Dėl „*-ān“ atitikmenų liet. „*ā“ kam. vardažodžių ir įvardžių galūnėse kilmės

GRAMATINĖS KATEGORIJOS IR JŲ RAIDA LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XVIII (1978) Дискуссии V. GRINAVECKIS О происхождении соответствий *-ān лит. *ā в окончаниях существительных и местоимений ā-основы 1. Соответствие -a, -ā (вост. -u, -ū) Почти на всей территории литовского языка древнее акутовое *-án в конце слова перешло в краткое -a (: лит. ед. тв. tā riba višta, мн. вин. tās rības vištās), которое в разных говорах закономерно изменилось в зависимости от их фонетической системы². В некоторых говорах северных и южных западных аукштайтов окончание -a < *-ān как реликт встречается долгим (хотя наряду с ним под влиянием литературного языка теперь уже не чуждо и нормативное соответствие — краткое a). В говоре Миту́васского бассейна, в отличие от литературного языка, такое -a произносится долгим в окончаниях местоимений anà, jì, jìjė ’joji’, katrà, ši, šità, šiojė ’šioji’, tà, tojė ’toji’, а также в творительном падеже единственного и винительном падеже множественного числа местоименных прилагательных, числительных и причастий, например: su anà, jà, jàje, katrà, šìę, šìeje, šità, tà, tojė; anàs, jàs, jàsias, katràs, šiàs, šiàsias, šìtas, tà, tàsias; baltàja, pirmàja, audžiančiàja; baltàsias, pirmàsias, audžiančiàsias (Grinaveckienė 1957: 152—153; Zinkevičius 1966: 278, 310). Долгое a < *-ān имело место в тех же случаях и ранее также в соседнем говоре окрестностей Смалининкай — Вешвиле (район Юрбаркаса) (: su geràja, geràsias, tàs, kitàsias ’kitas’). Долгое -a этого происхождения произносится также во втором компоненте местоименного местоимения jòji около Вишакё-Руды (: su jèje) и др. В говорах капсу и занавиков формы местоимений jì, tà в ед. тв. и мн. вин. произносятся с долгим -a (: su tà, jà, tàs, jàs || jàs, Senkus 1962: 213), в западноаукштайтском говоре у латвийской границы — anà, jì, katrà, ši, tà в мн. вин. (: anà’s, jà’s, š’à’s, katrà’s, tà’s, Jonai tyte 1969: 201, 203, 204; LKT: 156). По утверждению А. Йонайтите, в говоре Шакына долгим является -a и в форме мн. вин. местоимения šita: šita’s ’šitas’. Долгое a этих форм местоимений произносится также в некоторых говорах средних аукштайтов, например: tà’s ’tas’ (LKT: 226). Фр. Куршайтису известны формы su tà, šià; tàs, šiàs, Я. Яблонскису — su jà, šią; jàs, šiàs, tàs (Kuršaitis 1876: 236—237; Kriaušaitis 1901: 23, 25; Jablonskis 1957: 227). З. Зинкявичюс (1966: 310—311) указывает формы tą ’ta’, tàs ’tas’ на территории южных западноаукштайтских говоров, tū, tū ~ tà (< *tān) — в восточноаукштайтских говорах (ср. также Valeckienė 1965: 1То, что акутовое *-ān было единственным общим для всей территории литовского языка окончанием винительного падежа множественного числа существительных (и местоимений) ā-основы, основательно и убедительно доказал Я. Казлаускас (1968: 162, 163, 189). Это полностью подтверждают и данные других исследователей (Šukys 1959: 159; Jasińskaitė 1959: 191; Vidugiris 1969: 167). 2Краткое -a этого происхождения в конце открытого слова в жемайтских говорах к северо-западу от Кляколяй, Акмене, Алседжяй, Гаргждай (Grinaveckis 1973: 214) соответствует редуцированному -ǝ (: mažò ~ mažà, kójo ~ kója, gerójo ~ geràja), в восточноаукштайтских и дзукских говорах — краткому (местами редуцированному) -u (: mažù, mažù, maž ~ mažà, kóju, kóji, kój ~ kója). В закрытом конце слова этих говоров, а также в конце закрытых и открытых слов на остальной территории литовских диалектов -a этого происхождения произносится кратко, а после j дополнительно сдвигается вперед. 125 : 655). В говоре Зиетела зафиксирован один случай долгого -a в окончании ед. родительного падежа существительного *ā-основы daikta-, например: xmoraˈ ~ chmoràˈ ’debesim’ (Arumaa 1931: 51)³. Акутовое *-án первого компонента местоименных форм в литовском литературном языке и говорах южных и северо-западных аукштайтов перешло в долгое -a (обозначаемое с учетом происхождения как -ą); безударное *-ān второго компонента, перешедшее в -ā, здесь также сократилось (: baltāja, baltāsias, gerāusia, gerāusias). На территории восточноаукштайтских говоров, в окрестностях Медейкяй, Ужжилиняй, Биржай, Виршкупенай, Гейджюнай, Папиле, Антазаве, Вабальнинкаса, Панемуниса, Лукштас, Свобишкиса, Анташавы, Субачюса, Зарасая, Рукишке, Шейматиса, акутовому *-ān первого компонента местоименных окончаний закономерно соответствует диалектное -ū (: baltūjų⁴ ~ baltāja, baltūs’as ~ baltāsias, ср. jų kūsnis ~ kāsnis)⁵. Между Сувайнишкисом, Рокишкисом, Купишкисом, Свядасай, Рубикяй, Лелюнай, Балнинкай, Молетай, Биютишкисом, Неменчине, Куктишкес, Даугаилис, Дегучяй и Сувиеко диалектное -ū имеется только в окончании первого компонента местоименных форм ед. творительного падежа (gerūju ~ gerąja). Однако по границам говоров и мелких говоров вследствие тесных взаимных контактов нередко наряду с этими формами параллельно употребляются также формы с иными рефлексами древнего акутового *-ān. Так, наряду с baltūj ~ baltāja, baltūs’s ~ baltāsias в Паровеё говорят также baltuoj ~ baltāja, baltūos’s ~ baltāsias, около Имбрада — также baltōs’as ~ baltāsias, около Каршакишкиса⁶ — также baltōju ~ baltāja, baltōs’as ~ baltāsias, около Рагувеле и Биржай⁷ — также baltuos’s ~ baltāsias, около Казитишкиса — также gerūju ~ gerąja, gerōs’as ~ gerāsias, около Спитренай — также gerō ~ gerāja. Вероятно, поэтому З. Зинкявичюс (1957: 75) считает восточноаукштайтские формы baltūjū ~ baltāja, baltūsbs ~ baltāsias исчезающими. Каким образом древнее акутовое *-ān в окончаниях северных и южных западноаукштайтских говоров и первого компонента местоименных форм литературного языка (как и в корне слова) дало долгое -a, а в указанных случаях на обозначенной территории восточноаукштайтских говоров — долгое -ū, во всех остальных случаях — краткие a, u? Судя по тому, что долгий и краткий -a из *-ān в северных и южных западноаукштайтских говорах и литературном языке широко распространены и не имеют никакой назализации, есть веские основания полагать, что -n в акутовых окончаниях (как и в корне) здесь исчезал, не оставляя гласному назализации, и потому носового гласного не образовал. Следовательно, процесс исчезновения -n здесь должен был быть столь кратким, что первый компонент этого дифтонга, гласный -ā, унаследовал от -n лишь долготу. Поэтому изначально долгий конечный гласный -a существительных ā-основы здесь лишь еще более удлинился. Я. Казлаускас (1972: 83–84) обоснованно утверждает, что до изменения акутовых окончаний в литовском языке «в конце слова и в середине слова перед щелевыми согласными из дифтонгов, вторым компонентом которых был носовой согласный, сформировались носовые гласные». По нашему мнению, такое утверждение правдоподобно, поскольку в более поздние времена исчезновение n в акутовых дифтонгах в тех же диалектах литовского языка больше не повторялось. Итак, возможно, что согласный -n акутового *-ān как раз в то время в этих говорах уже исчез. Его долгий потомок -a в конце слова сократился (: gerà < *gerān, geràs < *gerāns, pirmāją < *pirmān, pirmāsias < *pirmāns-jāns), а в первом компоненте местоименных форм (как и в корне) сохранился долгим (: gerāja < *gerājan, gerāsias < *gerānsjāns). Однако, как мы видели, в отдельных западноаукштайтских говорах -a этого происхождения сохранилось долгим и в окончании. В окончаниях местоимений долгое -a здесь, вероятнее всего, могло сохраниться благодаря конечному ударению (ср. aną, anų, katrą, katrų..., ją, jų, tą, tų... и aną ’ana’, anās ’anas’, tą ’ta’, tęs ’tas’, katrą ’katrą’, katrās ’katras’) 3 Abejotina, mums rodosi, E. Fraenkelio (1936: 47) nuomonė, jog Žietelos xmoraˈ ilgasis -a galūnėje galėtų būti kilęs iš -ai (< -aija) dėl apokopės, kadangi apokopė paprastai vyksta tik nekirčiuotuose skiemenyse ir jai būdingas vien mechaniskas garso numetimas. Greičiau, kad ilgasis -a, šiuo atveju būdamas vienišas, traktuotinas kaip reliktinis, esantis šnektoje iš seno ir, galima sakyti, yra atsiradęs tiesiog iš *-ān (> -ā). 4В зоне наиболее сильной редукции окончаний (в бассейне реки Муша и соседних говорах) окончания второго компонента местоименных форм редуцированы или вовсе отпали. В приводимых примерах здесь (и в других местах), если точное место не указано, рассматриваемые фонетические изменения не обозначаются. 5 Dar plg. rytų aukštaičių senėji ~ sendžio (Drotvinas — Grinaveckis 1970: 97; dar žr. Zinkevičius 1957: 95; Jasińskaitė 1959: 191; Zinkevičius 1966: 291). 6 Vns. in. formą baltōja iš Kāršakiškio pateikia ir Z. Zinkevičius (1966: 290). 7 Z. Zinkevičius (1957: 95) iš Biržų pateikia tik formas baltūjų ir baltūsos. 126 и т. п.), в окончаниях второго компонента местоименных форм — вероятно, вследствие аналогии форм, испытавших влияние конечного ударения местоимений (по образцу tą, tās, ją, jās и т. п. — также jąją, jąsias, tąją, tąsias, а также gerąją, gerąsias… и т. п.). В упомянутых восточноаукштайтских говорах -n в акутовом дифтонге *-án также, по-видимому, исчезло в сроки, указанные Й. Казлаускасом, однако здесь этот процесс, вероятно, протекал иначе. Судя по тому, что рефлекс *-án в первом компоненте местоименных форм здесь представляет собой узкий долгий -ū (во втором компоненте произносится -u), есть основания полагать, что -n в этих говорах исчезало медленно. Поэтому гласному -ā вместе с долготой была передана и назализация -n. Под ее влиянием ā быстро сужалось, подверглось наибольшему сужению (Kazlauskas 1972: 84; Zinkevičius 1972: 227–228) и, превратившись в узкий долгий -ū (во втором компоненте — в краткий -u), сохранилось до наших дней. Аргументов, противоречащих такому развитию *-án в рассматриваемых говорах, по крайней мере пока не видно, поскольку оно непосредственно вытекает из фонетической системы этих говоров, которая, по существу, и позволила выявить и прояснить это развитие. 2. РЕФЛЕКС -ai В говорах южных западноаукштайтов и среднеаукштайтов между Кудиркос-Науместисом, Гришкабудисом, Гарлявой, Йезнасом, Немайюнай, Навининкай на месте старого акутового ударного *-án теперь имеется рефлекс -ai (наряду с более поздними нормативными формами, возникшими под влиянием литературного языка). Здесь он встречается в корне (основе) слова, в окончаниях местоимений и прилагательных, а также в окончаниях первого компонента местоименных форм, например: kãisnis, sáispāra, pagelaišk; su tái gerãi mergà; anáis móteris; su gerãja, gerãsiais и др.; см. также Senkus 1955: 64, 126–127; 1960: 146–147; 1962: 213, Zinkevičius 1966: 137; LKT: 193–213, 232, 234–235). Случаи такого ударного -ai < *-án наряду, несомненно, с более поздним -a < *-án приводит и Фр. Куршайтис: 1883: báino Bai, 419, Sãņobai, 366, Sãņabos, 365; laibis, 218, lėbūkas, 228; а также LKŽ, I: ážuolas ~ ąžuolas, 48; LKŽ, III: graižas ’grįžtė, ryšys’, 504, gražtis ’t. p.’, 544, graižyti (rankas) ’laužyti, sukioti’, 504, gražinti (rankas) ’t. p.’, 541 и др. В Гирджишке наряду с жемайтскими формами на -an ~ -a, вероятно под влиянием соседних западноаукштайтских говоров, изредка встречаются и формы на -ai (: gerānsias || gerãsias ~ gerãsias). Случаи соответствия старого *-án посредством -ai приводят Й. Герулис и Хр. Станг (1933: 11, 41, 42, 44), например: geresnė:ises ~ geresniās, saldžė:ises ~ saldžiāsias; ážiuols ~ ąžuolas, kã’isti ~ kãsti и др. В Зетельском говоре на месте старого *-án дифтонг с восходящей интонацией ai встречается в корне и в открытом конце словоформ имен (особенно существительных), например: kãisnis ~ kãśnis; sa savái pã’č’ai ’su sava pačia’ и др. (Arumaa 1931: 42, 43, 44, 45, 47, 50, 51, 70; Stang 1958: 184–190; Vidugiris 1959: 198, 201, 204, 206, 207, 209; 1960: 119, 121, 122, 125, 130; 1969: 166; 1974: 283, 286). В Зетельском говоре соответствующий дифтонг ei вместо *-ēn встречается в открытом конце слова у существительных *ē-основы, например: kultuvėi ’su kultuve’, bitėi ’su bite’. Дифтонг ai вместо *-án в окрестностях Паломены и Жасляй известен только в открытых ударных окончаниях прилагательных и местоимений, например: su tái, gražiai, šitokiai baltai, tokiai jaunai и др. (Valeckienė 1965: 483, 655); su tái, su jãi говорят также в окрестностях Гегужине, Ванджиогала и др. (LKT: 222). В открытых окончаниях местоимений дифтонг ai имеется и в окрестностях Шакяне, Аукшчяй, например: anái || añai ’su ana’, šė’i ’šia’, tá’i ’ta’, katrā’i ’katra’ (Jonaitvtė 1964: 169; 1969: 201, 203, 204; LKT: 155),⁸ а также в окрестностях Шаукенай, например: tái ’su ta’ (Grinaveckis 1973: 215; Rosinas 1975: 77). В окрестностях Пабайскаса, Вепряй, Жеймяй, Багаславишкиса в ед. тв. *ā-основ имен утвердилось редуцированное окончание -ąi (под ударением — циркумфлектированное), например: su lazdąi, bobąi, savąi, gerąi, runkąi ’su lazda, boba, sava, gera, ranka’. Эти формы, вероятно, произошли не непосредственно от древних *lazdān, *gerān…, а, по-видимому, являются более поздними образованиями, возникшими ⁸ Форма ãnai ’su ana’ (впоследствии зафиксированная А. Йонайтвите), будучи в системе этого говора, можно сказать, еще довольно необычной (наряду с katrāi, anái ’su katra, su ana’), вероятнее всего, представляет собой новый вариант anái, возникший вследствие оттягивания ударения; ср. также аналогичные примеры из соседних говоров: ãną ~ añą, añie ~ añīe (LKT: 151, 152, 155). 127 уже из диалектных lazdų ~ lazdą, gerų ~ gerą..., возможно, с добавлением эпентетического -i, подобно тому как говоры дзукийцев и их ближайших соседей добавляют -i(-i) в открытом конце слова (чаще всего долгого), вероятно, потому, что в парадигме форм с открытым окончанием (как и в системе склонения в целом) их меньше, и поэтому они «сближаются» с многочисленными формами косвенных падежей с закрытым окончанием. Скажем, вероятно, именно поэтому в южных западнодзукийских говорах -i(-j) добавляется к окончаниям ед. им. существительных с гласной основой (: piemuoji ~ piemuo, akmuoji ~ akmuo, sesuoj — sesuō, ср. Fraenkel 1936: 47; Zinkevičius 1965: 256, карта № 60), а в восточнодзукийских говорах — к окончаниям мн. мест., например: šakōsui ’šakose’ Tvr, miškuosui ’miškuose’ Ign, kūnuosui ’kuriuose’, vartuosui ’vart uose’ Lz (см. также Fraenkel 1936: 37, 47; Morkūnas 1964: 149—150). Ср. также совершенно аналогичное добавочное -i, чаще всего встречающееся в окончаниях ед. тв. и мн. им. местоимений в дзукийских и соседних с ними говорах, например: kuoji ’kuo’ (LKT: 380), šituoji ’šituo’ (LKT: 386), šita (LKT: 390); kuriei ’kurie’, katŗiei ’katrie’ (LKT: 378), aniei ’anie’ (LKT: 382), šičiei ’šitie’ (LKT: 381, 402) и др. То, что формы lazdai... -(a)i, вероятно, являются непосредственным соответствием прежнего диалектного -u (< *-ān), изменившегося в соответствии с закономерностями современной фонетической системы этих говоров, и добавочного -i, то есть вновь образовавшегося дифтонга -ui (не ai!), по произношению полностью совпавшего с более старым диалектным -aį (< -ui, а не из -ai!), показывает его сравнение с другими имеющимися здесь рефлексами: -aį из -ui и -aį из -ai. В действительности он полностью совпадает только с ударным и безударным -aį < -ui, например: bōbči ’su boba’, lazdai ’su lazda’ и vaikui ~ vaiki, vidai ~ viduj ’viduje’. Поскольку он отличается от ударного -aį < -ai (: vaikai, а не vaikąi ~ vaikai) и совпадает только с безударным -aį < -ai (: vyrai ~ vyrai), его непосредственное происхождение из -ai исключается. Менее редуцированный вновь образовавшийся дифтонг -ui встречается в соседнем говоре Чиобишкис, например: su lazdų ’su lazda’. Таким образом, здесь он особенно отчетливо отличается от диалектного -aį < -ai, полностью совпадая с ui этого говора (Morkūnas 1959: 199; 1960: 32—35; Zinkevičius 1966: 93, 208). Следовательно, формы Пабайскаса, Вепряй и соседних с ними говоров lazdai, gerai..., как и формы Чиобишкиса lazdų, gerų ’su lazda, su gera’, являются новыми. Их окончание -aį (-ui) не имеет прямой связи со старым акутовым *-ān (только опосредованно — через диалектное -u < *-ān). А -i, как правильно указывает К. Моркунас (1959: 201), здесь было добавлено уже после того, как в этих говорах произошло оттяжение ударения. По нашему мнению, совершенно аналогично следует трактовать и формы ед. тв. жен. рода говоров Ази-Эркай и Падитвис, которые О. Брох (1960: 28—29) необоснованно считает местоименными формами: šitų || šitų ’šita’, tūj || tuj ’ta’ и др. Ударное циркумфлектированное окончание -ai нами зафиксировано также в ед. тв. жен. рода числительных и местоимений Лазунского говора, например: Raikia gerc triskart pa vienai; kartų pa vienai; ānas po jat skučāu ’jis jos liūdėjo’. Вероятно, больше всего противоречивых мнений вызвал этот локатив *-ān. Каково в действительности происхождение рефлекса -ai? Что было его предшественником? П. Арума предполагал, что окончание -ai ед. тв. имен *ā-основ Зетельского говора (1931: 70) возникло из местоименных форм в результате их сокращения: jāja > jā’i. Не рассматривая этот вопрос подробно, мнение П. Арумы обобщенно повторяют и другие лингвисты (Fraenkel 1936: 49; Zinkevičius 1957: 100; Vidugiris 1959: 201; 1960: 125; 1969: 167; 1974: 283), в том числе исследователи рефлекса -ai вместо *-ān не в Зетельском говоре (Senkus 1962: 213; Zinkevičius 1966: 312—313; Rosinas 1968: 249). Однако это мнение малоубедительно, поскольку в говорах, где встречается данный рефлекс, окончания этого падежа акутового происхождения фактически не исчезают. Об этом, помимо прочего, хорошо свидетельствует пример Z. Zinkevičius (1966: 137) tā’je ’taja’ рядом с žemā’ises ’žemąsias’. Поэтому действительно трудно поверить (Zinkevičius 1966: 310), что в окрестностях Любаваса, Вилкавишкиса, Гарлявы, Пуни, Зетелы, Шакыны, даже Куршеная tai могло возникнуть из tāj (там форма tāj никем не засвидетельствована; фонетически она в этих говорах и невозможна). Поэтому некоторые лингвисты, столкнувшись с формами ед. тв. имен *ā-основ и местоимений в разных говорах с окончанием -ai и не будучи уверенными в правильности мнения П. Арумы, иногда начинают выдвигать возможные иные объяснения происхождения рефлекса -ai (а также -aį). Например, А. Видугирис (1969: 167) предполагает, что окончание ед. тв. -ai в Зетельском говоре 128 (и в других местах) могло возникнуть «из-за непотери назализации» из -ą, однако ведь сами эти формы на -ai фактически вовсе не имеют оттенка назализации. Z. Zinkevičius (1966: 137) сомнительно предполагает, что формы kaisti’ ‘копать’, ‘tais’ ‘тот’, gerais ‘наилучший’ части западноаукштайтских говоров и говора Зиетела с -ai вместо лит. -ą происходят из -ain. Но здесь Z. Zinkevičius, кажется, противоречит самому себе. Если акутовое -ą было бы преобразовано в -ai, то это -ai уже не могло бы одновременно происходить из -ain (которое, кроме прочего, никем не засвидетельствовано). Таким образом, *-ain может быть только следствием рассматриваемого процесса, но не его причиной. K. Morkūnas, усомнившись во влиянии местоименных форм на формы творительного падежа ед. ч. существительных и местоимений *-ā-основ с окончанием -ai в южном восточноаукштайтском говоре, распространённом в окрестностях Пабайскаса, Гельвонай и соседних местностях, из-за различий в интонации (интонация этого падежа у местоименных форм циркумфлексная, у рассматриваемых ударных форм — акутовая, из циркумфлекса), предполагает, что это окончание возникло морфологически под влиянием местоименных форм (Morkūnas 1959: 199–201; 1969: 111, 130). Однако и такое происхождение этого окончания, по существу почти не отличаясь от предыдущего, положения, кажется, не меняет: ведь форма творительного падежа ед. ч. местоименного прилагательного, которая, как предполагается, могла повлиять на простую форму местоимения в этом падеже, также имеет в окончании первого компонента циркумфлексную интонацию. J. Kazlauskas (1958: 57), remdamasis tuo, kad lietuvių kalboje nėra P. Arumos nuomonei paremti paralelių reiškinių, stačiai pripažįsta ją nepatikima ir iškelia naują hipotezę. Atmetęs morfologinę mot. g. vns. įn. galūnės -ai kilmę, J. Kazlauskas čia spėja ją esant fonetiniu keliu atsiradusią iš senesnės to linksnio galūnės *-ajan (plg. *rankajan, slavų rąkoją), galėjusios lietuvių kalbos senovėje egzistuoti šalia įprastinės galūnės *-ān (plg. *rankān, slavų rąką). Tačiau savo gramatikoje (Kazlauskas 1968: 188) mot. g. vns. įn. galūnę *-ān jis pripažįsta esant bendrą lietuvių-latvių ir slavų kalboms, o slavų galūnę -oją (rąkoją) laiko vėlyvesne. В литовской диалектологической литературе издавна утвердилось мнение, впервые, вероятно, опубликованное J. Senkus (Сенкус 1955: 10; Senkus 1960: 147), что рассматриваемый рефлекс -ai в южных западноаукштайтских говорах мог возникнуть фонетически из *-ān. Это мнение фактически не противоречит закономерностям фонетики ни южных западноаукштайтских говоров, ни соседних с ними других литовских говоров и представляется вполне надёжным. Поэтому не без основания с ним связывается и редкое окончание -ai в творительном падеже ед. ч. местоимений в говорах Шаукенай и Куршенай (Grinaveckis 1973: 215). A. Girdenis и A. Rosinas, приписывая это мнение нам, без доказательств квалифицируют его как попытку фонетически истолковать явления, возникшие под воздействием морфологических факторов (Girdenis – Rosinas 1974: 202). Они утверждают (Girdenis – Rosinas 1974: 203): «Творительный падеж может… возникнуть только морфологически — либо из местоименных форм (маловероятное предположение), либо быть образован заново под влиянием дательного падежа ед. ч. (см. Baltistica, XI(1)». Однако две цитируемые здесь взаимоисключающие гипотезы о морфологическом происхождении рефлексов -ai не представляются убедительными. Кроме того, вторая гипотеза основана на неточных и неполных данных о фонетике этого падежа в говоре Шаукенай. Так, наши исследования говора Шаукенай, проведённые в 1976 г., показывают, что дательный падеж ед. ч. местоимения жен. р. tą здесь имеет две формы. Для старших носителей говора более характерна и привычна фонетически изменённая форма tá- ~ tái, например: sakáu táː búobą ~ sakáu (= sakau) tái bóbaì; reik dùːti gérti táː mùno kárveː ~ reikia duoti gerti tái mùno (= mano) kárvei; dùːk mẽːžų táː vĩšta ~ duok miežių tái vištai (Vincas Kasparas, 89 лет, родился, вырос и живёт в Шаукенай); kas irà táː mùna gáːlvà / skàust ~ kąs vẽːta tái mùno (= mano) gá lvai – skaišta (Stanislovas Jurgilas, 86 лет, родился, вырос и живёт в Шаукенай); bluõg gi véːntį táː mergẽle ~ blõga gyvẽnti tái mergelèi; nulūːža gáːls táː làza ~ nulūžo galas tái lazai (= lazdai) (Julius Raila, 88 лет, живёт в Шаукенай, родился и до 16 лет жил в деревне Пашиленай, в 5 км к западу от Шаукенай); reik dùːti lẽsti táː vĩšta ~ reikia duoti lesti tái vištai; táː mùotriška bùva viežːrs ~ tái mótriškai (= moteriškai) buvo vėžys (Konstancija Kvietkienė, 70 лет, родилась, выросла и живёт в деревне Лайшкяй, в 4 км к югу от Шаукенай). В речи представителей младшего и среднего поколений чаще встречается совпадающая с литовской литературной формой tái. 9. Gramatinės kategorijos ir jų raida 129 Двойственные формы известны и в дательном падеже ед. ч. местоимений жен. р. других родов этого говора: aná | anā’i, pacė’ | pacė’i ‘самой’. Похожая картина наблюдается и в соседних говорах Видсодис и Куршенай (см. LKT, 97; ср. Vitkauskas 1960: 65). Однако A. Rosinas (1975: 78), вовсе не упоминая более краткую (с монофтонгизацией) форму дательного падежа ед. ч. местоимения tā, утверждает: «В говоре Шаукенай по общему правилу следовало бы ожидать в дательном падеже ед. ч. жен. р. *tā, ср. būobā, но в местоимениях других родов сохранилось окончание дательного падежа ед. ч. жен. р. на -ái, т. е. tái (соответственно aná’i, katrā’i и т. д.)». Аналогично A. Rosinas (1975: 79) поступает и с формами дательного падежа ед. ч. жен. р. местоимений других родов в куршенайском говоре, указывая здесь лишь удобные ему более длинные формы. Abejotinas ir teorinis tos prielaidos pagrindimas. Aiškindamas, kodėl vns. naud. -ai Šaukėnų šnektoje turėjęs išvirsti į ilgą -a, išliko nesuvienbalsėjęs, A. Rosinas (1975: 78) sako: „…įvardžio tā pagrindinė funkcija šnektoje yra artikelio funkcija (ši A. Rosino nuomonė yra argumentuotai kritikuota, žr. Valeckienė 1974: 37; pastaba mūsų — V. G.). Todėl įvardžio forma, dažnai atsidurdama nekirčiuotoje padėtyje, galėjo išlaikyti nepakitusį dvigarsį -ái…“. Bet lietuvių kalboje ir jos tarmėse (jų tarpe ir Šaukėnų) yra kaip tik visai atvirkščiai: žodžiai, atsidūrę nekirčiuotoje padėtyje, paprastai trumpėja, redukuojami. Tai gerai matyti ir iš paties A. Rosino užrašytų pavyzdžių iš Šaukėnų, pvz.: p’rįeim p’ri (= pry) stūla (LKT: 100); nūmiri ti (= tai) nūmiri; du kartū gimīs, ne (= nė, nei) kartā ne-krikšt’ic; isigėlbieti nu (= nuo) mirt’i-s; tarnāju pri (= pry) pūonu ir kt. (Rosinas 1960: Reg. Nr. 590 / 194). Vadinasi, tvirtinimas, kad nekirčiuota padėtis bus padėjusi Šaukėnų įvardžio tái dvibalsiui -ai išlikti nesuvienbalsėjusiam, yra neabejotinai klaidingas. Kartu pastebėtina, kad Šaukėnų (taip pat ir Kuršėnų) šnektoje dvejopas mot. g. vns. naud. formas — su suvienbalsintu a (tarmės atstovų duomenimis, ji senesnė ir įprastesnė) ir su išlaikytu sveiku -ai — turi ir dvikskiemenei įvardžiai katrā, visā bei bei *ā-kam. būdvardžiai: katrā || katrā’i, visā || visā’i, baltā || baltā’i, nudjē || nudjā’i. O tai, galimas daiktas, rodytų, kad prie formos su -ai (šnektoje kaip naujesnės; kad ji nesena, pripažįsta ir A. Rosinas 1975: 78) plitimo bus prisidėjusi lk. ir gretimų vakarų aukštaičių šnektų įtaka, plg. dar ir tokias dėl lk. įtakos Šaukėnų šnektos jaunesniosios kartos atstovų vartojamas formas, kaip žieda (ne žī’da), artī’n (ne artī’), jis (ne uñs), jī (ne ānā), jā’i (ne anā’i), mū’n (ne mū’n) ir pan. Наименее обоснованной, пожалуй, является та часть гипотезы A. Rosinas, согласно которой окончание -ai дательного падежа ед. ч. местоимений жен. р. разных родов в говоре Шаукенай под структурным давлением переняло функции старой формы творительного падежа ед. ч. (t)ā. Вот его объяснение: «После сокращения творительного падежа мн. ч. жен. р. (tum̄s) и творительного падежа ед. ч. муж. р. (tum̄) соотношение форм дательного и творительного падежей стало ещё более заметным; его можно представить такими пропорциями: tūms: tāi = tūm̄s: x и tām: tāi = tūm̄: x. Следовательно, обе пропорции показывают, что x = tāi… Таким образом, согласно этому соотношению старое окончание -ā формы творительного падежа ед. ч. местоимения (t)-a будет заменено на -ái (такое же, как и в дательном падеже ед. ч.)» (Rosinas 1975: 79). Однако едва ли эту гипотезу можно доказать на основании данных литовского языка. Ведь данные литовского языка и диалектов её совершенно не подтверждают. Например, весьма сходное соотношение форм дательного и творительного падежей не только у местоимений, но и у именных частей речи (причём столь же отчётливое, как в говоре Шаукенай!) встречается и в других наших говорах. Для описания этого соотношения вполне подходит предложенная A. Rosinas модель пропорций. Между тем в них дательный падеж ед. ч. местоимений разных родов жен. р. tái не оказал (и не оказывает!) ни малейшего влияния на форму творительного падежа ед. ч. tā и не перенимает её функции. Кроме того, в статье вовсе не объясняется, почему и с какой целью структурное давление здесь побудило лишь дательный падеж ед. ч. жен. р. влиять на творительный падеж ед. ч. Для этого не имеют никакого значения ни отмечаемое A. Rosinas фонетическое сокращение творительного падежа мн. ч. жен. р. и даже творительного падежа ед. ч. муж. р., происходившее, кроме прочего, сравнительно давно не только в исследуемом говоре, но и во многих других литовских диалектах. Ведь формы дательного и творительного падежей мн. ч. жен. р. даже в самом говоре Шаукенай гораздо ближе друг к другу, но ни в одной из них нет последствий структурного давления одной формы на другую. Кроме того, если пропорция определяется как «равенство двух отношений» (TŽŽ: 623), то значение неизвестного в цитированных пропорциях следовало бы ожидать только 130 рефлекса циркумфлекса (скажем, хотя бы *tai, но уж ни в коем случае не tái, который получил A. Rosinas. Всё это показывает, что опубликованное А. Girdenis и А. Rosinas в «Baltistica» объяснение морфологического происхождения окончания -ai в творительном падеже единственного числа местоимений женского рода Шаукенского говора пока по крайней мере не способствовало решению вопроса. Но каким фонетическим путём из *-án могло возникнуть -ai? Следует отметить, что рефлекс -ai, соответствующий древнему *-án, не имеет никакой назализации. На этом основании есть причины полагать, что второй компонент акутного *-án в указанной части южнолитовских говоров, как и в случае *-án > ā в других западноаукштайтских говорах, исчез очень давно, также не оставив назализации гласному ā. После её утраты в слоге, составлявшем древнее *-án, должен был сформироваться необычный долгий гласный с акутом, равный сумме длительности двух гласных (: длительность акутного ā + длительность, полученная вследствие исчезновения n). Из-за чрезмерной длительности этот долгий гласный с акутом должен был резко выделяться (и, несомненно, выделялся) среди других долгих гласных. Будучи очень долгим и имея акутное ударение, он не мог долго сохраняться в этой системе. Возникли фонетические условия (ср. Зиндер 1960: 217 – 222; Vaitkevičiūtė 1960: 213; 1961: 39) для его превращения в дифтонг. Поэтому, вероятнее всего, он и дифтонгизировался, приспособившись к дифтонгу ai (о превращении долгого ā в ai, а не в какой-либо другой дифтонг, ср. обратный процесс превращения ai в a˙, происходящий в жемайтских диалектах: matā˙ || matā˙ < matái, vā˙kā˙ < vaikai). Став дифтонгом, этот рефлекс *-án в корне слова уже не мог изменяться и сохранился до сих пор (ká˙isnis, gerá˙ija, gerá˙isias). Однако в окончаниях окситонических местоимений из-за ударения его не затронуло сокращение акутных окончаний, и он сохранился в целости (su tái, anái, katrái; táis, anáis, katráis). В окончаниях простых прилагательных рефлекс -ái из *-án, вероятнее всего, сохранился в целости благодаря аналогии с местоименными формами (gerái, ’хорошая’, geráis ’хороший’). Учитывая всё это, есть основания предполагать, что рефлекс -ai — самое древнее, самое раннее следствие исчезновения второго компонента древнего акутного *-án, сформировавшееся в глубокой древности раньше всего и по количеству и узости наиболее близкое к своему предшественнику *-án. Однако не в каждом диалекте -ai (-a̜i, -u̜i), имеющееся на месте древнего *-án, может иметь одно и то же происхождение. Как ясно показывают уже упомянутые данные говоров Гельвонай и Чобишкис, в окончании творительного падежа единственного числа существительных основ на *ā это -ai может быть более поздним: оно возникло после того, как *-án превратилось в монофтонг, с последующим добавлением конечного j. Наиболее убедительно о том, что -ai могло возникнуть здесь позднее вследствие сближения отдельных форм основ на *ā с системой большинства падежных форм с закрытым окончанием, свидетельствует прежде всего форма винительного падежа множественного числа, в которой оно отсутствует. Вероятно, аналогичным путём -ai возникло и в окончании творительного падежа единственного числа прилагательных основ на *ā (а также перешедших в этот тип) в говорах Паломене и Жасляй. В Жетеле рефлекс -ai вместо *-án, будучи регулярнее, вероятнее всего, является древним, как и в других южных западноаукштайтских говорах. Однако его отсутствие в окончании винительного падежа множественного числа существительных основы на *ā позволяет предположить, что в формах творительного падежа единственного числа этой основы, как и в говорах Гельвонай – Жасляй, он мог быть и более поздним. Иначе говоря, в Жетеле наряду с рефлексом -ai, непосредственно возникшим из *-án, могло быть и -ai более позднего происхождения. Кроме того, на появление здесь более позднего -ai могли повлиять славянские языки, как проницательно утверждает A. Vidugiris (1959: 201). Наиболее убедительно, по нашему мнению, о том, что такая возможность вполне реальна, свидетельствует пример говора Лазунай pa vienai, славянское происхождение которого (в том числе с точки зрения синтаксиса) несомненно. 3. Соответствие -an (an, on, o˙, un, ou) В дуннинкских говорах около Куршеная, Ужвентиса, Кельме, Титувеная, Лиоляй, Кражяй, Упины, Жемайчю-Науместиса, Вайнютаса, Жвингию, Паграмантиса, Скаудвиле, Немакщяй, Виду́кле, Таураге, Гауре, Эржвилке окончания первого компонента местоименных форм с акутом *-án сохранились совершенно без изменений, например: geránje ~ gerája, geránses ~ gerásias, laimínganje ~ laimíngaja, laimínganses ~ laimíngasias и др. (см. также Jonikas 1939: 53; Zinkevičius 1957: 30, 78; 1965: 136; Drotvinas – Grinaveckis 1970: 96). 9* 131 ср. также их закономерное произношение kánsnis ~ kąsnis⁹. Этот -an- сохраняется совершенно без изменений и в окончании второго компонента местоименных форм некоторых аукштайтских говоров, соседствующих с этой областью, например: su tájan ~ su tája (Пакальпе), su jájen ~ su jája (Кайряй, Шяуляйский район). Он сохранился также в окончании первого компонента местоименных форм некоторых старых письменных памятников (: pirmanes, schaukenzans, BP I: 170₁₃; II: 5₁₂). В окрестностях Ретавы, Кведарны, Шилале, Лауксувы, Тришкяй, Видсодиса, Варняй древнее *-ān первого компонента закономерно превратилось в -on- (: gerónję ~ geróją, gerónęs ~ gerósias и др.: Zinkevičius 1957: 78, 92, 96; 1966: 136; Drotvinas – Grinaveckis 1970: 96, 148 – 149; ср. их закономерное произношение kónsnes ~ kąsnis), хотя в окрестностях Рауденай (so baltúoje – LKT: 74), Пожере, а иногда и Лауксувы известна также форма gerúoje ~ gerója «хорошей» (о её происхождении см. ниже). В окрестностях Паюриса, Гирдишке, Каркленай в окончаниях первого компонента местоименных форм *-ān превратилось в un (: gerúnję ~ gerója, gerúnses ~ gerósias, ju-kíngunses ~ juokíngąsias, ср. их произношение kúnsnis ~ kąsnis). В других литовских говорах второй компонент (n) акутного *-ān в окончаниях первого компонента местоименных форм исчез, по-разному модифицировав первый компонент (гласный a). В окрестностях Швекшны, Приекуле, Довилю акутное *-ān соответствует узкий монофтонг -o° (: baltóję ~ baltúją, baltósęs ~ baltúosias, raštóję ~ raštýąją, хотя в окрестностях Будвечьчю произносят также baltúoje ~ baltúja; ср. также швекшненское, довильское kósnis ~ kąsnis), в окрестностях Паланги, Дарбенай, Ленкимай — дифтонг -ou (: baltóuję ~ baltúoja, baltóuses ~ baltósias, ср. также их kóusnes ~ kąsnis). В дуннинкских говорах около Скуодаса, Жидики, Илаки, Лайжувы, Седы, Моседиса, Шалантай, Кретинги, Картены, Гаргждай, Вежайчяй в творительном падеже единственного числа *-ān первого компонента также закономерно превратилось в -o° (: geróję ~ gerója, ср. kósnes). 4. СООТВЕТСТВИЕ -o В говорах восточных аукштайтов около Лигумай, Крюкай, Дагленай, Шедувы, Палоняй, Пушалотаса, Йонишкеля, Линкувы, Пашвитиниса, Лауксодиса, Вашкай, Пасвалиса, Гуостагалиса, Паневежиса древнее *-ān имеет соответствие -o° (: geróji || geróji ~ gerája, gerósis || gerós’s ~ ~ gerósias¹⁰, ср. также их kósnis || kósn’s ~ kąsnis), однако окончание первого компонента здесь местами под влиянием соседних говоров иногда варьируется. Между Йонишкялисом, Линкуве, Пашвитинисом, Лауксодисом, Вашкай, Пасвалисом в формах мн. ч. вин. п. начинает распространяться и рефлекс -uo, например: storóji || storói ~ storája, но storúos’s || storúosias (Grinaveckienė 1962: 164 – 165. Форму baltója из Вашкай приводит также Z. Zinkevičius 1957: 78), а в Шедуве употребляются и формы gerúoji ~ gerája, gerúosis ~ gerósias. Рефлекс -o° (жемайт. -uo) вместо акутового *-ān употребляется и на совсем узкой полосе в жемайтских говорах около Пикеліаі, Лекавы, Жемале, Папиле, Вайдувы, Алседжяй, Гадунавы, Шатейкяй, Лауко-Соды, Сталгенай, Тверяй, Медингянай (jaunúoje ~ jaunúja, jaunúosės ~ jaunósias), а только в окончаниях первого компонента форм мн. ч. вин. п. местоименных форм с определённым членом в говорах восточных аукштайтов — ещё и около Сувайншкиса, Ону́шкиса, Юодупе, Панделиса, Купрелишкиса, Казлишкиса, Скемай, Саламиэстиса, Ализавы, Южинтай, Рокишкиса, Обеляй, Крешчёниса, Александравеле, Шувекаса, Тилжеса, Купишкиса, Скапишкиса, Палевене, Аукштупенай, Пуожа, Камаяй, Камайелай, Сидабраваса, Сведасай, Шимонис, Ужпаляй, Анталиепте, Дегучяй, Дусетаса, Андрионишкиса, Дебейкяй, Вижуонай, Судейкяй, Даугайляй, Рубикяй, Таурагнай, Казитишкиса, Кирдейкяй, Игналины, Качергишке, Лабанораса, Палюшяй, Тверечюса, Римше, Мелагенай, Анталиеде, Швенчёнеляй, Швенчёниса, Скиемонис, Лелюнай, Алантас, Скудутишкиса, Сугинчяй, Куктишкес, Балнинкай, Шешуоляй, Молетай, Пастовелиса, Кретуониса, Биютишкиса, Пажеймене, Немянчине (: gerós’as ~ gerósias; см. также Zinkevičius 1957: 27 – 28, 78; 1966: 291. Здесь, кроме прочего, отмечается, что -o° первого компонента форм местоименного мн. ч. вин. п. употребляется также в старых- ⁹ Следует отметить также некоторые чисто фонетические колебания форм. Например, в Паграмантисе, помимо baltá·n’je || bá·ltan’je, вследствие метатезы n:j имеются также baltá·ine || bá·ltaine; в Лауксуве и Лауко-Соде из-за того же чередования n:j наряду с baltónje произносится и baltáoję (< baltó·nje). ¹⁰ Форма didžiausias наряду с didžiausias употребляется также в западноаукштайтских говорах у латвийской границы около Скайстгириса вследствие контактов с соседним восточноаукштайтским говором Крюкай (Jonaitytė 1969:191). 132 в этих письменных источниках), в жемайтских говорах — между Лайжувой, Мажейкяй, Салантай, Картеной, Гаргждай, Кретингой, Скуодасом (: mažūosės ~ mažūosias, см. также Явниц 1908–1916: 32, 115; LKT ⁷⁰; Zinkevičius 1957: 28), в некоторых западнодзукийских говорах (:gerósias ~ geręsias Vs; dzidziósės ~ didžiasias Vng, LKT: 374; см. также Zinkevičius 1957: 79, 94, 99). Однако и здесь нередко встречается варьирование форм (также, вероятнее всего, под влиянием соседних говоров). Наряду с формой gerós’as ~ gerę́as около Шалакаса и Люкмениса (Kardelytė 1961: 14–15) слышатся также gerūju и gerūoju ~ gerąja, а в Палевенеле, Скапишкисе, Утене, Вейшинтосе — также gerūju и saldójū¹¹ ~ gerąja, saldója «сладкой»; вместо *-ān ед. ч. твор. п. известна также форма UL: 15 (: mažoja «маленькой»). Говоря о рефлексе -o вместо *-ān в первом компоненте местоименных окончаний, Z. Zinkevičius (1957: 27) говорит: «Исчезновение слогового n началось ещё в глубокой древности и в разное время затронуло различные формы, в том числе и местоименные. Очень давно n исчезло и в форме мужского рода мн. ч. вин. п. baltūosius... Также давно n утратило окончание женского рода мн. ч. вин. п. baltósias „белые“». Итак, цитата свидетельствует о несомненном фонетическом происхождении рефлекса -o. Позднее Z. Zinkevičius (1966: 291), поддерживая K. Būga, ещё раз подтверждает, что gerósias — древняя форма. A. Valeckienė (1965: 498) и J. Kazlauskas (1968: 163) совершенно правы, считая gerósias формой, возникшей фонетическим путём по аналогии с простыми прилагательными *gerās. Действительно, форма *gerós (< *gerāns, после исчезновения n перед s и ослабления a), помимо прочего, также могла способствовать исчезновению -n и в первом компоненте местоименных форм. Итак, фонетическое происхождение этой формы и признание рефлекса -o древним, вероятнее всего, верны. В говорах литовского языка, как справедливо утверждают J. Kazlauskas и Z. Zinkevičius, слоговой n действительно начал исчезать очень давно. Однако это исчезновение n, в значительной мере зависевшее, как мы видели ранее, от фонетического окружения в различных говорах и тенденций их развития, происходило не везде и не одновременно с одинаковой интенсивностью, поэтому долгий гласный a сужался неодинаково. Там, где теперь говорят gerója, gerósias, n исчез быстро, и лишившийся его a поначалу не сужался самостоятельно. Поэтому -a- из *-ān и -a- из индоевропейского *-ā здесь должны были совпасть, а когда настало время перехода a˙ в o, одновременно с -a- из *-ā в o перешло и -a- из *-ān. То, что так действительно могло быть, хорошо показывало бы совпадение рефлексов -a- из *-ā и -a- из *-ān во всех позициях в некоторых пантинниких и понтининских говорах¹²; ср. пантиннинкское и понтининкское ōžals ~ ęžuolas «дуб» и gerōji || gerōj ~ gerąja, gerósias ~ geręsias. Именно эта параллель позволяет A. Jonaitis (1969: 191) подтвердить фонетическое происхождение заимствованной из говора Крюкай формы didžiójas, употребляемой в говоре Скайстгириса. Учитывая всё это, нам, по-видимому, трудно согласиться с Z. Zinkevičius, что между формами baltóju ~ baltąja и baltós’as ~ baltęsias нет ничего общего. А предположение, что форма «baltója с o, вероятнее всего, из других падежей» (Zinkevičius 1966: 290), довольно сомнительно. И действительно, какая из падежных форм могла бы послужить образцом для восточноаукштайтского baltóju ~ baltąja? Ни родительный и местный падежи, поскольку различаются интонации (ср. ед. ч. твор. п. baltóju, ед. ч. род. п. baltósia.s, ед. ч. местн. п. baltója.), ни имеющаяся в восточноаукштайтских говорах форма ед. ч. дат. п. balta, из которой могли бы возникнуть «белой» и форма ед. ч. вин. п. balta.ju «белую», поскольку различается место ударения, и гласный o в которых, по мнению Z. Zinkevičius (1966: 286, 290), опять же «вероятнее всего, из других падежей», ни, наконец, именительный падеж, поскольку окончание отличается (ср. baltóju «белой» и baltója «белая»). Не помогает решить вопрос и утверждение, будто наблюдается «тенденция приводить формы других падежей в соответствие с более часто употребляемой формой nom. sing., заменяя флексию первого компонента гласным o окончания именительного падежа, который вместе с j склонен образовывать своеобразный суффикс oj» (Zinkevičius 1966: 282). Если -oj здесь действительно является суффиксом, такой суффикс во всех падежах обычно должен был бы закономерно сохранять одинаковое место ударения и одну и ту же интонацию. Но, как видим, это не так. Положение осложняет и квалифицируемый как суффикс -oj в форме муж. р. ед. ч. вин. п. baltóji. Трудно поверить, что -oj и в этой форме также могло бы отражать ¹¹ Formą saldójū ~ saldája ‘saldžiąja’ iš Skapiškio pateikia ir Z. Zinkevičius (1966: 278, 310). Čia lk. u, į ką meni­nius būdvardžius atliepia *o, ką kam.: saldā. ¹² Z. Zinkevičius (1966: 291) tokį refleksų -a < *-ān ir -o < *-ā sutapimą (abiem atvejais tariamą o) vadina suplakimu. 133 обсуждаемую тенденцию согласования. Существа вопроса не меняет и наличие в говорах Скапишкиса и Каршакишкиса параллельных форм baltojų и baltųjų ~ baltąja. Время и причины их появления, а также круг говорящих, обычно различны, хотя иногда бывает и так, что в одном и том же говоре, даже в речи одного и того же говорящего, возможны параллельные фонетические варианты. Например, в окрестностях Укмерге наряду с формами vãikas, vàrpas и т. д. иногда употребляются также vìkas, vỹrpas¹³. Кроме того, наличие параллельных форм в говорах вполне понятно, особенно в наше время, когда контакты между ними и взаимное влияние друг на друга столь интенсивны. Следовательно, признание того, что -o в формах geróju ~ gerąja и gerósias ~ gerąsias является общим для обеих явлением, возникшим по одним и тем же фонетическим причинам, возможно, по крайней мере пока могло бы дать ответ относительно их происхождения и одновременно помочь установить происхождение тех падежных местоименных окончаний, которое до сих пор окончательно не выяснено¹⁴. 5. -uo СООТВЕТСТВИЕ Дифтонг -uo вместо акутированного *-ãn во всех случаях произносится в окончаниях первого компонента местоименных форм в окрестностях Немунелио-Радвилишкиса, Суостаса, Смилгяй (Биржайский район), Пабирже, Пуоджяй, Кринчинаса, Пампенай, Дауженай, Гайжюнай (Пакруойский район), Кловайняй, Мяжишкис, например: gerójo, geróju ~ gerąja, gerós'as ~ gerąsias (ср. также Zinkevičius 1966: 290–292; Grinaveckienė 1972: 56,62). Диалектное -uo в окончании первого компонента местоименных форм единственного числа также произносится в окрестностях Панделиса, Турманта, Тильже, Таурагнай, Казитишкиса, Кирдейкяй, Игналины, Качергишке, Лабанораса, Палуше, Тверячюса, Римше, Мялягенай, Анталеде, Швенчёнеляй, Швенчёниса, например: geróju ~ gerąja (см. также Otrębski 1934: 252–253; Zinkevičius 1957: 24,79), а также местами в западных дзукских говорах, например: su geróju ‘с хорошей’ в Вильнюсском районе, margúoju ~ margąja (LKT: 397, а также Lipskienė — Vidugiris 1967: 198). Формы женского рода baltóju ‘белой’, baltúos'as ‘белые’ лингвисты считают формами мужского рода, возникновение которых было обусловлено совпадением форм простых прилагательных (Zinkevičius 1957: 75,79; Kardelytė 1961: 14–15; ¹³ Примеры взяты из описания говора Юодасю (Укмергский район; составил Z. Zinkevičius, чей родной диалект представлен в описании) в картотеке старого «Атласа литовского языка», хранящейся в Институте литовского языка и литературы (см. вопрос программы № 259, ответ № 447). ¹⁴ До сих пор немало сомнений вызывает происхождение диалектных форм мужского и женского рода единственного числа дательного и винительного падежей báltójam ‘белому’, báltoji, báltąja ‘белой’; báltoji, báltąją ‘белую’. Однако при более внимательном рассмотрении во всех них достаточно хорошо отражено их несомненное и закономерное фонетическое развитие. В формах восточноаукштайтских и части жемайтских говоров gérojai ‘хорошей’ -o первого компонента J. Endzelīns (1951: 469) совершенно правильно считает рефлексом *-ākam (ср. *gērái + jai). И действительно: -i первого компонента этих форм, слившись с -i в этих говорах ещё в древности (Zinkevičius 1957: 43), образовало форму *baltāi, в которой -ā первого компонента по количеству и качеству, вероятно, уподобилось -ā < праиндоевропейского *-ā. При переходе -ā (< праиндоевропейского *-ā) в -o в -o должно было перейти и -ā (< *-ā-i + j). Так образовалась форма báltoji (*baltā-i + -iai, ср. Endzelynas 1957: 140; Valeckienė 1965: 497; Otrębski 1956: 116). -ā в безместоименных окончаниях и во втором компоненте местоименных окончаний, входя в состав дифтонга, сократилось и сохранилось как -ai. В других аукштайтских говорах (Вилкавишкис, Юрбаркас, Шакына и др.) в формах bálta jai -ā первого компонента осталось долгим, вероятнее всего, потому, что дифтонг -āi > -ā (báltai — jai > baltąja) возник уже после перехода *ā > в o. Возможно, фонетическим путём могла возникнуть и форма дательного падежа единственного числа мужского рода жемайтских говоров báltoju ‘белому’. Признавая весьма обоснованную и убедительную возможность происхождения конечного -uo из праиндоевропейского *-o (Mažiulis 1970: 106–118) и придерживаясь взгляда, согласно которому безударное праиндоевропейское *ō в литовском языке дало ō, а в латышском — ā (Kazlauskas 1968: 115–116; Mažiulis 1970: 21), имеются серьёзные основания считать форму báltoju возникшей из *baltójō; ср. также аналогичный случай в латышских говорах — mazajam (Endzelīns 1951:467). báltoju из говора Шакыны (Jonaitė 1969: 190), LŽTPr: 40 baltójame (< вероятнее всего, из baltójam вследствие дифтонгизации o), а также формы старых письменных памятников с o первого компонента (artimoiui, mehdnoiam...), хотя их можно было бы считать и вполне самостоятельными, вероятнее всего, следует объяснять влиянием соседних жемайтских говоров. Возможно, фонетическое происхождение следует признать и для форм винительного падежа единственного числа báltoji (< *baltānjąn), употребляемых в дуунинкских и части понтинникских и пунтининкских говоров. В этих говорах -n первого компонента, по-видимому, исчезло очень давно, ещё до переходов *-an- > в -ōn, соответственно -un, и *-ān > в -ā > в -ū. Исчезая, -n, как обычно бывает в подобных случаях, удлинило -ā, которое, вероятно, уподобилось ā (< праиндоевропейскому *ā) и вместе с ним перешло в o. С учётом всего этого обоснованно отпадает гипотеза об аналогическом обобщении этих форм по образцу других падежей. 134 Valeckienė 1965: 498; Zinkevicius 1966: 292; 1970: 596—597). Tačiau, mūsų nuomone, vargu ar yra pagrindo jas tokiomis laikyti. Tas tiesa, kad šių šnektų paprastųjų vyr. ir mot. g. būdvardžių (kaip ir *o ir *a kam. daiktavardžių!) vns. įn. formos sutampa, bet tas sutapimas yra grynai fonetinis, ir mot. g. forma į lk. dėsningai atstatoma tik su -a (: su baltu skardžiu, su balt skār ~ su balta skara). Visai tas pats ir su įvardžiuotine šio linksnio forma. Čia irgi mot. g. forma, laikantis šių šnektų fonetinių dėsnių, visai teisėtai į lk. atstatytina baltuoja, ne *baltuoju (plg. dar Linkmenyse greta baltuoju vartojamą žal’ūju, kurios atitikmenį lk. ir pati J. Kardelytė (1961: 15) pripažįsta tik žalįja, o ne *žalįju. Taigi ją laikyti vyr. g. lytimi nėra pamato. O kalbėti apie formą geruôs’as’ kaip apie vyr. g. lytį, iš viso neįmanoma, nes ne tik paprastųjų, bet ir įvardžiuotinių būdvardžių vyr. ir mot. g. dgs. gĭn. galūnė šiose šnektose niekada nesutampa (plg. gerùs, gerùos’us ir geràs, gerùos’as; dar plg. baltūs’as ir baltōs’as)¹⁵. Iš viso to matyti, kad kalbamųjų mot. g. formų kilmės šaknys tikrai ne čia. Esame linkę manyti, kad jos, būdamos paplitusios gana nemažame areale, negalėtų būti koks atsitiktinis, naujas ar nedėsningas reiškinys, nesiderinantis prie visos tų šnektų fonetinės sistemos ar iš jos iškrintantis. Padėti gerokai praskaidrina aukščiau nurodytoje tam tikroje paribinėje tų šnektų ploto dalyje šalia geruoju ~ gerąja vartojama sena fonetinės kilmės forma gerōs’as ~ ~ gerąsias. Turėdami tai prieš akis, drįstame manyti, kad ir formos geruoju ~ gerąja, geruôs’as ~ gerąsias gali būti tokios pat senos, kaip ir gerōs’as, gerùs’as ar geroju, gerūju, tik vartojamos kitoje (gretimoje) šnektoje. Jų fonetika visai nesunkiai leidžia jas kildinti iš tų pačių senųjų lyčių *gerānjān, *gerānsjāns, tik tautosilabinio n ir priklausomai nuo jo ā raidą bei jų abiejų tarpusavio santykis čia bus buvęs kiek kitoks. Taigi ten, kur dabar tariama geruoja, geruôsias, n bus nykęs ne taip sparčiai, ir prieš jį ėjęs ā siaurėjęs taip pat silpniau ir dėl to bus išvirtęs į *ō, kuris bus sutapęs su senuoju *ō. Atėjus senojo *ō virtimo laikui į uo, kartu į uo bus išvirtęs ir *-ō < *-ān. Fonetinės -uo iš *-ān kilmės galimybę akivaizdžiai patvirtina latvių kalba (Endzelīns 1951: 170, 171, plg. dar liet. lăngas, lat. luogs ir kt.). Kad ir liet. kalbos šiaurėje fonetiškai tikrai galimas -uo vietoj *-ān, -ą (be geruoju ~ gerąja, geruôsias ~ gerąsias, gerai rodo vietomis tarmėse vartojami ąžuolas formų ir jų vedinių variantai su uo vietoj ą, pvz.: vuožuolas (Senkus 1959: 219; Grinaveckienė 1960: 200), vuožuolinis Lz. Taigi senesnės (arba pirminės) jų formos turbūt bus buvusios *ąnžuolas, *anžuolinis, t. y. tokios pat, kaip ir tų žodžių formos, davusios kitose liet. k. tarmėse ir lk. ąžuolą. Вероятнее всего, вследствие произошедшего перехода *-ān в -uo в восточноаукштайтских говорах фонетически совпали также родственные формы мужского и женского рода местоимений единственного числа творительного и родительного падежей: tuoj ‘тем, той’, juoj ‘им, ею’; tūos ‘тех’ (муж. и жен. род), jūs ‘их’ (муж. и жен. род). Признание фонетического происхождения -uo из *-ān позволяет понять сосуществование форм geruoja, но gerōsias; gerūja, но gerōsias и др. в ранее указанных восточноаукштайтских говорах. Совпадающие рефлексы (gerōja: gerōsias; gerūja: gerōsias, geruoja: geruōsias) показывают, что исчезновение n здесь происходило одинаково и перед s, и там, где влияния s не было; несовпадающие же свидетельствуют, что n перед s (*gerānsjāns) исчезало быстрее, чем там, где влияния s не было (*gerānjān). Дополнительные сокращения источников LKT — Диалекты литовского языка (хрестоматия). Ред. Э. Гринавециене, К. Моркунас. Вильнюс, 1970. LKŽ — Словарь литовского языка. Т. I—IX. Вильнюс, 1941—73. TŽŽ — Tarptautinių žodžių žodynas. V., 1969. UL — Universitas linguarum Lithuaniae… Вильна, 1737. Vng — Вингренай, Лаздийский район. 15 Ryšium su tuo vargu ar teisingai daro Z. Zinkevicius (1970: 597) pontininkų šnektos mot. g. dgs. gĭn. forma baltuōs’as atstatydamas į baltuosius ir pagal tai darydamas apibendrinančias išvadas. 135 LITERATŪRA Arumaa P. Litauische Mundartliche Texte aus der Wilnaer Gegend mit grammatischen Anmerkungen. Dorpat, 1931. Broch O. Zum Litauischen südlich von Vilna. — „Norsk. Tidsskrift for Sprogvidenskap“, 1960, Bd. XIX. Drotvinas V., Grinaveckis V. Kalbininkas Kazimieras Jaunius. V., 1970. Endzelīns J. Latviešu valodas gramatika. Rīgā, 1951. Endzelynas J. Baltų kalbų garsai ir formos. V., 1957. Fraenkel E. Der Stand der Erforschung des im Wilnagebiete gesprochenen Litauischen. — „Balticoslavica“, 1936, t. II. Girdenis A., Rosinas A. [Rec.:] V. Grinaveckis. Žemaičių tarmių istorija (Fonetika). V., 1973, 370 p. — „Baltistica“, 1974, t. X(2). Grammatik der litauischen Sprache von Friedrich Kurschat. Halle, 1876. Grinaveckienė E. Mituvos upyno tarmės fonetika. — „Lietuvių kalbotyros klausimai“, 1957, t. I. Grinaveckienė E. Tarmių medžiagos rinkimas lietuvių kalbos atlasui. — „Lietuvių kalbotyros klausimai“, 1960, t. III. Grinaveckienė E. Kai kurios lietuvių kalbos tarmių ypatybės (Iš 1961 metų dialektologinių ekspedicijų). — „Lietuvių kalbotyros klausimai“, 1962, t. V. Grinaveckienė E. Mūšos upyno tarmių leksika. — Kn.: Leksikos tyrinėjimai. V., 1972. Grinaveckis V. Žemaičių tarmių istorija (Fonetika). V., 1973. Jablonskis J. Rinktiniai raštai. T. I. V., 1957. Jašinskaitė I. Biržų tarmės įvardis. — „Lietuvių kalbotyros klausimai“, 1959, t. II. Jonaitytė A. Žemaitiškos morfologinės ypatybės Šakynos tarmėje. — Kn.: Lietuvių kalbos morfologinė sandara ir jos raida. V., 1964. Jonaitytė A. Palatvės vakarų aukštaičių šnektų būdvardis, skaitvardis, įvardis. — Kn.: Lietuvių kalbos gramatikos tyrinėjimai. V., 1969. Kardelytė J. Linkmenų tarmės būdvardis ir įvardis. — „Kalbotyra“, 1961, t. III. Kazlauskas J. Lietuvių kalbos vienaskaitos įnagininko ir vietininko formų kilmės klausimu. — „Kalbotyra“, 1958, t. I. Kazlauskas J. Lietuvių kalbos istorinė gramatika. V., 1968. Kazlauskas J. Baltų kalbų pakitimų santykinės chronologijos nustatymo galimybės ir ribos. — „Baltistica“, I priedas, 1972. Kriauzaitis P. Lietuviškos kalbos grammatika. Tilžėje, 1901. Litauisch-deutsches Wörterbuch von Friedrich Kurschat. Halle, 1883. Lipskienė J., Vidugiris A. Dieveniškių tarmė. — Kn.: Lietuvių kalbos gramatinė sandara. V., 1967. Mažiulis V. Baltų ir kitų indoeuropiečių kalbų santykiai. V., 1970. Morkūnas K. Įvardžiuotinių būdvardžių liekanos rytų aukštaičių pietinėje tarmėje. — „Lietuvos TSR Mokslų akademijos darbai. Serija A“, 1959, t. 2(7). Morkūnas K. Rytų aukštaičių pietinės tarmės fonetika. — „Lietuvių kalbotyros klausimai“, 1960, t. III. Morkūnas K. Iš rytų aukštaičių tarmių daugiskaitos inesyvo formų istorijos. — Kn.: Lietuvių kalbos morfologinė sandara ir jos raida. 1964. Morkūnas K. Rytų aukštaičių pietinės tarmės morfologija (Daiktavardis, būdvardis, skaitvardis, įvardis, veiksmažodis). — Kn.: Lietuvių kalbos gramatikos tyrinėjimai. V., 1969. Otrębski J. Wschodniosłowiańskie narzecze twereckie. T. I. Kraków, 1934. Otrębski J. Gramatyka języka litewskiego. T. III. Warszawa, 1956. Rosinas A. Šaukėnų šnektos aprašas. 1960. — Lietuvos TSR MA Lietuvių kalbos ir literatūros instituto Kalbos istorijos ir dialektologijos sektorius, lietuvių kalbos atlaso rankrašt ynas. Rosinas A. Lietuvių ir kitų baltų kalbų gimininiai įvardžiai. Filol. kand. dis. Vilniaus valstybinio V. Kapsuko universiteto Mokslinės bibliotekos Rankraščių skyrius. Nr. F-76 / DS-1019. Rosinas A. Vienaskaitos įnagininko su (t)ái kilmė. — „Baltistica“, 1975, t. XI(1). Senkus J. Pazanavykio kapsų tarmė. Filol. kand. dis. Vilniaus valstybinio V. Kapsuko universiteto Mokslinės bibliotekos Rankraščių skyrius. Nr. F-76 / DS-100. Senkus J. Lazūnų tarmės tekstai. — „Lietuvių kalbotyros klausimai“, 1959, t. II. Senkus J. Kapsų-zanavykų tarmių būdvardžio ir skaitvardžio kait ybos bruožai. — „Lietuvių kalbotyros klausimai“, 1960, t. III. Senkus J. Kapsų-zanavykų tarmių įvardžio bruožai. — „Lietuvos TSR Mokslų akademijos darbai. Serija A“, 1962, t. 2(13). Stang Chr. S. Die litauische Mundart von Zasečiai im Gebiet von Wilna — „Norsk Tidsskrift for Sprogvidenskap“, 1958, Bd. XVIII. Šukys J. Miežiškių tarmės vokalizmo bruožai — „Lietuvių kalbotyros klausimai“, 1959, t. II. Vaitkevičiūtė V. Lietuvių kalbos balsių ir dvibalsių ilgumas, arba kiekybė. — „Lietuvių kalbotyros klausimai“, 1960, t. III. Vaitkevičiūtė V. Lietuvių literatūrinės kalbos balsinės ir dvibalsinės fonemos. — „Lietuvių kalbotyros klausimai“, 1961, t. IV. 136 Valeckienė A. Būdvardis. Įvardis. – Kn.: Lietuvių kalbos gramatika. T. I. V., 1965, p. 474–603, 637–721. Valeckienė A. Bevārdes giminės formos ir jų santykiai su kitomis įvardžių formomis. – Kn.: Žodžių formos ir jų vartosena. V., 1974. Vidugiris A. Kai kurios Zietelos tarmės ypatybės. – „Lietuvių kalbotyros klausimai“, 1959, t. II. Vidugiris A. Zietelos tarmės įvardis. – „Lietuvių kalbotyros klausimai“, 1960, t. III. Vidugiris A. Zietelos tarmės daiktavardis. – Kn.: Lietuvių kalbos gramatikos rinkiniai. V., 1969. Vidugiris A. Zietelos tarmės būdvardis. – Kn.: Žodžių formos ir jų vartosena. V., 1974. Vitkauskas V. Kuršėnų tarmės kirtis ir priegaidė. – „Lietuvių kalbotyros klausimai“, V., 1960, t. III. Zinkevičius Z. Lietuvių kalbos įvardžiuotinių būdvardžių istorijos bruožai. V., 1957. Zinkevičius Z. Lietuvių dialektologija. V., 1966. Zinkevičius Z. Dėl vienos rytų aukštaičių diskaitos galūnės. – Kn.: Donum Balticum, to Professor Christian S. Stang on the Occasion of His Seventieth Birthday 15 March 1970, Edited by Velta Rūķe-Draviņa. Stockholm, 1970. Zinkevičius Z. Dėl lietuvių kalbos tautosilabinių an tipo junginių pirmojo dėmens siaurėjimo. – „Baltistica“, I priedas, 1972. Зиндер Л. Р. Общая фонетика. Л., 1960. Сенкус Ю. Говор северо-западных капсов. Автор. канд. дис. Вильнюс, 1955. Явнис К. Грамматика литовского языка. Литовский оригинал и русский перевод. Петроград, 1908–1916. В. ГРИНАВЕЦКИС ОТНОСИТЕЛЬНО ПРОИСХОЖДЕНИЯ СООТВЕТСТВИЙ *-ān В ОКОНЧАНИЯХ ЛИТ. ИМЕН И МЕСТОИМЕНИЙ С ОСНОВОЙ НА *ā Резюме В окончаниях имен и местоимений с основой на *-ā в литовском языке и его говорах вместо древнего акутового *-án (твор. пад. ед. ч. и вин. пад. мн. ч.) выступает 5 соответствий (с вариантами): 1) a (в местоименных формах ā, в диал. u, ū ~ a, a); 2) ai; 3) an (варианты: on, o°, un, ū); 4) o; 5) uo. В статье дается география каждого из указанных соответствий и анализ прежних исследований по данному вопросу, выдвигается и защищается мнение о возможности происхождения всех соответствий древнего *-ān фонетическим путем. В свете новых данных подробно исследуются также и причины возникновения этих соответствий, делается предположение, что есть основание считать их результатом множества различных условий, создавшихся в фонетических системах отдельных говоров с течением времени. Отпадение второго компонента зависит от хронологии и способа его исчезновения, и с этим связаны соответствующие изменения первого компонента, его приобщение к различным долгим гласным (в некоторых случаях и взаимодействие местоименных и простых форм имен). По мнению автора статьи, данные изменения и могли быть решающими факторами, обусловившими образование указанных выше соответствий древнего *-ān. V. GRINAVECKIS ÜBER DIE ENTSTEHUNG DER *-ān ÄQUIVALENTE IN DEN ENDUNGEN DER LIT. *ā-STÄMMIGEN NOMEN UND PRONOMEN Zusammenfassung Im Litauischen und seinen Dialekten werden anstatt des alten akuten *-ān in bestimmten und gelegentlich auch in unbestimmten Endungen der ā-stämmigen Nomen und Pronomen (Sg. Instr., Pl. Akk.) 5 verschiedene Äquivalente gebraucht: 1. a (in den bestimmten Formen ā, a, dialektisch u, ū ~ a, a); 2. ai; 3. an (Varianten: on, o°, un, ū); 4. o; 5. uo. In dem Artikel wird die Analyse der früheren Forschungen darüber dargelegt, die Geographie jedes *-ān Äquivalentes angewiesen. Auf Grund des an den Dialekten gesammelten Materials werden hier die Ursachen der Entstehung dieser Äquivalente untersucht. Es ist als Resultat vieler phonetischen Änderungen zu betrachten, die in verschiedener Zeit in den sprachlichen Systemen einzelner Dialekte vorgegangen sind. Der Autor ist der Meinung, daß unterschiedliche Zeit des Verschwindens des tautosyllabischen -n, die davon abhängige Anschließung des Vokals a(<ān) an verschiedene lange Vokale, verschiedene *-ān Entwicklung unter Wirkung von phonetischen Gesetzen der Dialekte und gelegentlich auch von den Wechselbeziehungen zwischen den bestimmten und unbestimmten Formen, konnten die Hauptbedingungen der Entstehung von untersuchten Äquivalenten sein. 137