, модернизировал тогдашнюю Литву», Леонидас Донскис видит в современности Майрониса то, что и поныне не осознано: «Превратить Майрониса в настоящего классика, вписать его в контекст динамичной культуры, которая не повторяет циклически одни и те же движения и апокалиптические теории, — это, несомненно, стало бы долгожданным свидетельством эмансипации и зрелости нашего сознания и культуры» (Donskis 1993: 71). Путь, по которому Майронис хотел идти в поэзии, прокладывал Людас Гира со своей «концепцией единства народного и профессионального творчества» (R. Karmalavičius – LLEnc 2001), а также первые талантливые модернисты — Балис Сруога, символист, видевший в картинах М. К. Чюрлёниса «национальное начало искусства, идущее из глубины», а в народных песнях искавший прежде всего «отблески внутренней жизни, моральную и поэтическую красоту, черты национального мироощущения» (Samulionis 1986: 153), хотя и не без обилия уменьшительных форм (мы — словно берёзки, юность-юносточка, мечтаньице,...), написавший до сих пор значительное большое исследование «Этюды поэтики песен», статью «Слова-чувства и слова-образы в поэзии» и даже «Писатель и грамматика», создавший множество поэтических неологизмов; Путинас, модернизируясь, не забывал лиризма народных песен и, уже восходя к величественным вершинам символизма, пронизывал их строками чистосердечного Pūpintojėlis: Я уйду, сказал себе, на ровную дорогу: / Ровная дорога — вот простор, / На ровной дороге, в светлую ночушку, / Лишь молодому широкий простор J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 35 дым дымить; русский символист-литовец Юргис Балтрушайтис начинает свой сборник литовской поэзии Венком слёз с Песни хижины — это символ земной жизни человека, её смысл!.. Наконец, подлинный неоромантик Йонас Айстис, для которого судьба литовского народа — единственная загадка жизни, который верно предсказал, что наши кости будут стонать в неволе, а потом с горечью упрекал: одной капли крови хватило бы, чтобы защитить тебя, ещё молодым восхищался меткой образностью крестьянских выражений. Вместе с Антанасом Мишкинисом, питаясь рыбками морскими, напевая в сумерках народные песни, они искали в них тайны народности поэзии — самобытного, незаймствованного духа. В эссе Й. Айстиса Характер литовки в 1935 году, словно соглашаясь с В. Кудиркой, он сказал: «Народ — в руках матери», но, опираясь на мудрость Соломона — «от трёх вещей земля трясётся, а четвёртой не выносит», добавил: «когда служанка становится госпожой»: её «культура, конечно, дальше рубахи не простирается» (Aistis 1991: 160, 161)... А уже в конце жизни, далеко от родины, в исполненном горькой мудрости Элегий улиц Милфорда Эпилоге он резко бросил: «Литовец не ломает голову над двумя вещами: родным языком и историей своего народа», деловито пояснив: «Включая языковедов и историков. Я языковед, зачем мне история! Я историк, зачем мне язык!» (Aistis 1991: 457). Вывод напрашивается сам собой: Й. Яблонскис принадлежит к их числу и в своей области, и выходя за её пределы, но его область наиболее значима, а хронологически он первый. Если общество этого не осознало, то виноваты лишь языковеды, не сумевшие понять (а если кто и понял — не сказавшие об этом, не объяснившие). Даже Витаутас Каволис, автор исследований самого широкого профиля — сравнительных и междисциплинарных культурологических, — в своём исследовании «Знаки эпох» (1991), обозревая литовскую культуру с 1387 г. с точки зрения модернизации, отметил лишь следующее: в «потерянном столетии» (1640–1750) «варваризуется язык литовских книг» (Kavolis 1994: 383), затем сумерки — «уже нет проповедей Сирвидаса, зато есть жалобы Ольшевскиса» (Kavolis 1994: 400); активизация народа в XIX в. проявляется и рационально — в трезвости, и театрально — в постановках в амбарах; В. Кудирка создаёт «синтез народности и национального начала», из которого рождается демократическая культура (Kavolis 1994: 455). Но общего литературного языка, да и вообще языка в ней В. Каволис не видит (по крайней мере, не показывает), а Й. Яблонскис присутствует у него лишь в контексте В. Кудирки (Kavolis 1994: 463–464). По существу, ничего иного нет и в исследовании «Траектории сознания. Аспекты модернизации литовской культуры» (1986). Для идеологии либерализма важна индивидуальная свобода — не только в экономике, но и в поэтическом — по большей части бунтарском!.. — творчестве. А национальное начало в культуре? 36 KALBOS KULTŪRA | 86 3. ПУТЬ ЯЗЫКА — КАК НАРОДА От J. Jablonskio credo, от ожиданий и решимости литовской интеллигенции, рассеянной с 1916 г. по Литве, России, Америке и Европе, восстановить Литву перенесёмся в Западную Европу, к её языкознанию. Именно в том же 1916 г. посмертно вышел Курс общей лингвистики (Cours de linguistique générale) великого франкоязычного швейцарца Фердинанда де Соссюра (1857–1913). Начав в 1876 г. учиться в тогдашнем центре сравнительного индоевропейского языкознания — Лейпциге, где уже в 1878 г. он опубликовал позднее названный гениальным Мемуар о первоначальной системе гласных в индоевропейских языках, он удивлялся тому, что великих немецких индоевропеистов совсем не интересует главный вопрос — что такое язык. В набросках лекций 1891 г. он пишет, приводя в качестве типичного случая одну фамилию и Венский университет, что такие лингвисты обозревают все языки мира, но не делают ни шага к выяснению того, что такое язык (Холодович 1977: 664). Между прочим, он положительно отзывается здесь о трёх романистах (в том числе о Гуго Шухардте), германисте Германе Пауле, русистах Яне Бодуэне де Куртенэ и Николае Крушевском. В 1906–1911 гг. Ф. де Соссюр трижды читал такой курс в Женевском университете, а после его смерти ученики составили его по конспектам и издали. Это эпохальный труд. Для Ф. де Соссюра язык — система знаков; у него есть своя история, он представляет собой физическое, физиологическое и психологическое явление, индивидуальное и социальное, образует единство, целостность значения и звучания; язык условен — языковой знак не мотивирован органически (иначе в мире существовал бы один-единственный неизменный язык). Итак, язык — это своего рода соглашение между членами коллектива (говорящими). Но что это за коллектив? Вот этого — что это народ, — в Курсе общей лингвистики нет. В ориентирах J. Jablonskio язык прежде всего принадлежит человеку, народу, затем — народным песням и т. п., и только потом Язык — порождение мысли людей, но он также орудие, инструмент выражения человеческих мыслей (JablR IV 1935: 190). Правда, Ф. де Соссюр утверждает, что разнообразие языков создано временем, а различия между языками проявляются в пространстве; что каждый народ чувствует, что у него есть свой язык, и считает свой язык превосходящим другие (де Соссюр 1977: 233–235); имеется раздел «Язык и раса», есть даже «Этнизм», где говорится, что общность языка может создать этническую социальную общность (например, романскую) (де Соссюр 1977: 260). Но представления о национальном языке нет и следа. Хотя другого языка не существует, даже если какой-нибудь впоследствии становится международным или мировым, а язык сам по себе — лишь абстракция. Речь идёт о добровольном или принудительном завоевании завоевателей (напри- J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 37 Иными словами, принятие языка (например, римлян) (в землях галлов) — язык пришельцев накладывается на языки коренных жителей. Он напоминает, что два-три языка могут сосуществовать на одной территории, не смешиваясь (но разве без интерференции?! — J. K.) (например, рядом с баскским — испанский и французский). Упоминает укрепившиеся в Литве (сам он полгода пробыл в Малой Литве в 1880 г.) рядом с литовским польский язык — вследствие унии, а русский — вследствие присоединения к Российской империи (де Соссюр 1977: 229–230). Кажется, возможностей — пусть и без теоретической последовательности и полноты — поговорить о национальных языках и процессах их взаимодействия (а не только о результатах) предостаточно. Но... для больших (многочисленных, сильных) народов — в широком цивилизационном масштабе — и языковедов (и поэтов) свободных народов, свободных испокон веков, это уже давно не актуально. Свободный швейцарец смелее и безогляднее всех доходит до последнего предела: «в практических отношениях между людьми разум утрачивает свои позиции», поэтому и язык утрачивает свою свободу и самобытность — время позволяет действующим на него силам проявить свою мощь (де Соссюр 1977: 110–111) — поток языка непрерывно течёт во времени (де Соссюр 1977: 173): «Неизменных признаков, в сущности, не бывает» и «эволюция слепа» (де Соссюр 1977: 266 и 268). Это похоже на непреодолимую энтропию. В языке homo – insipiens?.. Ф. де Соссюр здесь не одинок: «Человек — существо капризное и загадочное, а здесь он главный действующий персонаж» (Hjelmslev 1995: 153). Заключительный тезис труда Ф. де Соссюра (последнее предложение): «единственным истинным объектом языкознания является язык, рассматриваемый сам по себе и для себя» (де Соссюр 1977: 269). Эта мысль во всей её конкретности раскрывается в подразделе Литературный язык и местный диалект: «Предоставленный самому себе, язык находится в состоянии распадения на диалекты, <...>; в таких условиях он обречён распадаться без конца» (де Соссюр 1977: 231). Литературный язык — создаваемый, обработанный, культивируемый язык — необходим, когда народ достигает требуемого уровня культурной и политической интеграции. Это, совершенно очевидно, результат не слепой, а целенаправленной, сознательно осуществляемой эволюции и творчества, тем более что обычно его сопровождают и укрепляют письменность и орфография, лингводидактика и культура речи. Ф. де Соссюр упоминает здесь также политику, церковь, двор (королевский), салоны, академии (де Соссюр 1977: 60). И делает важную оговорку: «Сложившийся литературный язык вообще отличается достаточной устойчивостью и стремится оставаться тождественным самому себе; зависимость от письменности обеспечивает ему ещё большую устойчивость» (де Соссюр 1977: 173). Учебниковая теория диалектологии утверждает: «диалекты возникают вследствие непрерывного изменения языка, происходящего неодинаково в разных частях языковой территории», и этот «процесс называется языковой дифференциацией» (Zinkevičius 1978: 15). Время, увы, состаривает некоторые истины о пользе диалектов, например: «Кто порывает связи с диалектом, тот теряет прочную языковую основу, потому что наш литературный язык ещё молод и сам» 38 KALBOS KULTŪRA | 86 be tarmių negali lengvai verstis“ (Zinkevičius 1978: 130). Bet ką daro regioninio patriotizmo ir tarmių metų entuziazmo kurstomas ryšių nutraukimas su bendrine kalba ar bent jų silpnėjimas? To galimas vardas – kalbinė dezintegracija. Be to, daugybė veiksnių skatina ir pačios bendrinės kalbos segmentaciją. Globalizmo pagairėje juokinga gelbėtis tarmiškumais ir visokiomis archajiškomis ar moderniškomis dezintegracijomis. Telktis reikia: kalbos ateities ir saugumo garantas – bendrinė kalba. О каком-либо ином источнике литературного языка Ф. де Соссюр не говорит — это только диалект, сам диалект, а не основа. Когда в Литве почти уже окончательно укоренился миф о столичном говоре как источнике (или основе), а ученикам поручают решать, что для них лучше — литературный язык или виленское произношение (Vaicekauskienė 2013: 26), необходимо назвать и указанные Ф. де Соссюром разнообразные мотивы выбора диалекта: диалект наиболее развитой в культурном отношении области, диалект края, обладающего политической гегемонией и центральной властью, язык, навязанный двором (правителя), — то есть лишь в последнем случае столичный; так, французский язык — язык Иль-де-Франса (а не Парижа), итальянский — Тосканы (а не Рима) (Де Соссюр 1977: 231). Итак, придётся признать — уже вслед за Ф. де Соссюром, — что литовский литературный язык основан на диалекте Сувалкии, наиболее развитой тогда области. О каких-либо изменениях основы, переломах, вариативности литературного языка он не говорит, потому что их нет. С утверждением сосюровского понимания языка как социального (условного общественного) явления и особенно основанной на этом понимании социолингвистики (социального, или социологического, языкознания) незаметно утвердилось и представление — скорее, установка, — что главная функция языка коммуникативная, а не первичная, природная, обозначающая — репрезентативная. На университетском (учебном) и энциклопедическом уровнях утвердилось искажённое представление: язык — средство общения. В странах, где смешиваются народы и языки, утрату национальной идентичности — ассимиляцию — называют ещё более эвфемистично: сменой к о д а. Литовский языковед Симас Каралюнас в своей обширной монографии 1997 г. «Язык и общество (Психосоциологические и коммуникативные особенности употребления языка)», судя по подзаголовку, как будто посвящённой этому средству, решительно отвергает догму и весьма убедительно обосновывает положение о том, что функции языка не ограничиваются сферой общения (коммуникации) и назывательной функцией: выше неё и прежде неё стоит этническая функция языка — функция отождествления, объединения и национального разграничения, национальной самобытности и национальной принадлежности языка (Karaliūnas 1997: 163, 164). И уже 100 лет назад (в 1913 г.) это было сказано К. Бугой: «Всех литовцев — и аукштайтов, и жемайтов — в один народ превращает я з ы к» (Būga 1913: 403). Между прочим, и Ф. де Соссюр говорил о J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 39 язык как средство объединения говорящего коллектива из разных этносов (де Соссюр 1977: 260), но односторонне и вскользь — прежде всего в языке естественно заложен этнос или народ, а в конечном счёте — и сплочение народа (этнического или политического) и его оформление в государство. Лишь в очень редких случаях язык — выразитель этноса и средство общения — различается, то есть их два (ирландский народ), но утрата первого несёт угрозу утраты национальной идентичности, становится её первой ступенью или даже последней — концом. Очень редки политические нации, состоящие из многоязычных этносов, — швейцарская или бельгийская, и вторая — неслаженная. Испанский (кастильский) этнос в испанской политической нации сталкивается с сильными притязаниями на автономию со стороны каталонцев (мирными) и басков (в том числе террористическими). Политическая нация Великого княжества Литовского после унии, когда оно стало польскоязычным (только простонародье почти полностью осталось литовскоязычным), утратила государство. Региональный патриотизм жемайтского субэтноса (поднации) преимущественно языковой, этнический, культурный, но иногда используется партийными вожаками... В LKEnc 1999 и 2008 нет ни языка, ни функций языка, даже литовского языка... Есть весьма серьёзная статья Аделе Валецкене «литературный язык» — определение в одном абзаце и история литературного литовского языка объёмом 3,5 страницы. Теория литературных языков (или теорий), европейская ситуация или хотя бы ситуация у соседей, основания и взаимодействие с диалектами не рассматриваются. В краткой статье Витаутаса Амбразаса «литературный язык» в VLE III 2003 изложены основы формирования греческого койне, немецкого и русского литературных языков, но до полноты и актуальности для нас далеко, своеобразие нашего случая не раскрыто. А. Пироцкинас указал на диалектную основу сербского и словацкого литературных языков и книжную (конец XVI в.!) основу чешского (Piročkinas 2010: 10), но обошёл стороной весьма своеобразную, двойственную основу близкого нам русского языка: «Русский литературный язык формировался постепенно, посредством русификации и приспособления к русским диалектам древнего церковнославянского языка, основанного на македонских болгарских говорах» (В. Амбразас — VLE III 2003). Следует добавить, что литературный русский язык донациональной эпохи (литературный язык) был только книжным, а литературный язык нации развивался на основе разговорной — народной речи (KPP 2003: 307). При составлении первого академического словаря русского литературного языка лексику простого народа (простонародье) строго отделили от лексики высшего общества (в котором тогда были и франкофоны!), и так сложилась просторечная речь (просторечие). И теперь русский литературный язык, хотя он отнюдь не язык дворянства, считается противоположностью народной речи: территориальным и социальным диалектам и просторечию — некодифицированной наддиалектной речи (различных социальных слоёв) с ограниченной тематикой (KPP 2003: 303–304). Более мягкий взгляд на просторечие высказал в 1928 г. Борис Ларин, назвав его «низкой» разновидностью литературной речи (общий) (KPP 2003: 517). Прокладывая путь с периферии внутрь — в литературный язы- 40 KALBOS KULTŪRA | 86 ка, оно становится стилистическим слоем литературного языка — простым и непринуждённым, противоположным обработанному — высокому, книжному (KPP 2003: 518). Утверждение, что литературный язык постоянно пополняется и обновляется за счёт народной речи и что взаимодействие с ней составляет национальное своеобразие русского литературного языка (KPP 2003: 304), довольно близко нам (возможно, мы даже кое-что позаимствовали), только у нас это не вторичное взаимодействие, а природная основа. Однако обновление уже давно стало преимущественно декларацией (и у русских тоже!..); напротив, обе стороны, хотя и не в равной степени, заметно взаимно обеднели — только в этом они похожи, в остальном же обособились! Ф. де Соссюр говорил об остром столкновении литературного языка и диалектов — об отмежевании культурного продукта от сферы природы (de Saussure 1977: 60). Раздел Введения в курс Ф. де Соссюра «Объект языкознания» после проведения дихотомии язык—речь и определения места языка в речи резюмирует четырьмя немалыми пунктами основные свойства языка (де Соссюр 1977: 52–53). Ни здесь, ни далее, развивая свою теорию, он не предлагает более краткого определения языка. Содержательная статья Акселя Хольвоэта «язык» в VLE IX 2006 начинается, хотя и без упоминания имени, с Ф. де Соссюра (он упомянут в конце, но литература не указана). Далее, вслед за Карлом Бюлером и Романом Якобсоном, перечисляются функции языка. Национальной функции здесь нет, хотя С. Каралюнас выдвинул её ещё в 1997 г. Didysis danų kalbininkas glosematikas Louis Hjelmslevas (1899–1965) knygoje Kalba. Įvadas (daniškai 1963; prancūziškas vertimas 1966, lietuviškas 1995), irgi nekalbantis apie tautos kalbą ar kalbos tautą, o tik kalbinę bendriją, kalbines bendruomenes (Hjelmslev 1995: 52, 75), prie tautinės funkcijos, žinoma, ir negali priėti. O ir funkcija jam – „mokslinio aprašymo atskleidžiami objektų santykiai“ (Hjelmslev 1995: 8), elementų funkcija – tai, kas klasikinei kalbotyrai – fonetiniai dėsniai (Hjelmslev 1995: 103), taigi ir kalbą jis glaustai apibrėžia kaip „struktūrą, kurioje visus kiekvienos kategorijos elementus sieja tarpusavio komutacijos santykiai“ ir dar patikslina: „kad struktūra, kurios turinio ir išraiškos planai yra susieti dvišalės presupozicijos santykiu, būtų pavadinta kalba, būtina, kad šiuo santykiu nebūtų susieta nė viena šių dviejų planų vienetų pora“. (Hjelmslev 1995: 119, 122). Šitas stulbinamai vienpusiškas apibrėžtis gana greitai pats apibūdina kaip aspektines – „kalbos s t r u k t ū r o s (ret. mano – J. K.) bendrąjai teorijai sukurti reikalingas“ (Hjelmslev 1995: 123). Tai jau į šalį nuo šio straipsnio užmojo, bet įžvalgusis autorius (L. H.) vėl netikėtai nuo šio teiginio pasuka į straipsniui aktualų dalyką: „struktūra remiasi savais dėsniais ir kinta ne dėl tendencijų, būdingų kalbos bendruomenei, o dėl pačios sistemos kintančių polinkių“ (Hjelmslev 1995: 154). Dar svarbiau bendrinės kalbos J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 41 создателям переломов услышать: «структура языка склонна двигаться только в определённых направлениях» (Hjelmslev 1995: 154). Двигаясь иначе (или будучи направлена иначе!), она стремится к иному типу. Из всего этого — множество ясностей, раскрывающихся в самых разных аспектах. Следует добавить ещё одно важное наблюдение Ф. де Соссюра: в языкознании объект не определяет точку зрения, а, напротив, именно она создаёт объект (де Соссюр 1977: 46). А из тех наук, объект которых очевиден сам по себе, звучит предостережение: если предмет совершенно ясен, значит, он плохо исследован. Язык не является совершенно ясным предметом, поскольку он не исследован всесторонне и не имеет одного-единственного ключа. Одна сторона — язык лишь как средство — стала явно неверной и отвратительно навязчивой. Уже Тертуллиан знал: «Разные народы по-разному называют одного и того же человека. Одна душа — разные слова, один дух — разные звуки. У каждого народа свой язык, <...>» (Tertulianas 1988: 194). Пути языков народов различны: есть сходные, а есть и многие непохожие. И даже Л. Хельмслев, обернувшись, удивляет заявлением: «Всё — от характера народа до черт личности — относится к сфере языкознания» (Hjelmslev 1995: 160). А наш древний европеец Альгирдас Юлиус Греймас может поучить некоторых, чрезмерно увлёкшихся европейской идентичностью: «родина — это язык, это культура» (Greimas 1991: 93). Этому нет конца, но закончить необходимо. И тем, с чего начато, — Йонасом Яблонскисом. Продолжение его пути существует; он почти никогда не прерывался, хотя ему иногда мешали и его отрицали. Был придуман и новый способ — умалчивать о Й. Яблонскисе. Вот красноречивый пример: к знаменательной годовщине еженедельник Veidas, предназначенный широкой публике, опубликовал довольно пространную статью (тоже симптоматично, что не языковеда!), снабжённую шестью фотографиями и заканчивающуюся так: «Уроки и пример Й. Яблонскиса могли бы помочь нам и в наши дни, ведь глобализация несёт литовскому языку множество новых угроз» (Rudokas 2010: 55). Имя Й. Яблонскиса для журнала о религии, культуре и общественной жизни Naujasis židinys–Aidai — terra incognita, недостижимый Рубикон, пугало или aut nihil?.. Блуждания альтернативного языкознания — Лоретты Вайцкаускене и, главным образом, неязыковедов (Альгирдаса Патацкаса, Гуоды Азгуридене, Томаса Даугирдаса, Нерияса Шепетиса) — по пашням и окольным путям, с язвительными насмешками и нелепыми попытками выставить оппонентов глупцами. Для них литовская «яблонскиада» — ничто, потому что для них Й. Яблонскис — никто. Поэтому здесь мы обратимся ещё к одному не упомянутому ранее последователю Яблонскиса, который совершил величайшие свои труды в Америке, хотя защитил докторскую диссертацию в Лейпциге и многое — и в историческом языкознании, диалектологии, и в области нормирования и орфографии — сделал ещё на родине, Антанасу Салису (1902–1972). 42 KALBOS KULTŪRA | 86 В 1937 г. Naujojoje Romuvoje статью Kalba ir visuomenė начинает прямо по-яблонски: «Понятие языка определяется весьма разнообразно, смотря с какой точки зрения мы на него взглянем. Многие говорят: язык для человека — средство выражения мыслей, понятий, желаний. Иной еще подчеркивает: только средство, ничего больше. Следовательно, парадоксальным образом язык можно было бы поставить в один ряд, например, с зенитной пушкой. <...> Если смотреть на дело так, национальные языки, конечно, должны были бы уступить место международному жаргону <...>» (Salys 1979: 3). Но «это не сама ее сущность» — «Язык сам по себе не живет, не является организмом, а лишь его функцией» — «составляющая духа общества» (Salys 1979: 3). Языки различаются не столько фонетикой, сколько «углубляются в своей сущности, будучи связаны с душой народа», «язык — основной закон понятия народа», «языки национальны <...> всем своим внутренним мыслительным содержанием» (Salys 1979: 4). Год спустя в Tautos Mokykloje публикует подробную статью Gimtoji kalba ir mąstymas. В 1935 г. статью Gimtojoje kalboje Mokykla ir kalbos jausmas начинает, опираясь на Й. Яблонскиса: «В языке народ высказывает, что он собой представляет и чего стоит», и продолжает: «язык создает народ» (Salys 1979: 13). Как и Й. Яблонскис, он видит два разных мира: «Люди великих народов, вырастая в совершенно своей, исключительно национальной среде, получают в языке гораздо меньше чужих влияний, чем малые народы, рассеянные среди великих. У этих народов общие языки давно устоялись, все словоупотребление в большей степени традиционно, норма прочна, и каждый говорящий или пишущий легко отличает свое от чужого, правильное от недопустимого» (Salys 1979: 13). И П. Скарджюсу хотелось сказать так (о Й. Яблонскисе!): «А поскольку наш родной язык — не только обычное повседневное средство общения, но и выражение нашего национального самосознания и культурности, то он <...> и взялся за работу по культуре нашего общего письменного языка, <...>» (Skardžius 1940: 303–304). На эту тему никогда нельзя сказать всего, но на сей раз достаточно. ОБЩИЕ ВЫВОДЫ Йонаса Яблонскиса прежде всего следует видеть (и показывать обществу!) как целостную, интегральную личность, как современного ему человека эпохи весны народов, своего места — Восточной Европы, родины малых народов, и своего народа. Его многочисленную деятельность не следует плоско классифицировать, а нужно выстроить иерархически и выявить путеводные ориентиры его жизни и направления деятельности. На пути Й. Яблонскиса важнее всего основа, то есть жизнеспособность языка и народа, просвещение народа, независимость, а затем — язык J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 43 — путеводные ориентиры, то есть направление развития общего языка: национальная основа (язык людей), принцип чистоты словаря и синтаксиса, обоснованный и реализованный посредством многочисленных удачных (около 600 слов) новообразований и описания синтаксиса на основе чистых, наиболее аутентичных данных. Грамматические очерки выдержали испытание столетием. Оценки некоторых конкретных явлений — грамматики и словообразования — давались без необходимого всестороннего исследования; слишком полагались на строгую сквозную системность, не подтверждаемую языковыми данными, как показывают современные источники (LKŽ и др.). Долгая, постоянная, настойчивая практика многочисленных исправлений (Kalbos dalykai и т. п.) в основном верна, иногда исправляется им самим, редко оказывается необоснованной, но от нее не всегда отказываются. Эта практика могла и должна была быть плодотворнее, особенно в условиях свободной печати — прежде всего в университетские и гимназические десятилетия независимости; нередко, особенно в газетах, а также у некоторых писателей, к ней относятся невнимательно, даже враждебно, причем и сейчас. И случаи необоснованности с его стороны, и слепое согласие с ними, и необоснованные отвержения его взглядов требуют наиболее всесторонних конкретных исследований и наиболее обоснованных выводов. Тупое повторение вбитых в голову истин отталкивает и от Й. Яблонскиса, и от языка. Не каждому его примеру следует слепо следовать — прежде всего нужно ориентироваться на его принципы. Начавшаяся еще при его жизни яблонскиана отмечена и пятитомным собранием его сочинений (статей), и двухтомником с грамматиками, и двухтомной монографией, исследованиями, многочисленными статьями, но также, увы, довольно обильной, преимущественно назойливой, пустой и даже нигилистической полемикой. Й. Яблонскис исследован и описан лучше, чем понят и должным образом воспринят. Самое большое непонимание — это и теоретическое заблуждение! — попытка подогнать своеобразный путь нашего народа и языка под лекало великих западных языков. ŠALTINIAI DŽ1 1954 – Dabartinės lietuvių kalbos žodynas. Ats. red. J. Kruopas, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla. DŽ2 1972 – Dabartinės lietuvių kalbos žodynas. Ats. red. J. Kruopas, Vilnius: Mintis. DŽ3 1993 – Dabartinės lietuvių kalbos žodynas. Vyr. red. St. Keinys, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. DŽ4 2000 – Dabartinės lietuvių kalbos žodynas. Vyr. red. S. Keinys, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. LKV 1950 – Lietuvių kalbos vadovas. Sudarė Pr. Skardžius, St. Barzdukas, J. M. Laurinaitis. Lietuvių tremtinių bendruomenė. – Antroji dalis [žodynas]. LKŽ I1 1941 – Lietuvių kalbos žodynas 1. I leid. Red. J. Balčikonis, Vilnius. LKŽ I2 1968 – Lietuvių kalbos žodynas 1. II leid. Ats. red. J. Kruopas, Vilnius: Mintis. 44 KALBOS KULTŪRA | 86 LKŽ II₂ 1969 – Lietuvių kalbos žodynas 2. II leid. Ats. red. J. Kruopas, Vilnius: Mintis. LKŽ IV 1957 – Lietuvių kalbos žodynas 4. Ats. red. K. Ulvydas, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla. LKŽ V 1959 – Lietuvių kalbos žodynas 5. Ats. red. K. Ulvydas, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla. LKŽ IX 1973 – Lietuvių kalbos žodynas 9. Vyr. red. J. Kruopas, Vilnius: Mintis. LKŽ X 1976 – Lietuvių kalbos žodynas 10. Vyr. red. J. Kruopas, Vilnius: Mokslas. LKŽ XII 1981 – Lietuvių kalbos žodynas 12. Vyr. red. K. Ulvydas, Vilnius: Mokslas. LKŽ XIII 1984 – Lietuvių kalbos žodynas 13. Vyr. red. K. Ulvydas, Vilnius: Mokslas. TŽŽ 1936 – Tarptautinių žodžių žodynas. Sudarė K. Boruta, Pr. Čepėnas, A. Sirutytė-Čepėnienė, Kaunas: Sakalas. LITERATŪRA Aistis J. 1991: Milfordo gatvės elegijos, Vilnius: Lietuvos rašytojų sąjunga. Ambrazas S. 1993: Daiktavardžių darybos raida, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. Ambrazas S. 2000: Daiktavardžių darybos raida 2, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. Balčikonis J. 1919–1920: Jablonskis ir mūsų šių dienų kalba. – Rinktiniai raštai 2, 1982, Vilnius: Mokslas, 155–158. Balčikonis J. 1930: Jablonskio nuopelnai. – Rinktiniai raštai 2, 1982, Vilnius: Mokslas, 166–168. Balčikonis J. 1931: Kuo mums brangus Jablonskis. – Rinktiniai raštai 2, 1982, Vilnius: Mokslas, 169–172. Balčikonis J. 1932a: Prakalba. – Jablonskio raštai 1, Kaunas: Švietimo ministerija, VII–X. Balčikonis J. 1932b: Trumpas gyvenimo aprašymas. – Jablonskio raštai 1, Kaunas: Švietimo ministerija, XI–XXVIII. Basanavičius J. 1970: Rinktiniai raštai, Vilnius: Vaga. Būga K. 1913: Kalbų mokslas bei mūsų senovė. – Rinktiniai raštai 1, 1958, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla, 401–418. Būga K. 1922: Kalba ir senovė. – Rinktiniai raštai 2, 1959, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla, 7–328. Čiurlionis M. K. 1960: Apie muziką ir dailę, Vilnius: Valstybinė grožinės literatūros leidykla. Donskis L. 1993: Maironis lietuvių istoriografijos ir istoriosofijos paradigmų kontekste. – Kultūros barai 1, 68–71. J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 45 Girdenis A., Piročkinas A. 1977; 1978: Jonas Jablonskis – dialektologas. – Kalbotyra 28(1), 29–39; 29(1), 19–28. Greimas A. J. 1991: Iš arti ir iš toli, Vilnius: Vaga. Hjelmslev L. 1995: Kalba. Įvadas, Vilnius: Baltos lankos. JabL 1985: Jono Jablonskio laiškai, Vilnius: Mokslas. JablR I 1932: Jablonskio raštai 1. Red. J. Balčikonis, Kaunas: Švietimo ministerija. JablR III 1934: Jablonskio raštai 3. Red. J. Balčikonis, Kaunas: Švietimo ministerija. JablR IV 1935: Jablonskio raštai 4. Red. J. Balčikonis, Kaunas: Švietimo ministerija. JablRR I 1957: Jablonskis J. Rinktiniai raštai, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla. J. P. 1930: Darbų pagerbkime didįjį kalbininką! – Kalba I 2, 64–65. Jonikas P. 1930: Jablonskio kalbos tyrimo charakteristikos bruožas. – Kalba I 2, 63–64. Jonikas P. 1940: Į Jablonskį atsigręžus. – Gimtoji kalba 2, 17–19. Jonikas P. 1979: Antano Salio gyvenimo ir mokslinės veiklos pagrindiniai bruožai. – Salys A. Raštai 1, Bendrinė kalba, Roma, XIII–XX. Kalbotyra 1962, V tomas. Karaliūnas S. 1997: Kalba ir visuomenė (Psichosociologiniai ir komunikaciniai kalbos vartojimo bruožai), Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. Kavolis V. 1994: Žmogus istorijoje, Vilnius: Vaga. Klimavičius J. 1975: Visą gyvenimą. – Žvaigždutė 3. Klimavičius J. 1983: Kelionės aplink stalą. – Mintis ir ženklas, Vilnius: Mokslas, 9–50. Klimavičius J. 2008: Draugiškas, draugingas, draugus. – Kalbos kultūra 81, 133–140. LKG I 1965: Lietuvių kalbos gramatika 1, Vilnius: Mintis. LKEnc 1999: Lietuvių kalbos enciklopedija, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. LKEnc 2008: Lietuvių kalbos enciklopedija, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. LLEnc 2001: Lietuvių literatūros enciklopedija, Vilnius: Lietuvių literatūros ir tautosakos institutas. LTE IV 1978: Lietuviškoji tarybinė enciklopedija 4, Vilnius: Mokslas. Maironis 1987: Raštai 1, Vilnius: Vaga. Maironis 1988: Raštai 2, Poemos, Vilnius: Vaga. Maironis 1992: Raštai 3, kn. 2, Vilnius: Vaga. MuzEnc I 2000: Muzikos enciklopedija 1, Vilnius: Lietuvos muzikos akademija, Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. 46 KALBOS KULTŪRA | 86 Palionis J. 1957: J. Jablonskis ir jo lietuvių kalbos vadovėliai. – Jablonskis J. Rinktiniai raštai 1, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla, 7–56. Palionis J. 1959: J. Jablonskio kalbiniai taisymai. – Jablonskis J. Rinktiniai raštai 2, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla, 5–34. Palionis J. 2001: Jonas Jablonskis ir dabartinė bendrinė kalba. – Kalbos kultūra 74, 3–8. Piročkinas A. 1970: J. Jablonskio kalbos norminimo pagrindai ir principai. – Lietuvių kalbos sekcijos sąsiuvinis 5(18), 5–15. Piročkinas A. 1978: J. Jablonskis – bendrinės kalbos puoselėtojas, Vilnius: Mokslas. Piročkinas A. 2000: Jonas Jablonskis – naujų žodžių kūrėjas. – Gimtasis žodis 10, 2–6; 11, 14–16; 12, 7–12. Piročkinas A. 2010: Dėl kurių ne kurių samprotavimų apie Jono Jablonskio kalbinę veiklą. – Mokslo Lietuva 17 1, 10–11. Piročkinas A. 2010–2011: Erškėčiuotu keliu lydėjo kalbą į lietuvių mokyklą. – Mokslo Lietuva 2010 22, 6–7; 2011 1, 10–11; 2, 10–11. Piročkinas A. 2011–2012: Apie Joną Jablonskį kalbėti niekada ne vėlu. – Mokslo Lietuva 2011 22 4; 2012 1, 4; 31, 4. Rudokas J. 2010: Lietuvių rašomosios kalbos tėvas. – Veidas 52, 54–55. Sabaliauskas A. 1979: Lietuvių kalbos tyrinėjimo istorija iki 1940 m., Vilnius: Mokslas. Salys A. 1979: Raštai 1. Bendrinė kalba, Roma: Lietuvių katalikų mokslo akademija. Samulionis A. 1986: Balys Sruoga, Vilnius: Vaga. SinŽ 1980: Lyberis A. Sinonimų žodynas, Vilnius: Mokslas. Skardžius P. 1926: Bendri pastebėjimai. – Kalbos mažmenos. – Rinktiniai raštai 3, 1998, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 25–31. Skardžius P. 1927: Priesaga -auninkas. Kalbos mažmenos. – Rinktiniai raštai 3, 1998, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 46–49. Skardžius P. 1928: Dėl prof. J. Jablonskio „neklaidingumo“. – Rinktiniai raštai 5, 1999, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 578–579. Skardžius P. 1931: J. Jablonskis. – Rinktiniai raštai 4, 1998, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 323–331. Skardžius P. 1937: J. Jablonskis ir dabartinė lietuvių bendrinė kalba. – Rinktiniai raštai 2, 1997, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 245–267. Skardžius P. 1940: Jonas Jablonskis. – Rinktiniai raštai 2, 1997, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 301–306. Skardžius P. 1943: Lietuvių kalbos žodžių daryba, Vilnius. J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 47 Skardžius P. 1950: J. Jablonskis kalbininkas. – Rinktiniai raštai 2, 1997, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 368–380. Skardžius P. 1973: J. Jablonskio taisymai. – Rinktiniai raštai 2, 1997, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 546–562. Tertulianas 1988: Apie sielos liudijimą. – Katalikų kalendorius žinynas, Kaunas–Vilnius: Lietuvos Vyskupų Konferencijos leidinys, 190–194. TLE II 1986: Tarybų Lietuvos enciklopedija 2, Vilnius: Vyriausioji enciklopedijų redakcija. Ulvy das K. 1961: J. Jablonskis – lietuvių literatūrinės kalbos ugdytojas. – Lietuvių kalbotyros klausimai 4, 5–18. Ulvy das K. 1982: Dėl J. Jablonskio požiūrių į kalbą. – Kalbos kultūra 42, 3–16. Vaicekauskienė L. 2013. – Gimtoji kalba 8, 24–28. Vidžiūnas A. 2000: Jonas Jablonskis – visuomenės žmogus. – Gimtoji kalba 12, 1–3. VLE III 2003: Visuotinė lietuvių enciklopedija 3, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. VLE VIII 2005: Visuotinė lietuvių enciklopedija 8, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. VLE IX 2006: Visuotinė lietuvių enciklopedija 9, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. Zinkevičius Z. 1978: Lietuvių kalbos dialektologija, Vilnius: Mokslas. Zinkevičius Z. 1992: Lietuvių kalbos istorija 5. Bendrinės kalbos iškilimas, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. Zinkevičius Z. 2013: Lietuva. Praeities didybė ir sunykimas, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos centras. KPP 2003: Культура русской речи. Энциклопедический словарь-справочник, Москва: Наука. Соссюр де Ф. 1977: Труды по языкознанию, Москва: Прогресс. Холодович А. А. 1977: Фердинанд де Соссюр. – Соссюр де Ф. Труды по языкознанию, Москва: Прогресс, 650–671. Gauta 2013 11 04 Priimta 2013 12 20 48 KALBOS KULTŪRA | 86 JONAS JABLONSKIS AND THE LANGUAGE OF THE NATION Summary Jonas Jablonskis should first be seen as a solid integral personality and a modern man of his time, known as the Spring of Nations, his place, Eastern Europe, known as the homeland of the small nations, and his nation. Instead of being classified flatwise, his abundant activities should be organised in a hierarchical order by highlighting the landmarks of his life and the milestones of his activities. The road of Jablonskis primarily relied on the very foundations, i.e. the existence of the language and the nation, national education, independence, followed by the landmarks of language, i.e. the standard language as the national foundation (people’s language), a well-founded principle of dictionary and syntax purity implemented by the fruitful formation of new words and the description of syntax based on pure authentic data. An outline of grammar withstood the trials of the century. The evaluations of certain specific aspects – grammar and word-formation – are lacking a thorough study; a simple and strict systemization which is not testified by language data, as contemporary sources show (Dictionary of Lithuanian, etc.), was unduly relied upon. A long, continuous and persistent practice of numerous corrections (Gimtoji kalba – Language Matters, etc.) is to the most part correct; self-corrections are occasional; in some cases, they are ill-founded but not always refused. Though it could and should have been more fruitful, in particular in the free press, mostly during the decades of independence of universities and gymnasiums, it was often approached without due attention, even with bitter hostility, in particular by the press and even by certain writers, which, by the way, is still apparent today. Occasional invalidities and their blind acceptance as well as unreasonable rejections require the most thorough targeted studies and the most valid conclusions. Blunt repetitions of long-established matters push away from both Jablonskis and the language. Not every step he had taken should be blindly followed – landmarks should first be observed. The road of the jablonskiana which had begun during his lifetime was marked by 5 volumes of his writings (articles), 2 volumes of grammars as well as a 2-volume monograph, studies, numerous articles and rather rich, though mostly insistent, empty, even nihilistic, polemic. Jablonskis has been better studied and described than fully understood and duly acknowledged. The greatest theoretical misunderstanding is the attempt to address our peculiar road of the nation and the language according the pattern of the great Western languages. KEYWORDS: Jablonskis, jablonskiana, language, nation, language of the nation, national function of the language. JONAS KLIMAVIČIUS Erfurto g. 56-14, LT-10308 Vilnius J. KLIMAVIČIUS. Jonas Jablonskis ir tautos kalba 49