Kuršių Neringos žvejų lietuvių tarmė ir lietuvių kalbos įtaka šių žvejų latvių kalbai

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, II LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA ЛИТОВСКИЙ ДИАЛЕКТ РЫБАКОВ КУРШСКОЙ КОСЫ и влияние литовского языка на латышский язык этих рыбаков K. MORKŪNAS ir A. SABALIAUSKAS Вводные замечания Название Неринги упоминается в исторических документах уже в XIII в. В документах встречаются различные формы этого названия: Neria, Nerei, Nergia, Nerya, Nerie, Nerye, Nerge, Nerga и др.1 К этим словам обычно добавляется также эпитет Curoniensis. Например, Пётр из Дусбурга (умер около 1330 г.) в третьей части своей «Chronicon Terrae Prussiae» пишет: «Anno Dn. MCCLXXXIII octingenti viri de Lethowia equites tempore hyemali per Neriam Curoniensem intraverunt Sambiensem terram et duo territoria ejus scilicet Abendam et Pubetam per incendium et rapinam vexaverunt, occidentes CL. homines cristianos, et nullo eis resistente omnes salvi redierunt»2. Там же имеется отдельная глава «De edificacione castri novi in terra Sambia supra litus maris salsi in Neria Curoniensi»3. В другом месте упомянутой хроники Дусбурга говорится: «Anno domini MCCCVI1 in die beati Georgii Mansto et Sudargus et alii nobiles de Samethia cum V milibus equitum circa castrum novum in Neria Curoniensi intraverunt terram Sambie et territoria Powundie et Rudowie incendio vastaverunt»4. О происхождении этого географического названия трудно сказать что-либо определённое. Существуют различные объяснения. Ф. Клюге полагает, что Nehrung — это преобразованная форма нижненемецкого Niederung «низменность». С этим мнением согласился и Х. Пауль (Deutsches Wörterbuch, 4. Aufl, (1935), 375)6. Г. Х. Ф. Незельман (Thes. ling. Pr., 111) связывал этот топоним с литовским nerti7. Другие утверждали, что он происходит от древ- 1 Ср. R. Ekblom, Uppsala Universitets Årsskrift, 13, 138, Uppsala - Leipzig (1948); H. Frischbier, Preussisches Wörterbuch, 2, 93-4, Berlin, 1883. 2 Ср. Scriptores Rerum Prussicarum, herausgegeben von Th. Hirsch, M. Töppen, E. Strehlke, 1, 144, Leipzig, 1861. 3 Ср. там же, 144. 4 Ср. там же, 174-5. 5 Ср. F. Kluge, Etymologisches Wörterbuch der deutschen Sprache, 347, Berlin-Leipzig, 1924. 6 Ср. R. Ekblom, там же, 133. 7 Ср. там же, 141-2. 131 прусского слова *neria, однако это слово не засвидетельствовано ни в одном памятнике древнепрусского языка. Предпринимались попытки связать название Неринги и с упоминаемыми Геродотом neurais8. В последнее время Р. Экблом доказывал, что этот топоним имеет скандинавское происхождение9. Эпитет Curoniensis, вероятно, возник из-за соседства Неринги с Куршем (Curonia), которому до 1328 г. принадлежала и Клайпеда10. Первые следы пребывания человека на Куршской косе относятся к глубокой древности. Самая древняя археологическая находка — обработанные человеком рога северного оленя, найденные неподалеку от Расите; по мнению специалистов, они пролежали в земле около 10 000 лет. На Куршской косе найдено довольно много находок позднего каменного века, свидетельствующих о сравнительно высоком уровне культуры тогдашних жителей11. Разумеется, эти следы пребывания людей, вероятнее всего, не имеют ничего общего с более поздними жителями Куршской косы исторического периода. Основное занятие жителей Куршской косы — рыболовство. Это определялось природными условиями: с одной стороны полуостров омывает Балтийское море, с другой — Куршский залив, а пахотных земель почти нет. В старину рыбаки Неринги, по-видимому, ловили рыбу главным образом в заливе; на его берегах возникли и рыбацкие деревни, которые довольно рано упоминаются в документах. Например, Расите упоминается в 1372 г., Нида — в 1437 г12. Об основании Ниды и других поселений А. Беценбергер слышал такое предание. В Клайпеде поймали трех разбойников, первого из которых звали Шварцером, второго — Прейлером, третьего — Нидером. Вместо того чтобы убить их, разбойников отпустили в море на плотах. Волны принесли эти плоты к дюнам Куршской косы, и здесь Шварцер основал Юодкранте (нем. Schwarzort), Прейлер — Прейлу, а Нидер — Ниду13. Как справедливо заметил П. Шмит14, историческая основа у этого предания лишь та, что значительная часть жителей дюн происходила из разных беглецов и рыбаков, которых выбросило на берег во время бури. В действительности предки старых жителей Куршской косы переселялись сюда в разное время и из разных краев. Возможно, большинство из них прибыло из Латвии. П. Эйнхорн в 1649 г. в своей «Historia lettica» пишет, что латыши, владеющие также немецким языком, живут вдоль всего морского побережья вплоть до Данцига. Они сами уже не знают, откуда и когда прибыли их предки15. Из-за тяжелой барщины и длительной военной службы и в более поздние времена немало латышей бежало на Нерингу. Жители дюн говорили, что позднейшие поселенцы переселились сюда из «финляндии». Однако это название они, несомненно, путают с «ливляндией». Что они от- 8 Ср. P. Šmits, Kuršu kāpu folklora, 4, Rīga, 1933; ср. также A. Bezzenberger, Die Kurische Nehrung und ihre Bewohner, 22 (182), Stuttgart, 1889. 9 Ср. R. Ekblom, там же, 133-160. 10 Ср. J. Endzelīns, Par kurseniekiem un viņu valodu, 6 (оттиск из «Burt nieks» 1931, 1102-8). 11 Ср. P. Kulikauskas, Iš lietuvių kultūros istorijos, 2, 73-4, Vilnius (1959). 12 Ср. A. Bezzenberger, Über die Sprache der preussischen Letten, 137, Göttingen, 1888. 13 Ср. A. Bezzenberger, Die Kurische Nehrung und ihre Bewohner, 24 (184). 14 Ср. P. Šmits, там же, 10. 15 Ср. J. Endzelīns, там же, 6. 132 О том, что они переселились не откуда-нибудь, а из Латвии, свидетельствуют и их фамилии16. Отдельные семьи прибыли в Нерингу из Австрии (семья Ромакаров = нем. Rademacher), из глубины России (семьи Петровичей, Безоруков)16. Разумеется, немало жителей переселилось и из разных, более близких мест Литвы. Переселившиеся из Латвии рыбаки сохранили свой язык. По-латышски выучились и дома говорили на этом языке также большинство рыбаков, прибывших из других мест. Однако местные жители Куршской косы не считают себя латышами; даже слова, обозначающие понятия «латыш» и «латышский язык», они заимствовали из немецкого языка (letis, letisku). Все они считают себя куршениками, говорящими на kursisku. Характерная черта этих жителей — практически полное отсутствие фольклора. Трудно найти человека, который сумел бы рассказать сказку или произнести несколько строф песни, не говоря уже о том, чтобы её спеть. Это странное явление пытались объяснять по-разному. А. Беценбергер считает, что главные виновники здесь — скудная природа и бедная жизнь самих рыбаков. По мнению П. Шмита, это произошло из-за изолированности куршеников. П. Митман объясняет, что могли повлиять различные религиозные, сектантские убеждения, запрещающие петь песни или рассказывать сказки, поскольку подобные вещи считаются грехом. Однако, вероятнее всего, виноваты здесь все три фактора17. Старые куршеники сохранили свой язык лишь в той части Куршской косы, которая в своё время принадлежала буржуазной Литве, поскольку здесь влияние немецкого языка было несколько слабее. Другая часть, всё время находившаяся под немецкой властью, полностью онемечилась. Правда, ещё А. Беценбергер писал, что в конце XIX века некоторые говорили по-латышски и в Шаркаве, и в Пилкупе. В Рашите А. Беценбергер слышал, что там есть люди старшего поколения, понимающие латышский, однако сам он таких не встречал18. Рыбаки Куршской косы постоянно активно общались с соседними литовцами: продавали им рыбу, покупали у них сельскохозяйственные продукты. Литовцы с другого берега Куршского залива постоянно переселялись сюда также через браки. Активное общение с литовцами побуждало и рыбаков, прибывших из Латвии, овладевать литовским языком. Кроме того, литовский язык вплоть до начала Первой мировой войны употреблялся и в церквях Куршской косы. Часто жители Неринги знали сразу три языка — латышский, литовский и немецкий. Паулюс Меготас, помогавший Абелю Вилию перевести на старопрусский язык «Энхиридион» Лютера, пишет, что также знал куршский (= латышский, К. М., А. С.) и литовский языки19 («…In deme ich mich nebenst meinem Tolkenambt Zum offtern in Visitationibus, Preuscher Littauscher und Churischer sprache, wie auch in Vertirung des Preuschenn Catechismi nach vermogen gebrauchen lassen…»)20. Кр. Г. Милькус в своей грамматике литовского языка указывает: «У куршей на Куршской косе куршский, или латышский, язык является lingva domestica 16 Ср. J. Plāķis, Kursenieku valoda, 3, Rīgā, 1927. 17 Ср. P. Šmits, Kuršu kāpu folklora, 9. 18 Ср. A. Bezzenberger, Über die Sprache der preussischen Letten, 1. 19 Ср. G. Gerullis, Filologu biedrības raksti, 8, 51, Rīgā (1928). 20 Ср. там же, 52–3. 133 в употреблении; кроме того, они также понимают и говорят по-литовски, как и другие рыбаки; богослужение для них также проводится на литовском языке»21. В Куршской косе, в деревне Карвайчяй, родился Людвикас Реза, о котором А. Беценбергер сказал: «единственный ребёнок Куршской косы… добившийся известности»22. Латышский язык рыбаков Куршской косы довольно хорошо изучен. Некоторые сведения об этом языке приводит уже Повилас Руйгис в своей грамматике литовского языка. Он пишет: «У куров следует отметить, что их говор представляет собой смесь языка курляндцев (потомками которых они себя объявляют) и языка рыбаков; хотя они употребляют также по отдельности говоры обеих сторон и имеют собственные провинциальные слова и выражения. Например, Meise у них означает хлеб, Ko tu gribba — что ты делаешь? Duodma — дай мне, Naude — деньги, Manne myl Kungsin — мой милый господин, Meitine — девушка, Wessele pargājis — добро пожаловать, Karautis — ложка, Ką klaujas — что ты делаешь? Tellis — вол. Прежде всего они отличаются более ласковыми выражениями и вежливыми оборотами речи»23. Почти 300 слов этого края находим в словаре П. С. Палласа «Linguarum totius orbis vocabularia comparativa», изданном в Петербурге в 1786–1789 гг.24. Об этом языке писал также М. И. А. Фиолкель25, однако его работа изобилует всевозможными ошибками26. Опубликована работа И. П. Беккера о говоре рыбаков Пярвалки27. Латышский язык рыбаков Куршской косы изучали и такие известные балтисты, как А. Беценбергер, Я. Плякис, Я. Эндзелин28. Литовский язык этих рыбаков до сих пор, можно сказать, никто не изучал. Поэтому Институт литовского языка и литературы в июне 1957 года организовал экспедицию в эти места, направив авторов настоящей статьи для описания литовского языка упомянутых рыбаков в соответствии с программой сбора материалов для Атласа литовского языка. В экспедиции также участвовали сотрудницы Института языка и литературы Академии наук Латвии — кандидаты филологических наук Э. Шмите и М. Граудиня, целью которых было более широко исследовать латышский язык этих жителей. 21 Ср. Хр. Г. Мильке, «Начальные основы грамматики литовского языка», с. 165, Кёнигсберг, 1800. 22 Ср. А. Беззенбергер, «Куршская коса и её жители», с. 58 (212). О происхождении Л. Резы см. также: К. Форштройтер, Zeitschrift für slavische Philologie, 14, 25–8, Лейпциг (1937); П. Шмитс, Kursu kāpu folklora, 6. 23 Ср. П. Ф. Руиг, «Начальные основы литовской грамматики», с. 132, Кёнигсберг, 1747. 24 О неточности приводимых здесь слов см. А. Беззенбергер, «О языке прусских латышей», с. 2. 25 Ср. М. И. А. Фёлькель, «Остатки латышского языка на Куршской косе», Гейдельберг, 1879. 26 Ср. А. Беззенбергер, там же, с. 2–3. 27 Ср. И. П. Беккер, «Язык куршских рыбаков в Пярвельке на Куршской косе», BB, 28, 257–81, Гёттинген (1904). 28 См. предыдущие примечания. А. Беценбергер писал о латышах Куршской косы также в журнале «Aust­rums», XII, 21–5 (1896). 134 Больше всего пожилых жителей, владеющих и латышским, и литовским языками, было обнаружено в Ниде, где участники экспедиции задержались дольше всего; по нескольку человек нашли в Прейле и Первалке, а несколько — в Юодкранте. До Второй мировой войны их было гораздо больше, но при отступлении немцы насильно эвакуировали жителей этого края, и лишь некоторым из них впоследствии удалось вернуться на родину. Больше всего диалектного материала записано от жителей Ниды: Йонаса Пинкиса, Микеля Пугеля, Довидаса Пинкиса, Йонаса Сакутиса; Юодкранте: Мартинаса Шилбакаса, Микеля Пичюса; Первалки: Микеля Бастикиса, Микаса Бастикиса, Фрица Плейкиса; Прейлы: Мартинаса Какиса, Марии Якайтене и других. Все опрошенные — представители старшего поколения, преимущественно в возрасте 70–85 лет. Заметных диалектных различий между жителями отдельных мест Куршской косы обнаружить не удалось. Чаще всего различается лишь та или иная мелочь в лексике, а также степень владения языком и влияния литературного языка. Фонетика I. Ударение и интонация В литовском говоре рыбаков Куршской косы наблюдается повсеместный перенос ударения. Здесь ударение переносится с краткого и долгого окончания на долгую и краткую основу. С краткого окончания на основу (долгую и краткую) ударение переносится всегда, а в долгом окончании иногда сохраняется, например, довольно часто в наречиях: mažai, skersai, daugáũs~daugiaũs, arčáũs~arčiau, в форме третьего лица будущего времени глаголов: statý~statỹs, pataisý~pataisỹs, padarý~padarỹs и в некоторых других случаях. В отдельных словах ударение иногда сохраняется на окончании, а иногда падает на основу, например: arklìs ir árklis~arklỹs, kapaĩ ir kàpai, kviečiaĩ ir kviečiaĩ~kviečiai. Такое варьирование ударения можно наблюдать и в речи одного и того же носителя говора. В отличие от других литовских говоров с переносом ударения29, описываемый говор рыбаков переносит ударение даже с долгого окончания с падающей интонацией. Однако и в этом случае встречаются слова, которые один и тот же человек произносит с двумя вариантами ударения, например: vaikams ir vaikaĩms, kálnams ir kañlams. Как и в литовских говорах приграничных районов Латвии, на Куршской косе в многосложных словах ударение часто переносится с середины слова на его начало. Такие случаи переноса ударения, несомненно, следует объяснять влиянием латышского языка. После переноса ударения следов старого ударения не остается: весь голосовой нажим сосредоточивается на вновь ударном слоге. Интонация перенесенного ударения обычно зависит от того, на какую основу оно переносится. При переносе ударения на основу с кратким гласным интонация всегда краткая: drùška~druskà, su žėme~su žeme, pàti~pati, mažì~maži, vìsi~visi, kèturi~keturi, sèpti·ni (ir septì·ni)~septyni, èsu~esù, mètus~metùs, ràgu~ragù, vìsu~visų, svèčiai~svečiai, būvau~buvau, sèsuo~sesuõ, šùlinì~šulinỹs, dėbėsai~debesiai «дебесыс», dàktarai~daktarai. 29 Ср. Словарь орфографии литовского языка, 113, 115, 120, Каунас, 1948. 135 При оттягивании ударения с окончания на начальный слог с твердым приступом ударный слог обычно имеет акутовую интонацию, а при оттягивании на корень с циркумфлексной интонацией — циркумфлексную, например: á rklis~arklys, árklams~arkliams, žmóna~žmonà, lýtus~lytùs «дождь», sūnaus~sūnaũs; banga~bangà, barzda~barzdà, ranka~rankà, perkū~perkų, diena~dienà, tvorà~tvorà, vaikai~vaikaĩ, ungurìu~ungurių, ungurìams~unguriams, dienoms~dienóms, kambariai~kambariaĩ, eiguliai~eiguliaĩ. В говоре отчетливо различаются краткая, акутовая и циркумфлексная интонации. Краткая интонация не отличается от соответствующей интонации литературного языка (л. я.). Ее обычно имеют краткие ударные гласные, например: visas, miškas, būtas «дом», kèpt, užnėšt, kàst, mànà~māno, tàvà~tàvo, senèsnis, mažèsnis, nepàkelą~nepàkelia. Краткая интонация иногда встречается также вместо циркумфлексной интонации л. я., например: vàlandas~valandas, žèmę~žemę, kèpę~kėpę, tèvelis~tėvelis. Акутовая интонация бывает на долгих ударных гласных и на первом компоненте дифтонгов: bėga, vyrai~vỹrai, šonai, kótas, būsiu~būsiu, saulė~saulė, gaunu, áudra, paléidau, sámtis, kàm. Эта интонация встречается также вместо краткой интонации л. я. на первых компонентах смешанных дифтонгов i, u+l, m, n, r и дифтонга ui: mìltai~miltai, dirba~dirba, bùlvės~bulvės, pūika~puika «puikì». Акутовую интонацию могут иметь также и вновь образовавшиеся смешанные дифтонги, например: gèrs~gėras, nám s~namas, tūr~turi. Циркумфлексную интонацию имеют долгие ударные гласные (gẽ:ras~gėras, kã:ras~kàras, ì:st~įsti, sù:st~siūsti) и дифтонги. В дифтонгах циркумфлексная интонация, по-видимому, слышна преимущественно на обоих компонентах, например: náujas, sáusas, vàikas, lãivà~laivą, dãngų~dangų, banga~bangà, pìrkti, gĩntaras, sùn kai~sunkiai, kùr. Однако такая реализация этой интонации заметна не у всех одинаково отчетливо (и даже у одного и того же человека не всегда); в других примерах она обозначается на втором компоненте. II. Фонетическая система и соответствия отдельных звуков По своей звуковой системе описываемый говор мало чем отличается от литовского литературного языка. Здесь рассматриваются лишь наиболее характерные особенности звуковой системы говора. Гласные и дифтонги. Краткие гласные i, u в говоре куршских рыбаков Куршской косы произносятся менее напряженно, чем у капсу, например: visas~visas, visi~visì, mūša~mūšà, guli~gulì³⁰. Гласные ė, o литературного языка, за исключением абсолютного окончания, в основном сохраняются без изменений: tėvas, bėga, tėvelis~tėvelis, dà:vèm, brólis, sodìt~sodìti «сажать», nežinom. В абсолютном первичном окончании эти гласные безударны (ударными почти не встречаются, поскольку ударение обычно оттягивается с окончания) и соответственно перешли в ę (или e) и a, например: žẽmę (произносится также žẽme)~žẽmę, dalgė ~ dalgė, vìrę (или vìre)~virė, būva~būvo, dárba~dárbo, turėja~turėjo. Так называемые носовые гласные в корне обычно произносятся так же, как в литературном языке, например: kà:sti~kąsti, žã:sis~žąsis, šã:la~šąla, paspė:st~pa- 30В примерах менее напряженные гласные i, u говора не обозначаются специальными знаками, то есть пишутся i, u. 136 spėsti, skėst~skęsti, lišt~lišti, grįšta~grįžta, pasiūst~pasiūsti, skūsties~skųsties «жаловаться». В окончании a, e иногда переходят в u, i, например: lenčiu~lenčia, an- taru~antára «второй», būvis~buvęs, mātis~mātės, pasėnis~pasėnęs. Только очень редко эти гласные произносятся по-жемайтски³¹, например kan «что», ąžuoline «дубовая». Литовские дифтонги ie, uo в говоре обычно сохраняются без изменений, например: miėstas, lietuviškai, kiek, duona, anúos. Однако встречаются отдельные слова, в которых дифтонги ie, uo, как и в некоторых жемайтских говорах, произносятся как монофтонги, например: mī'li, pri'plauka, pri's, nū, šō «милые», «пристань», «до», «от», «собака». Литовские дифтонги ai, ei в корне слова и в окончании сохраняются без изменений. Лишь в очень редких случаях они, как и в Жемайтии, превращаются в монофтонги, например: vakā'lis, vakā'li «ребёночек», «ребёночек!» Ударные краткие гласные в литовском языке в рассматриваемом говоре краткие: vīzas, mūša; только в смешанных дифтонгах (i, u+l, m, n, r) и дифтонге ui ударные i, u удлиняются и произносятся полудолгими, хотя и не так отчетливо, как в восточноаукштайтских говорах, например: mīltai~miltai, būlvę~būlvė, pūika~pūika «пуика» (в примерах полудолгота не обозначается отдельным знаком; на неё указывает знак нисходящего ударения). Долгие гласные в середине слова — как ударные, так и безударные — в говоре остаются долгими: vī'ras~vyras, gi'vē'na~gyvena, dū'mai~dūmai, rū'kēnt~rūkenti «курить», i'lī'st~lišti, ka'snēlī~kasnėli. В абсолютном окончании долгие безударные (ударные встречаются очень редко) гласные всегда произносятся кратко, например: ī'darba~į darbą, nā'kti~naktį, trīju šimtu~trijų šimtų, bū'tu~būtų, vī'ru~vyrų. В закрытом окончании долгие безударные гласные также преимущественно произносятся кратко, однако бывают случаи, когда они сохраняются долгими, например: ārklis и ārkli's~arklys. Старые краткие гласные, а также реже — долгие, подвергшиеся сокращению, в абсолютном окончании часто выпадают, например: āug~auga, reik~reikia, lē'k~lėkia, baūb~baūbia, grū'n~grūna, i'lēnd «влезает», praaūšt~praaūšta, sudaušt~sudaužta «разбитая», ēinam~einame, ēisim~eisime, ēinat~eináte, ēikit~eikite, bū'sit~būsite, tūr~tūri, pernāk't~per naktį, lōp~lōpo, nevalōt~nevaliotų «не смогли бы» (наряду с более часто употребляемой формой 3-го лица сослагательного наклонения žinotu~žinotų). Из закрытого окончания чаще всего выпадает a (в именах на -as > -s), например: kātins~kātinas, ōrs~ōras, bernūks~berniūkas, sēns~sēnas, jāuns~jāunas, žēnts~žentas, mē'ts~mėtas, šālts~šaltas, pardūots~pardūotas. Однако иногда те же слова произносятся и с полным окончанием. Гласный a в окончании обычно сохраняется, если после его выпадения образовалось бы труднопроизносимое сочетание согласных. Но иногда и в этом случае a опускается, поэтому в говоре встречаются формы, похожие на употребляемые в северных говорах восточной Литвы³², например, smākars «подбородок». Гласный u в окончании (абсолютном и закрытом) всегда сохраняется. Из других особенностей вокализма можно упомянуть ещё некоторые случаи: а) контракция: nēšu~nešu < neesú, nebē'tu~nebūtų < nebeeitu, nebē't~ne-bēt < nebeeīt «не ходит», nebāt'menu~nebātmenu < nebeatmenu; 31 О судьбе древних носовых гласных в жемайтских говорах см.: Lietuvių kalbos rašybos žodynas, 112; P. Jonikas, Pagramančio tarmė, §§ 22, 25, 27, 28, 33, 40, Kaunas, 1939. 32 Ср. Lietuvių kalbos rašybos žodynas, 121. 137 b) синкопы: nebleidą~nebleido<nebeleido, nebgaleja~nebgalejo<nebegalėjo, nebmokėja~nebmokėjo<nebemokėjo, pastaise~pastaisė<pasitaise, gelžų~gelžių<geležių; c) анаптиксы: rìbulis наряду с rùbelis (вероятно, германизм) и rùblis, dėsera «dėsra», aṅtaras «antras». Согласные. Сочетания *dj, *tj перед древним кратким a и ai в описываемом говоре обычно произносятся как d, t, например: neleida~neleidžia, žodei~žodžiai, medei~medžiai, vōkietei~vokiečiai, trēteis~trečiais, mēdegos~medžiagos. Однако и в этом случае иногда можно услышать аффрикаты, например: brēdžai~brėdžiai наряду с brēdei, vōkiečai~vokiečiai. Во всех остальных случаях (перед литовскими ią, iau, io, iu, ių, ię, а также ia<*ijā) аффрикаты всегда произносятся: valdžia~valdžia, valdžia, žōdžā~žodžio, džāukšmas~džiaugsmas, džū́t~džiūti, blčų~bličių, kviečų~kviečių, bū́čau~būčiau. Только в формах настоящего времени глаголов аффрикаты здесь, как и в некоторых приморских жемайтских говорах, иногда отсутствуют, например: parōdāu «parodžiau». После мягких p, b в середине слова произносится j, например: papjautas, nusipjaut, bjaūrus~biaurus, а в окончании после этих согласных j не слышно (verpa~verpia). После других мягких губных согласных j не произносится. Как и в других литовских говорах, j произносится в начале слова перед ie, например, ieškot. После выпадения конечного краткого a, оказавшись в абсолютном конце слова, j также выпадает, например: važiuo~važiuoja, žvejo~žvejoja, žaibuo~žaibuoja. В говоре есть только мягкий l, например: liga~liga, smēlis, šluota, lāngus, kaulus, sulōpīta~sulopyta, alaus, plūta~pluta, alksnīne~alksnynė, elkūone~elkūonė «alkūnė», su gālva, pāmaldose~pamaldosė. Такое произношение согласного l в описываемом говоре следует объяснять исключительно влиянием немецкого языка. Влиянием немецкого языка следует объяснять также переход согласного s перед p и t в š, например: špiritas~spiritas, študentai~studentai, štālīnas~Stalinas. Такое изменение s > š встречается и в некоторых других литовских говорах³³, а также в латышском говоре рыбаков Куршской косы³⁴. Из других особенностей консонантизма говора следует отметить: a) ассимиляцию согласных: išiskāst~išsikąsti, išsidī.rpt~išsidirbti, isigēręs~išsigėręs, užstōtum~užstotum, užšōve~užšovė, abegōjom~apbėgiojom, ataiše~attaisė, adūot~atduoti, ādrēkis~atdrėkis «оттепель»; b) вставку согласного: drū́ktas~drūktas «крепкий», žāltī:s (žāltis)~žalktys «уж», smilktīne~Smiltynė «Смилтыне», strōve~strovė «течение». Морфология Некоторые суффиксы существительных: 1. -ujis. Засвидетельствовано только прилагательное paskūjis «последний», имеющее, как и определённые прилагательные, выделительное значение, например: paskūjis nāmas, paskūji kārta~в последний раз. 33 Ср. J. Gerullis и Chr. Stang’as, Lietuvių žvejų tarmė Prūsuose, 23, Kaunas, 1933. 34 Ср. J. Plākis, Kursenieku valoda, 19. 138 2. -ikė (-ikė)~ -ikė. Слова с этим суффиксом имеют уменьшительное значение: saulikė~saulikė, žuvikė~žuvikė, duonikė~duonikė. 3. -ukas (-iukas). Этот суффикс употребляется довольно часто; он имеет уменьшительное, иногда ласкательное значение: gaidūkas, vyrūkas~vyrukas, medūkas «деревце», kiemūks~kiemukas, bernūks~berniukas, daržūkas~daržiukas, paršūkas~paršiūkas, ožolūks «дубочек», kablūks~kabliukas. 4. -u’klis~ūkliš. Засвидетельствовано только girtū’klis~girtūkliš «пьяница». 5. -alis. Засвидетельствовано только vakā’lis «ребёночек». 6. -elis, -ė. С этим суффиксом (как и с -ukas) очень часто образуются уменьшительные и ласкательные существительные, например: kalnelis~kalnėlis, tėvelis~tėvėlis, miestėlis~miestėlis, plotėlis~plotėlis, žvejėlis~žvejėlis, kurbėle~kurbėlė «корзиночка». 7. -ėlė~ėlė: musėlė~musėlė «муха». 8. -ulis: skendūlis «утопленник». 9. -uolis: gi’zuolis наряду с gi’zulis «скотина». 10. -ininkas, -ė. Этот суффикс в диалекте очень продуктивен. Образованные с его помощью существительные обозначают: a) человека по профессии или роду занятий: karčiamininkas~karčiamininkas «человек, который держит корчму или работает в ней», darbininkas, paišininkas «художник», moky’klininkas~mokyklininkas «учитель», kolū’kininkas~kolūkininkas «человек, работавший в колхозе»; b) человека по происхождению, месту жительства или национальности: nīdininkas «житель Ниды или выходец из Ниды», preilininkė~preilininkė «жительница Прейлы», pėrvalkininkas «житель Первалки», kōpininkas «житель дюн», kūršininkas~kūršininkas «курш», lietuvi’ninkas~lietuvi’ninkas «литовец», lietuvi’ninkė~lietuvi’ninkė «литовка». Примечание. В словах, имеющих основное ударение на корне, иногда слышится также побочное ударение на суффиксе, например: nīdi,ninkas, preili,ninkas. 11. -aitis. Образованные с этим суффиксом существительные имеют уменьшительное значение: tinklāitis~tinklāitis. 12. -utė~-utė. Этот суффикс используется для образования существительных женского рода с уменьшительным значением, например: mergūtė~mergūtė. Число. Помимо единственного и множественного числа в говоре употребляются также формы двойственного числа. Pro? Формы двойственного числа. Чаще всего встречаются формы именительного и винительного падежей мужского рода двойственного числа, например: dù gėru mētēru~dù gerù mētēru (metru), dù lēnku būva~dù lēnku būvo, māna dù pūzbroliu palīka~māno dù pūsbroliu palīko, dù girininku būva~dù girininku būvo, dù šīmtu gaūs~dù šīmtu gaūs, tūri dù vaiku~tūri dù vaiku, būvaù dù sīki~būvaù dù sīki, gāl jis dù kambaru īmtu~gāl jis dù kambariu īmtu? В подобных случаях (особенно с du, обозначающим парные предметы) формы двойственного числа употребляются довольно часто, хотя иногда используются и формы множественного числа, например: dù paūkščai paliēka~dù paūkščiai paliēka. Падежи и окончания некоторых падежей. В описываемом говоре внутренний местный падеж (инессив) чаще всего выражается предлогом į с винительным падежом, например: žvejō į jūrą~žvejoja į jūrą «рыбачит в море», būvaù į kaūną~buvau į Kauną «был в Каунасе», gi’vėna į nīdą~gyvena į Nidą 139 «живет в Ниде». Такая предложная конструкция здесь, как и в говорах литовцев Клайпедского края и Восточной Пруссии⁵⁵, несомненно, возникла под влиянием немецкого языка. В говоре рыбаков Неринги значительно реже можно услышать также формы инессива, например: jū'roj~jūroje, pabajgoj~pabaigoje, mėtuose. Внутренний местный падеж направления (иллятив) в говоре не употребляется. Встречаются, как и в некоторых жмудских говорах (и, вероятно, заимствованные оттуда)³⁶, лишь отдельные застывшие (адвербиализованные) формы этого падежа, например: šalin, nūmėn, numėn «домой» (наряду с nūmė «дома»). Иллятив в говоре также заменяется предложной конструкцией (į с винительным падежом), например: eina į nīdą, į klaipėdą~eina į Nidą, į Klaipėdą. В говоре творительный падеж единственного числа существительных женского рода i-основы чаще всего имеет форму auši «ухом», širdi «сердцем», žūvi «рыбой». Эта форма могла возникнуть из окончания творительного падежа ед. ч. i-основы -imi, которое в говоре иногда произносится в сокращенном виде, например žūvim (<žuvimi). Однако возможно и другое происхождение этого окончания. По мнению Я. Эндзелина³⁷, формы с -i у i-основ литовского (в говорах и старых текстах) и латышского языков могли аналогически возникнуть по модели винительного падежа (ср. также другие основы, например: вин. ед. ч. латыш. lēvu, sievu, peli, лит. ranką, katę и тв. ед. ч. латыш. tēvu, sievu, peli, лит. ranką, katę). Видимо, в пользу такого происхождения этой формы (творительного падежа единственного числа) в описываемом говоре свидетельствует и говор рыбаков Восточной Пруссии³⁸, где существительные женского рода i-основы в творительном падеже единственного числа могут иметь окончание -i, если ударение не падает на окончание, например: širdi~širdi «сердцем». Можно предположить, что в упомянутой форме творительного падежа ед. ч. в этом говоре рыбаков Восточной Пруссии, не оттягивающем ударение, ударение также падает на винительный падеж. В литовском говоре рыбаков Неринги формы дательного падежа множественного числа всегда имеют начальное s-, например: paukščiams~paukščiams, sēniams~seniams, seniems žmōnēms, naktims~naktims, pietums~pietums. Сходны с ними и сокращенные формы творительного падежа множественного числа, например: naktims (<naktimis), su žūvims (<su žuvimis), tōms (<tomis), su žmōnoms (<su žmonomis), žmōnēms (<žmonėmis). Смешение основ. В описываемом говоре наблюдается характерное для всех литовских говоров явление — сокращение числа типов склонения. В этом говоре, как и в других, преимущественно исчезает согласный тип склонения. Флексии этого типа склонения сохранились лишь в некоторых падежах, но и в этих падежах наряду с ними уже часто употребляются формы вокалических основ. Ниже приводятся некоторые формы согласных основ, употребляемые в говоре, и заменившие их формы вокалических основ: Имен. ед. ч.: sesuo (sesuō) и seserė~seserė, dūkterė~dūkterė. Род. ед. ч.: dukterės~dukterės, seseres~seserės, sesers~sesers, žūves~žuvės, vāndenes~vandenės, vāndens~vandenės и vāndēna~vandenio. 35 Ср. A. Laigonaitė, Vietininkų reikšmė ir vartosena dabartinėje lietuvių kalboje, 32-3, Vilnius, 1957; J. Gerullis ir Chr. Stang’as, Lietuvių žvejų tarmė Prūsuose, 27. 36 Ср. P. Jonikas, Pagramančio tarmė, §§ 78, 181. 37 О формах творительного падежа ед. ч. с -i у литовских и латышских существительных i-основы см. J. Endzelynas, Baltų kalbų garsai ir formos, § 230, Vilnius, 1957; J. Endzelins, Latviešu valodas gramatika, § 279 с указанной там литературой, Rīgā, 1951. 38 Ср. J. Gerullis ir Chr. Stang’as, Lietuvių žvejų tarmė Prūsuose, 33,34. 140 Именительный падеж мн. ч.: dãkteres, но àkmenai~akmenai «камни», šùnai «собаки». Родительный падеж мн. ч.: dãkterų~dukterų, dùrų~durų, àkmenų~akmenų, žuvų~žuvų и žùvių~žuvivių, naktų~naktų и nãkčių~nakčių. Как в основы на согласный, так и в другие основы проникают главным образом окончания основ на (i)o, например: dẽbesai~debesai «облака», sūna~sūno наряду с sūnaus~sūnaus. Литовское слово lẽdas в говоре относится к основам на u: именительный падеж ед. ч. lẽdus, родительный падеж ед. ч. lẽdaus, именительный падеж мн. ч. lẽdus (lẽdus). Некоторые литовские прилагательные с основой на u в говоре относятся к основам на o, например: stipras «сильные», sūras~sūras «солёные», skaidras «прозрачные». Местоименные прилагательные. В говоре употребляются формы местоименных прилагательных: sènasis (senãsis)~senasis «старый», senóji (помимо значения лит. языка имеет также значение «старший»: sènasis sūnus~senasis sūnus «старший сын»), didėji (didėji vỹrai~didieji vyrai «великие мужи»), gerėji «лучшие», jaunėji «молодые». Степени сравнения. Превосходная степень наречий образуется с помощью суффикса -aus, например: gerãis~geriaũs, gražãus~gražiaũs, tolãus~toliaũs, menkãus~menkiaũs, brangãis~brangiaũs. Реже встречаются наречия сравнительной степени с суффиксом -esn (<*-esniai): šiltėsn наряду с более употребительной формой šilčiaũ~šilčiaus. Наречия превосходной степени образуются с суффиксами -ausiai и -ausia, например: gerãusiai~geriausiai, pilnãusia~pilniausia, brangãusia~brangiausia. Наречия с суффиксом -ausia могли попасть в описываемый говор и из жемайтского, где они фонетически соответствуют наречиям с суффиксом -ausiai (ср. кретингское daugause~daugiausiai)⁳⁹. В говоре употребляются и описательные формы превосходной степени, например, прилагательных: visu seniaũsas~visų seniausias «самый старый из всех», visu pigãusa žuvis~visų pigiausia žuvis «самая дешёвая рыба из всех»; наречий: vis durniaus «глупее всех». Глагол. Возвратная частица в конце слова обычно имеет вид -s~ -si: darbuojas~darbuojasi, darbãvos~darbavosi, lãkos~laikosi, а в середине слова чаще встречается -si- и реже -s- (<-si-): atsirãdis~atsiradęs pasilìka, pasilìka~pasiliko. В формах глаголов с приставкой ne- возвратная частица обычно стоит в конце слова, например, nebijókitės «не бойтесь», а глаголы с другими приставками могут иметь и две частицы, например: pasklausìtis~pasiklausytis «послушать», pasitaisìšimės~pasitaisysimės «исправимся». Формы прошедшего многократного времени литературного языка (eidavau...) в литовском говоре рыбаков Куршской косы не употребляются. Здесь, как и в Жемайтии, употребляются сложные формы этого времени, образованные из вспомогательного слова liūbėti или liuobėti и инфинитива спрягаемого глагола, например: onš lūbėja sakīt «он говорил», lūbėjom vėžt «мы возили». Формы слова liūbėti здесь иногда, по-видимому, произносятся также как lūbija~liūbijo, lūbėjom~liūbėjome. Формы вспомогательных слов иногда бывают и сокращёнными, например, aš luob ėit «я ходил». Подобные примеры иногда встречаются даже в латышском говоре рыбаков Куршской косы (хотя, как известно, в латышском языке этого времени нет), например: Kad nauda luobjuši degt un kad paredz, 39 Кроме того, суффикс -ausiai наряду с -aus для этой цели употребляется и в литовском говоре Восточной Пруссии, во многом близком к описываемому говору; см. J. Gerullis ir Chr. Stang’as, Lietuvių žvejų tarmė Prūsuose, 57. 141 надо бросить; Дети любят играть с knuopes; Они любят бороться [рулить], и когда этого ребёнка толкнут, тогда он весь virts aukšmakęs40 Повелительное наклонение в говоре образуется от формы III лица настоящего времени глагола и частицы tegu(l): tėgùl važiuo~tegùl važiuoja «пусть едет», tėgùl paràšo~tegùl parašo «пусть напишет», tėgù pėšasi~tegùl pėšasi «пусть дерётся». В говоре сохранилось сравнительно немало следов атематического спряжения. Здесь употребляются главным образом формы III лица, обычно имеющие усечённое окончание, например: ēsti~ēsti, ēit (ē’t)~ēiti «идёт», liēkt~liēkti «остаётся», miēkt~miēgti «спит», skaūst~skaūsti «болит». Из упомянутых атематических форм особенно часто употребляется ēit (а также с различными приставками: parēit, parēiti «возвращается», išēit «выходит»). Остальные формы атематических глаголов чаще всего получают окончания глаголов на -a; так возникают контаминированные формы, например: ēitu «иду», miēktam~miēgtame «спим». В настоящем времени глаголов grįžti, pjauti, lyti... в конце основы почти всегда стоит согласный n, например: grīūn~grįūna, nudžīn~nudžīna, užklīn~užklīna, pjāuna, līn~līna «идёт дождь». Реже говорят также supūšta~supūsta, līja~līja. Глаголы литературного языка с -in-, -en- в конце основы в говоре обычно имеют -i-, -e-, например: parūpit~parūpiti «позаботиться», prisimīt~prisimīti «вспомнить», sodīt~sodīti «сажать», trīt~trīti «тереть», pargabēt~pargabėti «привезти», atsimīšu~atsimīsiu «вспомню», augīsi~augīsi «будешь растить», pargabēsim~pargabēsime «привезём», skīšu~skīsiu «буду собирать». Но говорят также gyvent~gyventi «жить», rukēnt~rukēnti «курить». Формы причастия настоящего времени действительного залога употребляются очень редко; записаны лишь: ē’sas~ēšas, ē’santi~ēšanti, ē’sa~ēša. Значительно чаще встречается причастие прошедшего времени: būvis~buvęs «бывший», žūvis~žuvęs «погибший». Употребляются формы полупричастия ē’sant~ēšant «будучи», nežinant~nežinant «не зная». В говоре преимущественно употребляется усечённая форма инфинитива, например: ēit~ēiti, žvejot~žvejoti «рыбачить», palikt~palikti «оставить»; реже — matīti~matyti «видеть». В возвратном инфинитиве обычно сохраняется более древнее окончание, например: darbuoties «работать», maitīties~maitīties «питаться», vōkties~vōgties «воровать», pėsties «мыться», elties~elgties «вести себя», однако говорят (по-видимому, реже) также maudīties~maudytis «купаться», badīties~badytis «колоться». Синтаксис Среди наиболее характерных синтаксических особенностей говора можно упомянуть употребление некоторых падежей и предлогов, присоединение придаточных предложений, а также некоторые другие конструкции. Помимо других употребляемых в говоре случаев именительного падежа, этот падеж встречается здесь с инфинитивом и полупричастием, например: reikėja pėčius taisīt~reikėjo pečius taisyti «нужно было чинить печи»; kur dar fulementai matīt~kur dar (dabar) fulementai (pamatai) matyti «где ещё видны fulementai (фундаменты)»; sāka, penki ē’sant~sāko, penki esant «начали, когда было пять». Однако вместо именительного падежа здесь часто, возможно даже чаще, употребляется винительный, например: reikė tinklāičius taisīt~reikia tinklaičius taisyti «нужно чинить сети»; kàt tīk jį kur gaut~kad tik jį kur gauti «лишь бы где-нибудь его достать». 40 Ср. P. Šmits, Kursu kāpu folklora, 35, 39. 142 Генитив цели с инфинитивом (вместо генитива с глагольной формой цели в восточнолитовских говорах): ėjau ragų rinkt~ėjau ragų rinkti; ėjom ledus (ledo) kirst. Винительный времени или длительности: visu pavasari šalts ors~visą pavasarį šaltas oras; jis gi·ve·na kokius tris mėnesius pas mana brólin~jis gyveno kokius tris mėnesius pas mano brolį. Винительный при отрицании: nē·sam turėjį nei viena oška~nėsame turėję nei vieną ožką; nieks negalēja nei gi·vuoli laikī·t, nei arkli~niekas negalėjo nei gyvulį laikyti, nei arklį; neturėjom kárve~neturėjome karvę; búlves negá·lim sodī·t~bulves negalime sodīti; kunigus nèkente~kunigus nėkentė. Генитив в этом случае, по-видимому, употребляется очень редко, например: netūrim ginčų dari·t~neturime ginčų daryti. Творительный орудия чаще всего употребляется с предлогом su, например: tiñklus su mašinom adgabė·na~tinklus su mašinom atgabėna; vīlna vērpa su ratēlais~vilną verpia su ratėliais; žiemą su káilinais apsitráuka~žiemą su kailiniais apsitraukia; šañdien atvažiuós visi su mašnom, su arklais~šiandien atvažiuos visi su mašinom, su arkliais. Предлог añt, помимо прочих значений, употребляется для обозначения направления, например: gēra kilometrā añt klaipēdos~gėra kilometrą ant Klaipėdos; tàs kē·las, kúr añt nìdos ēt, jau sēnai ī·r~tas kelias, kur ant Nidos eiti (eina), jau seniai yra. Предлоги ik(i) и lig(i) употребляются без различия значений и всегда сочетаются с генитивом: nuõ smiltīnēs iš ēt lik pàt nìdos~nuo Smiltynės jis eiti (eina) ligi pat Nidos; nuõ šešų ligi šešų~nuo šešių ligi šešių; lik šaulių esu būvis~ligi Šiaulių esu buvęs; nū· pradžos lik pàt gā·la~nū (< nuõ) pradžios ligi pat galo; ig devī·nu ceñtnėru~iki devynių centnerių; ēsu uždīrbis per mēnesi iki trijų šimtų~esu uždirbęs per mėnesį iki trijų šimtų. Для обозначения промежутка времени, в течение которого что-либо происходит или совершается, употребляется предлог per (par) с винительным падежом: per diēna šešis rūblus uždirba~per dieną šešis rublius uždirba; uždirbau tris litus par dienū~uždirbau tris litus par dieną; tàs dar gāun tris šimtus rūblu per mēnesi~tas dar (dabar) gauna tris šimtus rublių per mėnesį; mē·tai per mēnus aūga daugāus, didī·n~metai per metus (po metų) auga daugiau, didyn. Значительно реже в этом значении (вместо per) употребляется предлог añt, например: du šimtai šešasdešimt rūblu añt mēnesa~du šimtai šešiasdešimt rublių ant mėnesio. Предлог per (par) в говоре употребляется также вместо предикативного творительного падежа или предлога už, используемых в данном случае в других литовских говорах, например: išsimokina par mūrininku~išsimokino par mūrininką; aš per sārgu dirbu~aš per sargą dirbu; aš ēiau čia per sārga~aš ėjau (dirbau) čia per sargą; jis būva i·tráuktas per kareivī~jis buvo įtrauktas per kareivį. Предлог prie чаще всего употребляется с генитивом, например: šìse prì uosto~šisė (čia) pry (<prie) uosto; mē·s ējom prì darbā~mes ėjome pry darbo; dabar jis sargas prie krāutuvēs; trīzdešimt metų prì valdīška darba dirbis~trisdešimt metų pry valdisko darbo dirbęs. Реже встречается этот предлог с дательным падежом, например: ar šìs draugas, kúr prie šónui~ar šys (šis) draugas kur prie šonui? aš prì žveji·bai dvīleka metų dirbau~aš prie žve- jybai dvylėka metų dirbau. Вместо этого предлога часто встречается также из лат- 143 заимствованное из латышского языка pie (<prie⁴¹): pie kė́l̇a dirbom и pie kópu dirbom~работали у дороги и работали у дюн; pie vokiečių~у немцев; aš buvau ir pi’ su’naus~я был и py (<pie) сына. Некоторые случаи употребления среднего рода: mė’s negãlim suprãst, kàs tai i’r~мы не можем понять, что это такое; reikia paklaust, kàs tai i’r~нужно спросить, что это такое; tai būva kálvis~там бывал кузнец; ča dar nebūva kálnai apsodìta~здесь ещё не были засажены горы; mìltai brángu~мука дорогая. Однако во многих подобных случаях обходятся и без среднего рода, например: tàs i’r pamelúota~это выдумка; lángai būva išmúšti~окна были выбиты; jū’su darbai jau atlikti~ваши работы уже выполнены; gerai tãm žmogui, kàs žvejìs nėr~хорошо тому человеку, который не рыбак. Придаточные предложения времени присоединяются к главному предложению союзом kai: važã’va tik paštas ir daktarai, kai reikėja~ездили только почтальон и врачи, когда было нужно; kai mė’s būvom maži, jie būva dideli~когда мы были маленькими, они были большими; kai jis bėga per rubėžiu, nušovę~когда он перебежал через рубеж (границу), его застрелили; kai jis girtas, tai jis pernã’kt baũbia~когда он пьян, то всю ночь ревёт. Придаточные предложения цели присоединяются союзом kad: bėga žvejot, kàd daugaiñs premijos gaut~бежит рыбачить, чтобы получить побольше премии. Sąlygos aplinkybės šalutiniams sakiniams jungti vartojami jungtukai kad (pavyzdžiai su šiuo jungtuku užrašyti Juodkrantėje), jei (pavyzdžiai užrašyti Nidoje): kàt saus mė’ts, nieka negãuni~kad sausas metas (sausa vasara), nieko negauni; kàt čà než’n, tāt viskas išdėga~kad čia nežyna (nelyja), tāt (ar tąd<tada?) viskas išdega; kàd ustótum, gautum~kad užstotum, gautum; kàt tie kálnai nebū’tu apsodìti, šìsen negalètum gyventi~kad tie kalnai nebūtų apsoditi, šisen (čia) negalėtum gyventi; iš kõ būsu gyvas, jei nedirbsu~iš ko būsiu gyvas, jei nedirbsiu; jei tóks mė’dis drū’ktas būva, galėja ir pats į’krist~jei toks medis drūktas buvo, galėjo ir pats įkristi. Придаточные уступительные предложения присоединяются к главному предложению союзом kad ir: kad aš ir turėsiu obuolų, kàs pìrks~даже если у меня будут яблоки, кто их купит? Для выражения сравнения с чем-либо употребляется kaip и, по-видимому, реже kai: kaip bãrtininks bãrtus lóp~как бондарь конопатит бочки; žvejis kaip šuo (šó)~рыбак как собака; dirpt añs dirba kaip arklìs~работать он работает как лошадь; kai kã’tins lenda pró langa~как кот лезет в окно. Вторая часть сравнительного оборота выражается по-разному: aš esu visų seniausias iš vyrų~я самый старший из всех мужчин; tàs jau senesnis už man~тот уже старше меня; anà buvo dvìleka metų senesnė kaip aš~она была на двенадцать лет старше меня. К характерным синтаксическим особенностям диалекта можно отнести довольно частое употребление определения после определяемого слова: tėrp tų kálnu didžiųjų~среди тех больших гор; sù tinklu didžiu žvejot~рыбачить с большой сетью. 41 Ср. J. Endzelýnas, Звуки и формы балтийских языков, § 449. 144 Лексика Особые природные и жизненные условия во многом обусловили формирование лексики диалекта, существенно отличающейся от лексики других литовских диалектов. Из-за отсутствия подходящих условий для земледелия жители Неринги издревле не имели и не имеют орудий для обработки земли и переработки получаемой благодаря этому труду продукции (плуга, бороны, жерновов, мялок, ткацких станков...), некоторых хозяйственных построек (гумна, сарая, амбара, риги...) и т. д. Таким образом, в диалекте неизвестны и названия, термины для этих предметов, а также многих разнообразных явлений, связанных с земледелием. Имеющиеся в диалекте слова этой сферы пришли либо через литературный язык (книги, газеты...), либо из других диалектов (чаще всего вместе с фонетическими особенностями этих диалектов). В лексике диалекта наглядно отражено главное занятие жителей — рыболовство. Носители этого диалекта широко употребляют названия различных специфических предметов и понятий, связанных с их трудом, однако эти названия чаще всего не литовского происхождения, а заимствованы из немецкого или латышского языков. В диалекте встречаются и старые, редко употребляемые в литературном языке, известные лишь в некоторых диалектах, а также другие выразительные слова повседневного быта, например: girdnė kaulė, medinė kaulė, «кабан», kiekukė, «шишка», lėnkė, įlėnkė, įlenkis «долина, ложбина, впадина», pagultis «место под кроватью», duonpelnė «кормилица» (наша кормилица-курица), gija «нить», žėmininks «крестьянин» (другие слова с этим суффиксом см. на с. 139), gi’vastis «жизнь» (можно жизнью торговать), augūmas «рост» (такая высокая пышная женщина), atsiminimas «память» (у меня хорошая память; у меня нет никакой памяти), bėkt~bėgti «плыть; ехать» (пароход плывёт; утром отплываем на пароходе, вечером возвращаемся; учит ездить на велосипеде «учит ездить на велосипеде») и др. Очень большую часть лексики диалекта составляют заимствования. Это одна из наиболее характерных особенностей его лексики. Особенно широко здесь употребляются германизмы, например: fūnka «искра», benkis «прыжок», šmėterlingė «бабочка», šnideris «портной», šusteris «сапожник», vūrškė «колбаса» и др. Немало встречается заимствований из латышского языка, например: dženis «дятел», pūkė «цветок», bāluodis «голубь», mūca «бочка», pādūse «подмышка», kuņģis «колбаса», kērna «маслобойка», kioka vāna «ушат», grīdis «пол», kāzuoks «шуба» и др. В диалекте встречается также немало славянизмов, проникших различными путями, например: čėsas «время», zīegoris «часы», trōpītis «случиться» и др. Влияние литовского языка на латышский язык этих рыбаков На латышский язык рыбаков Куршской косы также оказал сильное влияние литовский язык. Это влияние особенно усилило то обстоятельство, что вследствие определённых исторических условий эти рыбаки почти не общались с жителями Латвии, не читали латышскую прессу и т. д. Из всех носителей диалекта, встреченных во время нашей экспедиции, только у одного была латышская книга, и он говорил, что читает её. Различные новые понятия, отражающие те или иные новые явления жизни, проникали в латышский язык этих людей из литовского и немецкого языков. Кроме того, влияние литовского языка отчётливо заметно в фонетике, морфологии и синтаксисе. О степени влияния литовского языка 10. Kalbotyros klausimai II. 145 о степени влияния можно судить хотя бы по этому небольшому тексту, записанному А. Беценбергером со слов одного рыбака из Прейлы42: «Es dievam pasilecavodams likuos gulet ir jau biju nitalu azmidzis ir jūtu, kad jau ta pikta dvase pi manis artinas. Tad es duomaju: viš rasi pi manis klat nepiejes, kad es dieva varda gribu azmikt. Ale vine artinajas vis juo klat ir es gribiju pabust. Tad vinia ganc us reizu taka grūts vės pradėje us mani birpti ir mani juo vis gribija azmidzinat; ali es stengiuos, kad es varētčiau pabust ir jemu dziedat seve ir dievop dvasiškas maldas aukšum sutinet pasilecavodams dievinam ar tikru tikėjimu, kad mana sutvertojis mani neduos viniam, tam, kur neka nau pi manis piesilicis, nu tava šlūžmas atraut. Ir tad es nu visas sirdes dievam apsijemdams, kal es dzivs, nu sava tikėjima naatserauties. Ir tad mana sirdie tapa taka džiaucsmas, ir meile atseradas, ir tad es jūtu, kad viš gribija nu keršta dar juo mani spiest ir visai žūdet; ale es sava dvasiškas maldas būdams družosi duomaju, kad tu turi nu manis prapult, ir tad viš tījauš nu manis atsiraudams prapuola, ir es jūtu, kad viš jau tur atstat, ir tad es pradem belūgдамs sava dievina pabudu. — Ta pikta dvase ir ta, kur is laumes pasivirš ir dara tuo pašų dinstu pagal mana sirdis pajutima, kuo ir pats vels dara»43. Как видно и из этого небольшого диалектного текста, наиболее ярко влияние литовского языка отражается в лексике. Немало литовских слов, а также славянизмов, употребляемых в литовском языке, проникло в этот язык через церковь, поскольку, как уже упоминалось, долгое время богослужения здесь проводились на литовском языке. Дома старые рыбаки также довольно часто читали всевозможные литовские песенники и другие подобные книги религиозного содержания. Этим путём в латышский язык рыбаков проникли такие слова, как: apaštals (47)44, apiera (47), artims (48), bedievis (50), dievabaimings (53), dieva kūns (53), kataliks (61), kriščānīs (63), neprietelis (69), neprieteliste (69), spavieda (81), sūdna diena (83), užgavienis (87), venčavanė, venčavanės stāns (89), žegnānė (92), žegnāti (92), sekmines, dangun žengims, velikās и др. Немало литовских слов проникло также через торговлю. Очень интересно, что в этих диалектах употребляются литовские числительные от одиннадцати до девятнадцати, которые по своему словообразованию совершенно отличаются от латышских числительных. Латышские числительные этого типа были вытеснены сравнительно недавно, поскольку, например, А. Беценбергер45 ещё пишет: «vienapadesmit, vienpazmit oder wenolāk, wenolik, wenālika, winālāk, wenālik46, wenālika duipadesmit, duipazmit oder dwilāk, dwilika, 42 Текст приводится в изменённой орфографии и отражает фонетику диалекта лишь в общих чертах. 43 Ср. A. Bezzenberger, Über die Sprache der preussischen Letten, 12-4. Здесь приводятся также комментарии к цитируемому тексту. 44 Ср. J. Plāķis, Kursenieku valoda; числа в скобках указывают страницы этой работы; слова, при которых источник не указан, записаны авторами. 45 Ср. A. Bezzenberger, там же, 71. 46 Сообщивший эту форму носитель диалекта слышал, как его отец ещё употреблял форму vienpadesimt. 146 dwilāka trispadesimt, trīlāka, trīlika kātrālika peņkālika scheschālik septiņapadesimt, septiņālika aschtunālika, aschtenālāk dewinālika.“ Я. Плакис⁴⁷ приводит уже только: vienālika, dwilika, trīlika, ķetrālika, peņkālika, šešālika, šešālka, septiņālika, astuonālika, deviņālika. Числительные вообще являются весьма устойчивым элементом языка, поэтому это проникновение представляет собой довольно странное явление. Вероятнее всего, причина здесь в торговле. Ведь именно при торговле числительные употребляются особенно часто. Поскольку рыбаки обычно торговали с литовцами, им постоянно приходилось пользоваться этими числительными. Постепенно они стали употреблять их и в разговорах между собой по-латышски. В говоре довольно часто встречаются такие слова литовского языка, как: zuikis, žvirblis, spanguolė, lašinį, žaibis „žaibas“, liguonis, amakis, žands „žandas“, žents „žentas“, rankave, pakausis, gandras, dulkes и др. Из фонетических явлений, объясняемых влиянием литовского языка, в данном случае жемайтского говора, Я. Плакис указывает на превращение ударного долгого e в некоторых случаях в дифтонг ie: diel, kadiel, bėgiedis, dieku, drieg nas, dviesti, gieda, tekielis, mievs, vielu, viesas angielis, tie «там⁴⁸». Однако, насколько удалось заметить, это превращение затронуло лишь такие слова, которые встречаются и в жемайтском говоре. Помимо примеров, приведённых Я. Плакисом, можно было бы указать ещё слова: atdriekis, erškietę, užgavienis. Следовательно, на эти слова можно было бы смотреть как на заимствования. Влиянием литовского языка, вероятно, следует объяснять наличие аффрикат č, dž <*tj, *dj в именах существительных: zalktis — zalkčį, bite — biču, brīedis — brīedži, sprīdis — sprīdži, sirde — sirdžu⁴⁹. Я. Эндзелинс полагает, что эти формы иногда могут быть и земгальскими («laikam nebūtu gluži neiespējams...»⁵⁰). Однако в таком случае влиянию литовского языка было бы обязано сохранение этих форм наряду с формами zušu, vācieši, pašu, lauži. Под влиянием литовского языка согласные k, g перед i в некоторых случаях не перешли в c, dž (paluoģis, greķinieks). Из морфологических особенностей прежде всего следует указать сослагательное наклонение глаголов. В первом лице единственного числа здесь повсеместно введены литовские окончания: būčiau, duočiau, iečiau, nākčiau, dzievuočiau, zināčiau, pirkčau⁵¹. Под влиянием литовского языка возникли также формы второго лица множественного числа: duotumit, varētumit⁵². ⁴⁷ Ср. J. Plākis, Kursenieku valoda, 29. ⁴⁸ Ср. там же, 16. ⁴⁹ Ср. там же, 18. ⁵⁰ Ср. J. Endzelīns, Filologu biedrības raksti, 12, 170-1 (1932); J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, 178-9. ⁵¹ Ср. J. Plākis, там же, 34-5; J. Endzelīns, Par kurseniekiem un viņu valodu, 4; A. Bezzenberger, Über die Sprache der preussischen Letten, 96-7. ⁵² Ср. J. Plākis, там же, 35; A. Bezzenberger, там же, 97. 147 Формы винительного падежа множественного числа личных местоимений mumis, jumis также объясняются исключительно влиянием литовского языка53. Такие формы употребляются в соседних литовских диалектах54. Литовский суффикс -ybė вытеснил латышский суффикс -ība! veselība, teisybė55. Влиянием литовского языка объясняются также такие выражения, как: es viskuo taru, es nieka nitaru, es kuo nārin turu, viņi tveras viens citu (= латыш. viņi ķer viens otru)56. ЛИТОВСКИЙ ГОВОР РЫБАКОВ КУРШЮ НЕРИНГИ и влияние литовского языка здешнему латышскому языку К. Ф. МОРКУНАС и А. И. САБАЛЯУСКАС Резюме В статье дается краткая история населения Куршо Неринги. Указывается, что большинство жителей в разное время прибыли из Латвии, Литвы и других стран. Почти все старые жители Куршо Неринги издавна знали три языка: латышский, литовский и немецкий. Далее описывается особенности здешнего литовского говора. Фонетика. Говору характерно полная ретракция ударения. Ударение переносится с краткого и долгого окончания на долгий и краткий корень слова, напр.: bãrzda~barzdà „борода“, mãži~mažì „малые“, vaikai~vaikái “дети“, sèssuo~sesuõ „сестра“. Характерно, что в наблюдаемом говоре ударение часто переносится даже с окончаний нисходящей долготы, напр., árklams~arkliāms „коням“, и с середины слова — на начало слова. Это объясняется влиянием латышского языка. Но в некоторых случаях ударение остается в окончании, напр.: mažái „мало“, daugiaũ~daugiaũ „больше“, padarīs~padarýš „сделает, сделают“. В статье также подчеркивается, что часто даже один и тот же представитель говора в отдельных словах ударение ставит не одинаково. В открытом первичном окончании безударные ē, o (ударяемые почти не встречаются) соответственно произносятся ē (или e) и a, напр.: žèmė (или žẽmė)~žẽmė „земля“, būva~būvo „был“, а в других позициях эти гласные (безударные и под ударением) произносятся как в литературном языке. Также как в литературном языке чаще всего произносятся и дифтонги ie, uo, ai, ei, и только в отдельных словах — как в жемайтских говорах, напр.: priẽs<priẽs „перед“, nũ<nuõ „от“, šuõ<šuo „собака“, vakãlis (в литературном языке vaikẽlis) “детка“. Безударные долгие гласные в открытом окончании сократились, напр.: dárba~dárba „работу“, nãkti~ ~nãkti „ночь (вин. п.)“, víru~vyrų „мужчин“. Часто древние краткие 53 Ср. J. Plākis, Kursenieku valoda, 26; A. Bezzenberger, Über die Sprache der preussischen Letten. 75. 54 Ср. F. Kurschat, Grammatik der Littauischen Sprache, 234, Halle, 1876; J. Aleksandravičius, Vakarine pajūrio žemaičių tarmė, 59, Vilnius, 1951 (рукопись). 55 Ср. J. Plākis, там же, 20. 56 Ср. J. Plākis, там же, 29. О других литуанизмах в синтаксисе ср. A. Bezzenberger, там же, 104-9. 148 гласные, а иногда и долгие, превратившиеся в краткие, в открытом конце слова исчезают, напр.: aug~auga „растет, растут“, tūr~tūri „имеет, имеют“, lóp~lópo „латает, латают“. В закрытом конце слова чаще всего исчезает a, напр.: bernùks~bernikas „мальчик“, séns~sēnas „старый“, но иногда в тех же словах оно сохраняется. Сочетания *dj, *tj перед древним кратким a и дифтонгом ai чаще всего произносятся d, t, напр.: neléid~neléidzia „не пускает, не пускают“, trēteis~trečiais „третьими“, но иногда появляются и аффрикаты (напр., произносят briedei и briedžai „лоси“). В изучаемом говоре произносится только мягкое l, напр.: liga~liga „болезнь“, šliūta „метла“, sù gálva „с головы“. Такое произношение объясняется влиянием немецкого языка. Под влиянием немецкого языка согласный s перед p и t превращается в š напр., špiritas~špiritas „спирит“, študēntai~studēntai „студенты“. Морфология. В говоре сравнительно часто употребляются именные формы двойственного числа (чаще всего формы именительного и винительного мужского рода). Для выражения инессива и иллатива употребляется предложная конструкция -ē „в“ с винительным падежом, напр., į klaipėdą~į Klaipėdą „в Клайпеде; в Клайпеду“. Творительный падеж единственного числа существительных женского рода с основой на -i чаще всего кончается на -i, напр.: širdį „сердцем“, žuvi „рыбой“ и очень редко на -im (žuvim<žuvimi „рыбой“). В говоре еще сохранились некоторые остатки основ на согласную фонему, но большей частью существительные этой основы уже склоняются по типам других основ. В говоре встречается немало глаголов атематического спряжения. Чаще всего это формы 3 лица, напр.: ēsti~ēsti „есть, суть“, eit~eiti „идет, идут“, miegti~miegti „спит, спят“. В место форм прошедшего многократного времени, употребляемых в литовском литературном языке, в изучаемом говоре употребляются сложные формы, напр., lù'bėjom vėst (в литературном языке vėždavome) „везли“. Синтаксис. В этом разделе приводятся примеры некоторых падежных и предложных конструкций (напр.: именительный с инфинитивом и с деепричастием, винительный отрицания и др.), отмечается употребление некоторых союзов в сложноподчиненном предложении и др. Лексика. Словарному составу говора характерно обилие латышских, немецких заимствований. В говоре также встречаются и старые литовские слова, редко попадающиеся в других говорах литовского языка. * * * Латышский язык рыбаков Куршю Неринги испытал большое влияние литовского языка. Это влияние чувствуется в лексике, в фонетике, в морфологии, а также в синтаксисе языка. Очень интересный факт, что в систему латышского языка проникли имена числительные литовского языка от 11 до 19. 149