Социолингвистическое исследование литовской речи коренных вильнюсцев

KALBŲ KONTAKTAI LIETUVOS TSR LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXIII (1983) ЛАЙМА ГРУМАДЕНЕ СОЦИОЛИНГВИСТИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ЛИТ ОВСКОЙ РЕЧИ КОРЕННЫХ ВИЛЬНЮСЦЕВ Введение. Городская речь вариабельна, это усложняет анализ ее. Следует отметить, что вариабельность языка в целом — свойство постоянное и проявляется в способности к варьированию языковых средств (ср.: Скворnos Л. И., 1978, с. 22), выражая жизненность языка. При изучении языкового варьирования в качестве отправного объекта выступает идиолект (Степанов Г. В., 1979, с. 13—14). Только определив границы варьирования в речи индивида, можно приняться за специфическую постановку такой лингвистической задачи, как изучение языка коллектива в целом (Гроссе P., Нойберт A., 1976, с. 316). | Речь индивида может варьировать в пределах нормы некоего группового или коллективного инварианта, в пределах определенной социально-коммуникативной подсистемы | термин А. JĮ. Швейцера (1976, с. 76—77) |, так как должна подчиняться законам коммуникации. Но не существует таких социальнокоммуникативных систем, для которых не было бы характерно определенное варьирование, так как „наличие вариантов и гетерогенных структур в уже изученных речевых коллективах является, разумеется, твердо установленным фактом“ (Weinreich U., Labov W., Herzog M., 1968, р. 101). Данное положение объясняется действием объективных и субъективных ‘факторов как социального, так и чисто лингвистического плана, при различных обстоятельствах подвергающихся активизации (Дешериев Ю. Д., 1977, с. 127-187; Лабов V., 1975а, с. 96 — 181; Постовалова В. H., 1978, с. 148—156; Серебренников b. A., 1974, с. 7— 63). Понятие социолингвистической переменной, обоснование которого со- ‚держится в работах У. Лабова, обобщает лингвистический и социальный план исследуемого материала: социолингвистические переменные „определяются точкой отсчета и шкалой величин, изменяющихся в определенном направлении. Величины в пределах этих шкал детерминируются социальными факторами подобно тому, как фонологические окружения обусловливают фонетическую реализацию аллофонов“ (Швейцер А. Д., 1976, с. 35). Понятие социолингвистической переменной применяется и успешно разрабатывается во многих трудах социолингвистической тематики. Изучение варьирования речи определенного речевого коллектива при помощи социолингвистической методики предполагает социолингвистическое 62 ‘истолкование варьирования языка, которое находит свое выражение в относительном разграничении его стратификационной и ситуативной вариативности (Швейцер А. Д., Никольский Л. Б., 1978, с. 76—85). Следует акцентировать относительность разграничения данных видов варьирования, так как между ними наблюдается тесная взаимосвязь. Именно учет опосредствующей роли упомянутой ситуативной вариативности позволяет избежать вульгаризаторской интерпретации воздействия на язык социальных факторов. Разграничение указанных видов варьирования языка учитывает и соотношение в нем индивидуальных и социальных факторов nonpoBiee об этом см.: Маковский М. M., 1976). Этим двум видам варьирования языка соответствует варьирование двух видов социолингвистических переменных: стратификационных и ситуативных {или стратификационно-ситуативных). Стратификационные переменные выделяются в соотношении с социально-классовой структурой общества, a стратификационно-ситуативные изменяются и в соотношении с социальной структурой общества, и в зависимости от социальной ситуации. Исследование социальной ситуации предполагает изучение двух видов эмпирического материала: т.н. данных объективной и субъективной сторон языка. Учет субъективной стороны (т.е. мнений, оценок, суждений, ориентаций носителей языка по поводу своей собственной речи или речи других, определений ценностной ориентации в области языка и языковой нормы) готовит почву для плодотворного применения социолингвистических правил, а тем самым и для раскрытия основных факторов (как лингвистического, так и социального плана), влияющих на эволюцию языка. Только при тщательном изучении субъективной стороны языка и соотне- <сении данных этого плана с данными объективной стороны языка становится возможной интерпретация перехода стратификационных переменных в стратификационно-ситуативные. Проявление последних связано с сознательной деятельностью человека в области языка, т.е. с ценностной ориентацией и социальными установками. Сознательная деятельность в области языка всегда соотносится с понятием языковой нормы. Представление о том, что мена этих норм происходит очень медленно, стало привычным. Но еще в 1931 г. Е. Поливанов писал, что такое ‘представление может быть уточнено, если наблюдать ход языковой эволюции в отдельных звеньях грамматической системы „вплотную“, с помощью вероятностно-статистического метода, разумеется, в тех случаях, когда факты доступны такого рода наблюдениям (Поливанов E., 1931, с. 75—76). О необходимости освоения механизма эволюции языка при нормировании пишут и другие лингвисты (Костомаров В. Г., Шварцкопф B. C., 1965, с. 126). Только при условии всестороннего изучения механизма языковых изменений становится возможным своевременное и более объективное решение проблемы нормирования, т.е. кодификации языка, которое предусматривало бы определенную зависимость внутрисистемных изменений от развития частных коммуникационных функций языков (Дешериев Ю. Д., 1966, с. 235—239). 63 Именно выявление социолингвистических норм (Никольский Л. Б., 1976, с. 129—130) предполагает учет взаимодействия в языковом развитии т.н. „внешних“ и „внутренних“ факторов, рассмотрение лингвистических фактов не только объективного, но и субъективного характера, установление их взаимосвязи. Поэтому социолингвистическое изучение разговорной речи важно не только для определения системы литовского языка жителей города Вильнюса, но и в определенной мере для дальнейшего процесса нормирования и кодификации литовского литературного языка. | Актуальной проблемой лингвистики, как и всей науки в целом, является разработка и осмысление процедур обоснования научного знания, в частности, проблема достаточности обоснований при подтверждении гипотез (Постовалова В. H., 1980, с. 89), подбор, выбор и отбор эмпирических фактов и основы их противопоставления или сопоставления (Bell R., 1978, р. 123—156). При изучении языка как функциональной системы о надвигающихся изменениях сигнализирует наличие „слабых точек“ языка (термин Э. Косериу, 1963, с. 238—239), т.е. несоответствия между потребностями выражения и наличными срелствами выражения. В поиске „слабых точек“ языка может быть применен и статистико-вероятностный метод. Даже предполагается, в частности, что с помощью статистического анализа могут ставиться и решаться такие задачи: 1) проблема абсолютного датирования изменений, 2) исчисление темпов изменений, 3) проблема прогнозирования (Граудина Л. K., 1980, с. 132). Роль статистического метода в науке о языке отмечалась еще в прошлом веке, напр., в работах И. Бодуэна де Куртене. Но применение математических методов в социальных науках (это относится и к изучению языка в социолингвистическом аспекте) встречает ряд трудностей, которые происходят от сложности социальных явлений, а также от того, что изучению подвергается не только объективная, но и субъективная сторона явления, выражение фактов которой в количественной форме требует разработки специального математического аппарата. Главная ‘трудность заключается в TOM, что порою приходится иметь дело с короткими статистическими рядами, а уверенности, что значительная часть наблюдаемого не создана воображением самих наблюдателей, нет (ср. Андреев 3. П., Осипов Г. B., 1973, с. 339). Применение математических методов в лингвистических исследованиях расценивается по-разному. И это естественно, так как они по-разному и применяются. Весьма отрицательно по поводу применения математических методов в лингвистике высказывается сравнительно немного лингвистов, напр., Н. С. Трубецкой (1960, с. 18), Р. А. Будагов (1978, с. 40—42) и др. Гораздо больше специалистов придерживаются противоположного мнения, согласно которому лингвистика „не может себя связывать раз и навсегда заданными исследовательскими методами“ (Звегинцев В. A., 1977, с. 46). 1. Социолингвистическая характеристика объекта. Объектом Haстоящего исследования является социально-коммуникативная система (СКС) литовской речи коллектива коренных литовцев вильнюсцев (ЛРКЛВ) (Швей64 цер А. Д., Никольский Л. Б., 1978, с. 67—76). Конкретным предметом исследования послужил один из компонентов данной СКС — литовская речь исследуемого коллектива. Так как между компонентами СКС существуют отношения функциональной дополнительности, которые задаются социальными связями между членами коллектива, сферами использования, социальными функциями и социальными ситуациями, в целом, в том или другом аспекте изучалась вся СКС речевого коллектива коренных литовцев вильнюсцев. С целью определения некоторых закономерностей и тенденций стратификационной и ситуативной вариативности ЛРКЛВ речевой коллектив был разбит на речевые общности на основе социальных и социально-демографических признаков (там же, с. 67—68). В настояшем исследовании были выделены речевые общности на основе двух признаков: возраста и уровня образования. По разработанному плану исследования должен был учитываться признак характера труда, так как именно данный признак является основополагающим критерием внутренней дифференциации социально-классовых групп в условиях развитого социалистического общества (ср. в кн.: Шкаратан О. И., Рукавишников В. O., 1974, с. 38). Различия по роду труда (физический, умственный труд сравнительно ’ невысокой квалификации и высококвалифицированный умственный труд), имеющие своей основой различия в характере труда (Руткевич М. H., 1972, с. 13), первоначально учитывались и в настоящем исследовании, HO в конечном счете встала альтернатива: или отказаться от учета признака характера труда, или значительно увеличить объем выборки. Был избран первый путь (ср.: Здравомыслов А. Г., 1969, с. 186—187). В настоящем исследовании выделяются три возрастные группы: 1) родившиеся до 1932 г.; 2) родившиеся в 1932—1952 гг.; 3) родившиеся в 1953 г. и позже (ср.: среди возрастных шкал, рекомендуемых ИСИ АН СССР, содержится трехуровневая шкала: 1) до 19 лет, 2) 20—39 лет, 3) 40—79 лет („Эксперт-2“, 1974, с. 3)). В настоящем исследовании релевантными считаются два уровня образования: 1) неоконченное среднее, среднее и среднее специальное: 2) неоконченное высшее и высшее (более дробная классификация также требовала увеличения объема выборки). Проблема объема выборки зависит от проблемы единицы анализа и единицы счета (Ядов В. A., 1968, с. 174— 177). В качестве единиц анализа в данном исследовании выступают: |) отдельные социолингвистические переменные, напр., совокупность вариантов неударных I. г, а, й в конечной позиции или совокупность вариантов неударных ie, ио в интерконсонантной позиции и т.п.; 2) мнения и суждения представителей изучаемого речевого коллектива о своей собственной речи. В качестве единиц счета оказались шкалированные значения социолингвистических переменных или суждений, выбор альтернантов или наличие /отсутствие изучаемой единицы в целом. Выборка оказалась двусторонней — отбирались языковые единицы и обследовались группы людей, поэтому число критериев объема выборки было увеличено: в первую очередь учитывались критерии для числа представителей ЛРКЛВ, т.е. критерии 5. 949 65 социологической выборки, а затем принимались во внимание критерии лингвистической выборки. Такой ход действий был продиктован ранее проведенными социолингвистическими. исследованиями. Наиболее удачным исследованием городской речи, на наш взгляд, следует считать работу У. Лабова (Labov W., 1966). В ней большое внимание уделяется отбору информантов, что и послужило главным залогом успеха. В настоящей работе генеральная совокупность исследуемых отвечает следующим требованиям: родились и без значительного перерыва жили вг. Вильнюсе, родители оба — литовцы (ср. с аналогичными требованиями, напр., в кн.: Русский язык по данным массового обследования, 1974, с. 20). Ход образования и мены лингвистических ситуаций в г. Вильнюсе за последние 100 лет обусловил наличие весьма ограниченного числа представителей старшего поколения, отвечающих предъявленным выше требованиям. Наблюдается заметный скачок в росте числа таких представителей младшего поколения. В конечном счете пришлось сделать некоторые отступления от требований выборки: представители старшего поколения могли быть родом не из г. Вильнюса, но еще в детстве поселиться в нем. Получаемая социолингвистическая информация должна отвечать требованиям достоверности, устойчивости и репрезентативности (ср. в кн.: Шляпентох В. Э., 1973, с. 17). Для обеспечения достоверности информации выборка должна была охватить все поколения исследуемого речевого коллектива (с целью описания речевых изменений в реальном времени), так как требовались данные для иллюстрации языковых смещений и изменений в видимом времени, т.е. по возрастным группам населения (Лабов, 1975 6, с. 203). Достоверность, как и устойчивость, удовлетворяется наличием материальной фиксации первичных социолингвистических данных (записи интервью на магнитной ленте, анкетные листы, спектрограммы). Репрезентативность характеризуется тем ареалом, на который могут быть распространены полученные результаты исследования. В целом требования достоверности, устойчивости и репрезентативности удовлетворяются посредством осуществления несмещенной достаточной выборки и корректным проведением полевых работ при условии получения данных путем применения целого ряда методов сбора материала. Во избежание смещения при отборе информантов осуществлялась случайная выборка на основе полного перечня потенциальных информантов, в роли которого выступили хранящиеся в архиве ЦСУ ЛитССР анкеты Всесоюзной переписи населения 1970 г. Перечень нельзя считать совершенно полным, потому что косвенные данные к вопросу о продолжительности проживания в г. Вильнюсе могли быть обнаружены лишь в 259, имеющихся анкет. Для обеспечения случайности при отборе информантов пронумерованные папки с анкетами отбирались в соответствии с таблицей случайных чисел. Наибольшие проблемы связаны с объемом выборки. Он зависит от изменчивости характеристик объектов генеральной совокупности и может быть малым, если генеральная совокупность близка к однородности (Рабочая книга социолога, 1976, с. 259). В нашем случае для получения выборки высо66 кой репрезентативности требуется выборка очень большого объема, так как изучаемый речевой коллектив характеризуется большой неоднородностью. От объема выборки зависит и степень точности выборочных результатов. Исходя из положений, что „почти всегда численность выборки достаточно велика, если в ней содержится по крайней мере 30 элементов“ (Вайнберг Дж., Шумекер Дж., 1979, с. 126), что „базовое число 25—30 единиц — минимум при малых выборках“ (Человек и его работа, 1967, с. 61), что „в высшей степени регулярные типы стилистической и социальной стратификации устанавливаются даже в том случае, когда наша индивидуальная ячейка содержит всего пять говорящих и мы имеем не более чем по 5—10 примеров данной переменной на каждого“ (Лабов У., 1975 а, с. 115), что возможна выборка в пределах | << 50 (Чесноков С. B., 1977, с. 89), что „выборку следует считать малой лишь в случае если при обработке методами, основанными на группировке наблюдений, нельзя достичь заданных точностей и достоверности“ (Гаскаров JĮ. В., Шаповалов В. U., 1977, с. 19), в конечном счете мы определили объем выборки для исследования ЛРКЛВ — по 25 информантов из трех возрастных грунп (N=75). После обработки первичной социолингвистической информации в аспекте репрезентативности информантов основной массив их составили 15 представителей старшей, 19 — средней и 26 — младшей возрастных групп, а также 9 информантов — дикторов радио и актеров театра. Так как объектом исследования в первую очередь являлись лингвистическиеединицы — варианты произношения, следовало определить и минимальный объем текстов, на основе которых должны были заключаться выводы. Ведь эффективность и корректность использования методов математической статистики в социолингвистических исследованиях зависит от стабильности частот и олнородности сравнительных совокупностей. „Существенные изменения частот или математических ожиданий позволяют предполагать переход к текстам другого типа“ (Якубайтис T. A., Скляревич А. H., 1978, с. 60). В связи _ < данным положением отклоняется постулат о независимости появления языковых единиц (там же, с. 55; ср. в кн.: Сегал JĮ. M., 1972, с. 7). Статистические совокупности считаются однородными, если совпадают основные параметры двух произвольных выборок из генеральной совокупности. Целесообразным оказалось разбиение совокупности собираемых социолингвистических данных, рассматриваемых с лингвистической точки зрения, на три совокупности, объединяемых по признаку стиля (ср. положения в кн.: Структурно-вероятностный анализ языка по данным речи, 1979; Исследования фонетических особенностей речевых стилей, 1979). В настоящем исследовании учитываются три контекстуальных стиля, рассматриваемые как сдвиг некоторых социолингвистических переменных в речи информантов при изменении социального контекста и темы (ср.: Лабов V., 1975 6, с. 199—220). Вслед за У. Лабовым основным критерием в различении ‚ контекстуальных стилей автор настоящей работы считает степень внимания, с которой говорящий относится к речи. Степень внимания к собственной речи 5* 67 зависит не только от сознательного самоконтроля говорящего, но и от целого ряда социологических, психологических и других экстралингвистических факторов. Установлено, что, напр., „в состоянии эмоциональной напряженности возникают существенные сдвиги в осуществлении тех речевых операпий, которые требуют сознательного контроля за качеством их реализации“ (Носенко B. Л., 1979, с. 16), а ведь само эмоциональное состояние зависит и от социальной ситуации. Параметрами социальной ситуации в социолингвистике считаются отношения между коммуникантами, обстановка речевого акта, коммуникативная установка и др. (ср. в кн.: Швейцер А. Д., Никольский JI. B., 1978, с. 66). В последнее время в социолингвистике принято систему отбора языковых средств в зависимости от социальной ситуации подводить под термин „регистр“ (там же, с. 75). Обычно выделяются три регистра: неофициальный, нейтральный, официальный, иногда они обозначаются как две крайних точки на шкале ситуативных признаков — неофициальный и официальный (см. в кн.: Русская разговорная речь, 1973, с. 9—11). При исследовании контекстуальных стилей релевантными считаются ролевые отношения между коммуникантами, их статус, обстановка коммуникативного акта. В изучении ЛРКЛВ на основном этапе сбора эмпирических данных ролевые отношения между интервьюером и интервьюируемым можно рассматривать как полуофициальные отношения незнакомых людей, беседующих на легкие бытовые темы. Отношения „интервьюер — интервьюируемый“ рассматриваются как стандартные (одинаковые со всеми интервьюнруемыми лицами), хотя на самом деле, естественно, они оказались относительно разными. Обстановка коммуникативного акта всех интервью также была стандартизованной: все беседы проводились дома у интервьюируемых (за исключением актеров и дикторов радио, интервью с которыми проводились на их рабочих местах). _ С помощью стандартизации или, точнее, элиминации признаков обстановки, статуса и ролей коммуникантов, различия контекстуальных стилей обеспечивались посредством применения относительно лингвистических критериев — мены темы и характера текста. В исследовании ЛРКЛВ различались три контекстуальных стиля: 1) неофициальный ненаправленный (осуществлялся в виде рассказа о себе и разговора с интервьюером); 2) официальный ненаправленный (осуществлялся во время чтения стандартного связного текста, в котором подросток рассказывает о своих приключениях и переживаниях); 3) официальный направленный (осуществлялся во время чтения списка 20 минимальных пар слов) (см. прил. 1). 2. Методы сбора социолингвистической информации о ЛРКЛВ. В исследовании ЛРКЛВ социолингвистическая информация собиралась рядом методов. Это позволило проверять ее качество, адекватность и репрезентативность еще на первом этапе обработки. В качестве основного метода сбора социолингвистической информации o JIPKJIB был принят метод полустандартизованного интервьюирования (ср. понятие стандартизованного интервью у Мониной М. Л.., 1974, с. 40—83 ). 68 Ставилось несколько задач: 1) установить факты речи изучаемого коллектива в определенных социолингвистических условиях; таким образом, весь материал интервьюирования явился документом для дальнейшего анализа; 2) выяснить отношение испытуемых к нормативности собственной речи и к речи представителей нормативной речи (дикторов радио и телевидения, актеров драмтеатров); 3) установить мнение о наличии или отсутствии вильнюсского речевого коллектива со своими нормами речи (сюда относились вопросы типа „Узнаете ли вы вильнюсца только на основе особенностей его peun?“, „Признал ли кто-нибудь в Вас жителя г. Вильнюса, ссылаясь на Вашу речь?“ и др.); 4) выяснить некоторые вопросы функционирования социально-коммуникативных систем, в частности, вопросы билингвизма (полилингвизма) и диглоссии, определить сферы использования русского (в некоторых случаях и польского) языка и диалектов литовского, уточнить степень владения другими языками и диалектами, выяснить способы и время овладения ими (см. прил. 2). В настоящей статье приводятся некоторые результаты решения первой и отчасти второй задач, поэтому дается описание лишь некоторых методов сбора материала. Интервью названо полустандартизованным из тех соображений, что, в сущности, каждому интервьюируемому задавались те же вопросы (см. прил. 2), но вопросы несколько модифицировались применительно к каждому из интервьюируемых с учетом его возможностей и способности дать ответ. Продолжительность интервью — 20—30 мин. Ход интервью с незначительными изменениями был следующим. Получив согласие собеседника, интервьюер уточнял год его рождения, наводил справки о диалектном происхождении его родителей. Ответы на данные вопросы обычно бывали краткими. Для провоцирования рассказов интервьюируемых, чтобы услышать их спонтанную связную речь, задавались вопросы об их путешествиях, поездках в родные деревни отцов и матерей, об отпуске / ср. примененный У. Лабовым (1975а, с. 121—122) вопрос о „смертельной опасности“, которой подвергался опрашиваемый/. Здесь наблюдался естественный сдвиг контекстуального стиля в сторону неофициальности, спонтанности. После 5—10 мин рассказа следовал попутный вопрос интервьюируемому: узнал ли кто-нибудь его во время описываемой поездки как жителя г. Вильнюса. Далее выяснялось собственное мнение интервьюируемого относительно специфики вильнюсской речи, задавались вопросы об отношении опрашиваемого к правильности собственной речи, к речи дикторов и актеров, к обучению литовской речи в общеобразовательных школах. Затем предлагалось прочитать вслух связной текст объемом в 1800 печ. зн. — рассказ подростка о своих приключениях во дворе (см. прил. 1, текст No 1) (ср.: Лабов V., 19754, с. 124), а в заключение — список, составленный из 20 минимальных пар слов (см. прил. 1, текст No 2) (ср. там же), большая часть которых уже содержалась в связном тексте, но интервьюируемым не могла быть обнаружена. После этого выяснялись некоторые проблемы билингвизма (полилингвизма) и диглоссии. В результате интервью выделялись три указанных контекстуальных стиля. 69 Интервьюирование дополнялось методом анкетирования. Каждому опрашиваемому предлагалось заполнить анкету (см. прил. 3), включавшую 55 вопросов на тему произношения и акцентуации, построенных по принципу альтернативы. Третий в нашей работе метод — аудиотестирование. С его помощью изучалась лишь одна особенность ЛРКЛВ — проблема реализации оппозиции долгих и кратких гласных в различных фонетических позициях. Исследуемый материал — 58 минимальных пар слов (см. прил. 4.1) — был разбит на 6 Taпов омонимов согласно следующим критериям: 1) происхождение гласных, состоящих в оппозиции: 2) наличие (отсутствие) ударевия на изучаемых гласных. Так как практика аудиотестирования (см. обзор литературы в дис. Гаршвы К., 1977) показала, что во время одного сеанса аудиотестирования удобнее всего изучать реализацию 4—5 минимальных пар, весь массив исследуемых пар был разбит еще на 13 групп, слова в которых объединялись не только согласно двум вышеуказанным критериям, но и по морфологическим признакам. Ход и методика аудиотестирования были обычными (см. Girdenis A., 1981, р. 33—35). Тот же лингвистический материал, т.е. 58 минимальных пар слов, был исследован методом спектрального анализа звуков. На данном этапе решалась задача — установить продолжительность (f) и частоту основных формант (Е, и F,) изучаемых звуков с целью обнаружения физических показателей изменений в произношении. 116 изучаемых звуков содержались в 116 предложениях, расположенных в соответствии с таблицей случайных цифр. Получены 464 реализации изучаемых звуков, так как текст прочитали 4 диктора. Дикторами были мужчины (С. Ж., Д.К.,Р.П.иА. И.) в возрасте 22—25 лет, отвечающие общим требованиям, предъявляемым информантам в настояшем исследовании. Цель исследования им была неизвестна. Относительно регистра и тембра голоса у троих из них был баритон, у одного — тенор. Дефектов речи не обнаружено. Запись велась в апреле 1974 г. в кабине аудиовизуальной лаборатории Вильнюсского государственного университета на магнитофоне „Тембр“ со скоростью 19,5 м/мин при помоши конденсаторного микрофона 19А-3 на ферромагнитной ленте типа 6 (подробнее о данной методике см.: Statkevičienė J., 1972). Уровень записи для каждого диктора устанавливался отдельно и в процессе работы аппаратуры не изменялся. Из полученного материала вырезались и монтировались слова с реализацией изучаемых звуков (техническую работу выполнила ст. лаборант Лаборатории экспериментальной фонетики ВГУ В. Лакене). Далее фонограммы обрабатывались на спектрографе типа КПИ-69 (в той же лаборатории) со скоростью движения ленты 63,6 мм/с, отметки времени производились каждые 20 мс (50 Ги) (техническую работу выполнили инженеры той же лаборатории П. Матейкис, А. Липейка и С. Кучас). 3. Методы анализа социолингвистической информации. о ЛРКЛВ. В настоящей работе для исследования материала, полученного 70 (интервал 30—82); по линии матери X, 1=24 (интервал 11—53), Ха, и= 22,6 (интервал 20,57 — 63,3), X4, r11= 75 (интервал 47—78). Данные показатели можно объяснить наличием реликтов жемайтской редукции конечных долгих гласных в неударной позиции, имеющей, однако, определенную специфику (см. B KH.: Zinkevičius Z., 1966, р. 115—118). В 6-й диалектной группе. результаты которой не оказались статистически релевантными, также можно проследить некоторые реликты укорачивания окончаний, характерные для паневежского диалекта (Zinkevičius Z., 1966, р. 119—120). Результаты 3, 5 и 7-й групп чаше всего оказываются в середине интервала средних частот, хотя показатели 3-й и 7-й диалектных групи приближаются к показателям групи. которым свойственны краткие варианты изучаемой переменной (3-я группа — дети вильнюсцев. и каунасцев, 7-я — дети уроженцев территории вильнюсского диалекта). Интересно отметить, что хотя три ступени долготы и присуши некоторым диалектам, в настоящем исследовании ошутимых реликтов обнаружить HE удалось. Резюмируя анализ возможного влияния диалектного происхождения родителей, можно отметить, что определенное влияние обнаружено; так, в частности: 1) наиболее четко выделяется речь информантов, родители которых являются уроженцами территории диалектов южных и западных аукштайтов, — для нее в меньшей степени характерно укорачивание долгих конечных неударных гласных; 2) наличие в родительских диалектах (Hamp., жемайтских, паневежском и др.) некоторых закономерностей укорачивания неударных окончаний способствует усилению тенденции укорачивания долгих гласных в неударном конце слова, имеющей место в ЛРКЛВ. До настоящего времени в нашем исследовании изучалось варьирование социолингвистической переменной (неуд. У+), рассматривались его источники и несколько меньше внимания отводилось месту данной вариации в лингвистической системе ЛРКЛВ в целом. Поэтому ниже приводятся материалы аудиотестирования и спектрального анализа звуков, проведенных в рамках методов традиционной экспериментальной фонетики. Поскольку единственным экспериментальным методом фонологии является аудиотестирование (Girdenis A., 1981, р. 14), то результаты, добытые методом спектрального анализа звуков, здесь рассматриваются как вспомогательные при объяснении результатов аудиотестирования. Методом аудиотестирования исследовался материал, приведенный в т.н. полном стиле, т.е. без учета контекстуальных стилей. Проведено 8 экспериментов, в которых изучалась УХ в неударной позиции в абсолютном конце слова. Материал экспериментов аудиотестирования No 5—9, 11, 12 и отчасти 13 составили квазиомонимы, различающиеся наличием вышеуказанной оппо3HHHH. В экспериментах No 5—8 рассматривались квазиомонимы с оппозицией ili: 5) ТРЕ — mirti; opti — vyti, skiltį — skilti, kartį — karti, skystį — skysti; 6) kdrtys — kartis, dntys — antis, mėntys — mėntis, paltys — paltis, kandys — kandis; T) pasibaigusį — pasibaigusi, pylusi — pylusi, dainūvusį — daindvusi, 77 „svarsčiusį — svaFsciusi, sukaitusį — sukaitusi, 8) aséty — qsétil, Salty — šalti!, mėdy — médi!, ūosy — uosi!). При обработке данных аудиотестирования получена вероятность, равная 0,95—0,999, что оппозиция V/V существует. Спектральный анализ звуков показал, что количественных различий в реализации данной оппозиции не наблюдается, абсолютная продолжительность изучаемых звуков различается незначительно: X;=40 мс; у; =38 мс; ‚$==13; зу=21, так как {=0,67 > 1,98 (Р=95 %). Проведенный анализ качественных различий данной оппозиции подтвердил наличие определенных различий в напряженности звуков. Подсчет суммарного отклонения Af формант Е, и Е, от формант нейтрального гласного [=] дал следующие результаты: (SAF; =260)) —- 29fr=|210)= 50]. В эксперименте No 9 изучалась оппозиция €/€, осуществленная в формах 6-основных имен существительных ед. ч. тв. и вин. п. (vefte — оей®, silkę — ИФ, Ičlę — 1818, duklę — aukle, bjaurybe — bjaurybe). Подсчеты арифметических средних абсолютной продолжительности реализации данной оппозиции показали, что т.н. краткий гласный отличается большей продолжительностью, чем т.н. долгий: X5—59 Mc, а уд=64 мс, 5;=27; 5у=24; 1=0,59 < <2,04 (Р=95 %,). Анализ качественной стороны изучаемых звуков (измерение формант Е, и Fs) выявил факт, что различий в напряженности ё и ё не существует: X Af5=|280|=Z A fz=|280]. В эксперименте No 11 изучалась оппозиция d/d в формах а-основных имен прилагательных и 0-основных имен существительных в им.., вин. и TB. п. ед. ч. {Кбра — képa, lūpą — lūpa, dionq — айопа, kidurą — kidura, 16vq — lova). При аудиотестировании получена вероятность существования оппозиции, равная 0,99. Спектральный ‘анализ показал минимальное различие abcoлютной продолжительности 4 и @ (статистически нерелевантное): X; =60 мс; Уд=58 мс; 5;х=35; sy=25; так как {=0,29 < 1,99 (Р=95 %). Качественные различия существуют, HO они относительно невелики: (RAS; = |290|)— (ZAf;= |270) = = [20]. В эксперименте No 13 изучались 2 пары условных квазиомонимов (слова < двумя оппозициями). В них осуществлялись оппозиции 4/4 и й/й: формы тлаголов изъявит. накл. наст. вр. 3 Ji. и 0-основных имен существительных в вин. п. ед. ч. (53а — salą, bgla — bala, rūstu — rastų, prakdstu — prakasty). Получены результаты, аналогичные результатам эксперимента No 11. В эксперименте No 12 изучалась оппозиция й/й, реализованная в формах aи а-основных имен существительных род. п. мн. ч. и TB. п. ед. 4. Гласные й ий аудиторами различались с вероятностью, равной 0,999. Спектральный анализ звуков выявил, что статистически значимое различие абсолютной продолжительности данных гласных отсутствует: хи=70 мс; уд=56 мс; 5=38; sy=28; так как t=1,48<2,01 (P=95 %). Анализ качественной стороны опнозиции й/й показал, что напряженнее произносится т.н. й: САД =1240)- (X A fz =[290]) = 50]. ; 78 Методами экспериментальной фонетики удалось установить следующее: существуют лишь минимальные качественные и количественные различия трех вариантов (неуд. Vit), но варианты хорошо различаются аудиторами. По-видимому, большую роль играет контекст, лингвистические пресуппозиции: в связном тексте осуществление У /У менее релевантно, чем в случаях произношения отдельных слов. Тот факт, что аудиторы различали слова не со 100 %-ной вероятностью, может ‘служить доказательством существования общего процесса нивелирования V/V. Социолингвистическое изучение ЛРКЛВ имело две стороны — объективную и субъективную. До настоящего времени рассматривалась объективная сторона варьирования (неуд. У +). В УП разделе социолингвистической анкеты (см. прил. 3) информантам предлагалось указать собственное произношение переменной (неуд. Vi): 1) dvi valtis или dvi valtys, 2) dvi antis или doi antys, 3) dvi ausis или dvi ausys (указывалось, что это формы им. п. мн. ч.). Настоящие данные характеризуют ценностную ориентацию, которой придерживаются члены вильнюсского речевого коллектива в отношении выбора (неуд. Vi), иными словами — субъективную сторону языка. Материалы анкетирования (см. рис. 6.1) свидетельствуют, что 13 респондентов, т.е. 18,57 %, указали на произношение кратких вариантов (трех, двух или одного), 8 (11,43 95) — на краткое произношение всех трех примеров. Среди информантов, указавших на краткий вариант, нет таких, у кого родители ведут происхождение с территории западноаукштайтского диалекта, лишь у одного информанта отец был с территории южноаукштайтского диалекта. Родители данных 13 респондентов в основном происходили с территории восточноаукштайтского диалекта, городов Вильнюса и Каунаса. Как показал дисперсионный анализ, речь информантов, родители которых ведут свое происхождение с территории данных диалектов, не выделяется на фоне речи всей совокупности информантов ЛРКЛВ, но с другой стороны, по-видимому, эта речь и наделена свойством ЛРКЛВ — тенденцией укорачивания конечных долгих неударных гласных. Сопоставительный анализ магнитных записей речи указанных 13 информантов и их субъективных суждений, содержащихся в ответах на вопросы анкеты, показал, что в целом речи всех их свойственно укорачивание долгих неударных гласных в конечной позиции, но в менышей степени, чем указано ‘ими самими: человек употребляет краткие варианты (неуд. У +), но сам думает, что употребляет их чаше, чем это оказывается на деле. Социолингвистическая норма (неуд. V3), хотя и находится еще на этапе становления, уже начинает осознаваться представителями вильнюсского речевого коллектива. В подтверждение можно привести ответы на социолингвистическую анкету, а также тот факт, что представители ЛРКЛВ признают: в целом они склонны к укорачиванию долгих гласных. 4.1.2. Неударные i, é, а, й в неконечной позиции в слове. В литовском литературном языке долгие гласные произносятся долго и напряженно несмотря на позицию в слове и наличие ударения. 79 В литовских диалектах наблюдаются факты произношения I, 2, d, й в Heконечной позиции в слове не под ударением вместо I, ё, а, i (примерно на четверти территории, см.: Zinkevičius Z., 1966, р. 109—110). В некоторых говорах аукштайтов сушествует четкая система долготы гласных трех ступеней, поэтому долгие неударные гласные там переходят в полудолгие. Часть жемайтов также укорачивают долгие гласные в данной позиции, но из-за сложностей акцентуации такая закономерность приобретает опеределенную специфику (см. там же, с. 111). В целом примерно на половине территории Литвы действует закон укорачивания долгих неударных гласных, в различных говорах характеризующийся рядом исключений и особенностей. Социолингвистическая переменная неударных i, ė, 4, й в неконечной позиции в слове (неуд. УС) является одной из самых ярких в ЛРКЛВ: наблюдается почти всеобщее употребление краткого ее варианта. Градация (неуд. УС) упрошена по сравнению с градацией (неуд. У+), так как различение полудолгого варианта оказалось затруднительным: по сушеству употребляются краткие и полудолгие варианты, но в эмфазе полудолгие гласные могут быть произнесены как долгие. Насчитывается целый ряд позиций, в которых встречается (неуд. УС) : 1) вабсолютном начале слова, напр.: [i] или [i.] ([i"]) — [ipat'ingas] или [i.pat’ingas] „ypatingas“, [is'in'eš'ę*] или [i.s'in'eš'ę*] „įsinešė“ (прост. прош. вр., 3 л.); [a] или [а.] ([а`]) — [ažuol'inas] или [a.žuol'inas]. „ąžuolynas“; [u] или [u.] ([u'])) — [ukv'ed'is] или [u.kv'ed'is] „ūkvedys“; 2) во II и далее предударных слогах, напр. : [i] или [.] ([i*]) = [r'iš't'ingūmas] или [r"i.Š't'ingūmas] „ryžtingūmas“, [n'eis'ibraus'i] или [n'ei.s'ibraus'i] „пе гаи!“ (буд. вр. ед. ч., II л.); [e] или [е.] ([е-]) — Įt'es'in'is] или [t'e.s'in'is] „tęsinys“; [а] или [а.] ([а`]) — Įsaž'in'ingas] или [sa.Ž'in'ingas] „sąžiningas“: [и] или [u.] ([u'"])) — [kud'ik'ėl'is] или [ku.d'ik'ėis] „kūdikėlis“: 3) I предударном слоге: а) если гласный в слоге под ударением долгий, напр.: [i] или [i.] ([i*]) — [¢'iv’@na] или [g'i.v'žna] „вуубпа“ (наст.вр., 3 л.): [а] или [а.] ([а-]) — [raž'it'is] или [ra.Ž'it'is] „rąžytis“; [4] или [u.] ([u]) — [ruk’it’i] или [ruk’it’i] „rūkyti“ и 6) если гласный в слоге под ударением краткий, напр.: [i] или [i.] ([:]) — [sugr'iž'imas] или [sugr’i.Z’imas] „sugrįžimas“; [e] или [e.] ([е-]) — [prat'es'imas] или [prat'e.s'imas] „pratęsimas“; [а] или [а.] ([а:]) — [graža] или [gra.7a) „grąža“; [и] или [u.] ([u']) — [n'asurūs) или [п’ези.гйз] „пезйгиз“; 4) в заударных слогах, напр.: [Пили [i.] ([i']) — [pūs'- rij] или [pūs'r'i.Č'ej] „pūsryčiai“; [e] или [e.] ([е:]) — [iž'gr'ežę*] или [iž'gr'e.- Ze] „išgręžė“ [прост. прош. вр., 3 л.); [а] или [а.] ([а-]) — [maZajee] или [maža.ja"] „mūžąją“ (вин. п. ед. ч.); [4] или [u.] (fu]) — [pėsuk'is] или [pésu.K’is] „posūkis“. Анализ материала для исследования (неуд. УС), полученного путем интервью, проводился без учета позиций, в которых встречается данная переменная в слове, так как его оказалось недостаточно для такой цели. Учитывались возрастные (A,, A, As) и образовательные (C,, С.) группы, а также два контекстуальных стиля (В, и В.) (в стиле Bs, т.е. при чтении квазиомонимов, данная переменная встречалась слишком редко). Была подсчитана час80 тота долгого и краткого варианта (неуд. VC) (в %) и составлен график с учетом факторов возраста (А), уровня образования (С) и стиля (В). Учитывалась и речь группы актеров и дикторов радио (Cy) (см. рис. 5.1). Варьирование (неуд. УС) в целом без учета речи группы актеров и дикторов небольшое. Большого сдвига не наблюдается, в официальном ненаправленном стиле (B,) лишь незначительно больше употребляется долгих вариантов, доверительные интервалы перекрешиваются. Употребление долгих вариантов статистически значимо различается лишь в речи младшей группы с более низким и высоким уровнем образования: доверительные интервалы не перекрещиваются — 11--17 % и 0-,8%. В группе актеров и дикторов показатель частоты долгого варианта, хотя и значительно выше, чем в остальных группах (в других группах он колеблется в интервале 4—24 9,), все же относительно невысок: 66 % в В, и 70 B B,. Результаты анализа распределения (неуд. УС) в ЛРКЛВ позволяют делать вывод, что данная переменная приобрела лингвистический статус: она почти не поддается ни стратификационному, ни ситуативному варьированию и все же (неуд. VC) остается социолингвистической переменной, так как варьирование существует: не всегда Г, &, 4, й в неконечной безударной позиции произносятся как I, é, 4, й — лишь приблизительно в 4/5 случаев. Анализ речи информантов, для которых не характерно указанное употребление (неуд. УС), показал, что главным фактором, объясняющим „нехарактерность“ их речи для ЛРКЛВ, является диалектное происхождение их родителей. Оба родителя (или один) информантов из группы „нехарактерных“ в данном отношении были с территории тех литовских диалектов, которым несвойственно укорачивание долгих гласных в неконечной позиции. Исследование субъективной стороны данного вопроса, т.е. анализ ответов на анкету, позволил уточнить социолингвистическую норму краткого произношения (неуд. УС) (в анкете имелись примеры (неуд. УС) во всех вышеуказанных позициях в слове). Употребление (неуд. УС), реализуемой в абсолютном начале слова, определялось по ответам о произношении слов 4501615, ąsėlė, ąžuolynas, ūsiūotas. В целом частота указаний на употребление долгого варианта в первых трех словах относительно невысокая (интервал 0—40 %) (см. рис. 6.2), что в определенной мере почти соответствует реальному употреблению (неуд. УС), изображенному в проанализированном выше графике. Не во всех трех словах указывается одинаковое произношение 4: в ‘слове ąžuolynas употребление долгого’ варианта чаще (22—40 965), в слове 45616 — реже (0—40 95). Интересно отметить, что наблюдаются некоторые расхождения указаний респондентов относительно уровня образования, особенно в первых двух словах: респонденты с высоким уровнем образования, особенно в старшей и средней возрастных группах, реже указывают на употребление ими долгого варианта (неуд. VC) в данных словах, чем респонденты с более низким уровнем образования. 6. 949 Л 81 Следует подчеркнуть, что показатель частоты долгого варианта в речи группы актеров и дикторов весьма невысок — 33%. Слова gsotélis и ąžuolynas были включены в связной текст, который при интервьюировании прочитали все информанты. Сравнение реального употребления долгого варианта в данных словах с субъективными суждениями респондентов показало, что завысили свои показатели в анкетах именно те респонденты, в речи которых никогда или почти никогда не встречается долгий вариант, напр.: в речи старшей группы с более низким уровнем образования (A,C;), по данным интервью, в словах 4501615 и ąžuolynas частота долгого варианта составляет лишь 4 %, а в анкетах указано 40. Такое положение зафиксировано во всех группах, особенно с более низким уровнем образования, за исключением группы ‘актеров и дикторов: они занизили свой показатель в анкетах (33 %) по сравнению с действительностью (90 9, употребления долгого варианта в тексте). Анализ употребления долгого варианта в слове ūsūotas (хотя оно и относится к данной группе слов) содержится ниже, где исследуется группа слов с (неуд. УС) в позиции перед долгим ударным слогом, так как подчиняется законам этой группы. . Сравнение реализации долгого варианта (неуд. УС) в официальном ненаправленном стиле с субъективными суждениями говорящих позволяет сделать вывод, что показатели употребления долгого варианта в речи завышены: по-видимому, имело место влияние графического изображения слова. Долгий вариант (неуд. УС) взабсолютном начале слова в ЛРКЛВ встречается весьма редко, чему причиной, по-видимому, служит тот факт, что долтота гласных в данном положении часто является историческим реликтом и никакой дистинктивной функции не выполняет. Распределение частот долгого варианта (неуд. УС), реализуемое во II и далее предударных слогах (в анкете иллюстрируется словами tęsinys, атейпу5), носит несколько иной характер, чем в позиции абсолютного начала слова (см. рис. 6.3). В обоих словах указывается относительно равномерная и не слишком высокая частота употребления долгого варианта é, в среднем 30 — 40%. Показатель в слове gręžinys в средней возрастной группе с более низким уров- ‘нем образования, правда, резко повышается — до 56 %, но в младшей группе с высоким уровнем образования падает до 14 %. Здесь, как и при анализе ответов анкеты о распределении вариантов (неуд. УС) вабсолютном начале слова, наблюдается снижение показателей частот долгого варианта в группе с более высоким уровнем образования. В группе актеров и дикторов показатель частоты высок: 68 % для слова gręžinys и 78 % для слова tęsinys. Сравнение частоты употребления долгого варианта (неуд. УС) в реальной речи информантов C их субъективными суждениями рисует аналогичную картину, как и при разборе (неуд. VC) в позиции абсолютного начала слова: в анкетах показатели несколько завышены, особенно в группах с более низким уровнем образования, и занижены в группе актеров и дикторов. 82 В употреблении долгого варианта (неуд. УС), реализуемой во И и далее предударных слогах, наблюдается тенденция перехода к употреблению краткого варианта, особенно в словах с исторически долгими гласными — носовыми 4 ие. Данный вывод подтверждает анализ ответов на анкету, направленный на изучение распределения долгого варианта (неуд. УС), реализуемой в I предударном слоге перед долгим ударным. Данная позиция (неуд. УС) в анкете иллюстрируется следующими примерами: plytėlė, gyvėnti, vyridusias, drąsuolis, žąsėlė, rūkyti, grūdai. В графике (см. рис. 6.4) четко разделяются две группы слов: линии частот drqsudlis и rūkyti рисуют аналогичную картину, как и в примерах к позиции абсолютного начала слова (4501615, ąsėlė, ąžuolynas, см. рис. 6.2), линии слов plytėlė, gyvėnti, vyridusias, rūkyti, grūdai — как линия слова Ūsilotas, т.е. в позиции абсолютного начала слова. В настоящих 6 словах респонденты указывают на употребление ими долгого варианта (неуд. УС) гораздо чаще (интервал 33— 100 %, основные частоты распределены в интервале 60—90 %). Здесь наблюдается обратная картина, чем в приведенных выше примерах: если в абсолютном начале слова на употребление долгого варианта чаще указывали представители групп с меньшим уровнем образования, то в позиции B I предударном слоге перед долгим ударным слогом на употребление долгого варианта чаще указывали представители групп с высоким уровнем образования. Слова р/у! 216 и gyvėnti были включены в связной текст, который прочитали все интервьюируемые лица. Реальное употребление долгого варианта (неуд. УС) в данных словах не соответствует субъективным суждениям респондентов о своей собственной речи: за исключением речи дикторов и актеров, долгий вариант во всех группах не употреблялся чаще чем в 20 9%, случаев. Показатели частоты долгого варианта в изучаемой позиции в отношении возрастных групп несколько выделяются лишь в старшей возрастной группе с меньшим уровнем образования — они расположены ниже, в интервале 20—60 %. При чтении текста долгие варианты употреблял лишь один представитель данной группы, родители которого родом из местности на территории южных аукштайтов, — они, как известно, сохраняют долготу гласного в данной позиции. Изучение распределения долгого варианта (неуд. УС), реализуемой в 1 предударном слоге перед кратким ударным слогом, велось на примерах 5иgrįžimas, Kęstūtis, treSimas, sugrąžino, siųstūvas, включенных B анкету. В данных словах изучаемую переменную представляют į, ¢, а, и. Линии распределения частот долгого варианта в словах Кез! 5, trešimas, sugrąžino (см. рис. 6.5) схожи с линиями других проанализированных примеров с носовыми гласными: на более частое употребление долгого варианта здесь также указывали группы с меньшим уровнем образования, частота указаний на употребление долгого варианта в целом сравнительно низкая (25—57 %). Линии слов sugrįтаз и siųstūvas как бы принадлежат другому типу: они расположены значи6* 83 тельно выше (достигают отметки 90 %) и не симметричны в отношении уровня образования, напр.: высшие пики принадлежат старшей возрастной группе с высоким уровнем образования и младшей с более низким. По-видимому, здесь играет роль тот факт, что в речи часто употребляются родственные слова с наличием ударения на изучаемых долгих гласных: sugrįžo, siūsti и т.п. Слова sugrįžimas, Kęstūtis, sugrąžino были включены в связной текст, который прочитали интервьюируемые. Во всех словах долгие гласные произнесли лишь дикторы радио и два представителя среднего поколения вильнюсцев, родители которых были родом из местностей на территории западных и южных аукштайтов. Хотя в говорах широко распространено долгое произношение носовых гласных, в ЛРКЛВ реликтов данного явления почти не наблюдается. Даже в речи актеров долгое произношение данных гласных в тексте имело место лишь в 40% всех зафиксированных случаев. Единичные факты произнесения долгого гласного в одном или двух указанных словах засвидетельствованы в 9 % всех случаев (без учета группы дикторов и актеров), чаще в слове sugrįžimas. Ни одного случая произнесения долгого варианта (неуд. УС) в изучаемой позиции не встретилось в речи представителей старшего поколения. Распределение долгого варианта (неуд. УС), реализуемой в послеударном слоге, изучалось на. примерах Shiostyti, krdustyti, džidustyti, включенных в анкету (см. рис. 6.6). Респонденты указали на относительно частое употребление ими долгого варианта (большинство частот расположено в интервале 60—80 %). Четкой стратификации не наблюдается ни по линии возрастного, ни по линии образовательного факторов. Несколько выделяется средняя возрастная группа с высоким уровнем образования: они более скептически расценивают свою собственную речь, однако указанная ими частота все же завышена — 33—56 % употреблений долгого варианта, когда на самом деле эта цифра должна быть примерно наполовину меньше. Слово krdustytis было включено в связной текст для интервью. Употребление долгого варианта зафиксировано в 23%, случаев (без учета группы актеров и дикторов), в основном в речи информантов среднего поколения, родители которых происходят с территории южноили западноаукштайтских диалектов. Изучение субъективной стороны употребления того или иного варианта произношения позволяет делать вывод о существовании двух социолингвистических норм. Первая распространяется на слова с носовыми гласными, напр.: Kęstūtis, ąžuolynas, sugrąžino и др., и может быть сформулирована следующим образом: произнесение долгих носовых гласных в неконечной неударной позиции в слове необязательно, хотя и возможно. Нередко выбор варианта (неуд. УС) зависит от формальности ситуации (при чтении текста долгий вариант употребляется чаще, чем в непринужденной речи), от субъективного отношения к своей речи (в официальных ситуациях некоторые стремятся правильнее произносить (неуд. УС)) и, наконец, OT диалектного происхождения родителей (если человек сроду не слыхал долгого варианта данной перемен4 84 ной, вего собственной речи даже при средних усилиях соблюдать правильность речи долгие варианты будут весьма редки). Данный тип вариации социолингвистической переменной можно считать типом внутриличностных вариаций (см. Белл P., 1980, с. 58): варьирование обусловлено не лингвистическими и не статистическими категориями демографии, а динамическими аспектами ситуативного использования языка. И все же переменную нельзя считать ситуативной, так как она не поддается стилистической стратификации. Вариация данной переменной может быть характеризована как встречаемостная (там же, с. 61): она никогда не может быть предсказана. Вторая социолингвистическая норма употребления (неуд. УС) распространяется на слова с долгими, но не с носовыми гласными, напр.: gyvėna, šypsotis, plytėlė и др.: существует норма выбора долгого варианта переменной, позволяющая, однако, без определенного стратификационного или ситуативного ограничения употреблять краткий вариант. На это указывает тот факт, что слои населения с более низким уровнем образования при субъективных суждениях о своей речи выбирают краткий вариант переменной чаще, чем слои с высоким уровнем образования, что свидетельствует. об отсутствии стилистического варьирования и закрепления за долгим вариантом (неуд. УС) статуса престижной речи. | Принятие более строгой нормы, каковой является первая, обозначало бы явный поворот к утрате оппозиции долгих и кратких гласных в целом и замене ее оппозицией ударных и неударных гласных. Субъективные суждения респондентов так сильно расходятся с реальным положением потому, что в ЛРКЛВ на настоящей стадии ее развития первая оппозиция не может быть полностью заменена второй: сознательное признание факта, что в 4/5 случаев долгий неударный гласный произносится кратко, обозначало бы: нормой произношения является краткий вариант, т.е. утрата VN . Таким образом, краткий вариант произношения (неуд. УС) существует как норма, которая, в противоположность норме произношения исторических носовых гласных в неконечной неударной позиции, является неосознанной. 4.2.1. Ударные i, 6, d, й в конечной позиции в слове. В литовском литературном языке, как и в диалектах, ударные i, 6, d, й в абсолютном конце слова или перед -5 всегда произносятся кратко. В некоторых пограничных со славянами говорах и в речи некоторых билинтвов наблюдается полудолгое или долгое произношение данных гласных (см. Zinkevičius Z., 1966, р. 104, 107). В речи вильнюсцев встречаются факты краткого, полудолгого и долгого (в эмфазе) произношения изучаемых гласных в следующих позициях: 1) после слога с долгим гласным или двугласным, Hamp.: [i] или [1.] ([1']) — [su'r’i] или [suri] „зая“, [e] или [е.] (е']) — (k'alPūdsė] или [k'al'ūds'ė.] „КеНиозё“ (предл. п. мн. ч.), [а] или [а.] ((а:]) — [ruoša] или [гио58.] „ruoša“, [u] или [u.] ([u']) — [ra's'ū] или [rus'ū.] „газ“ (тв. п. ед. ч.); 2) после слога с кратким гласным, напр.: [i] или [1.] (i) — [0’е$] или [n'eš'i.] „meši“ (2 m. ед. ч. наст. вр.), [e] или [е.] ([e']) — [Каг=] или [kat’@.] „Ка“ (тв. п. ед. ч.), [а] или [а.] ((а:])"— 85 [bala] или [bald.] „bala“ (им. или тв. п. ед. ч.), [9] или [u.] (fu])— Tg a2rū) или [g'erū.] „gerū“ (тв. m. ед. ч.). Шкала социолингвистической переменной кратких ударных гласных в конечной позиции (далее уд. V įk) содержит два значения: краткого и долгого вариантов. Полудолгий гласный в эмфазе может достичь долготы настояшего долгого гласного. Данная переменная не характерна для ЛРКЛВ, но так как система литовского языка противоречит появлению долгого варианта (уд. Vt), факты его появления в речи становятся очень заметными и расцениваются как жаргонные или интерферентные. — В настоящем исследовании данная переменная изучалась только на материале социолингвистического интервью в стилях В, и В.. Из-за переменчивости акцентуации, которая здесь не рассматривается, наличие слов с (уд. Vit) варьирует от информанта к информанту. Если слова, напр., balti (им. п. мн. ч.), патё (предл. п. ед. ч.), kalba (им. или TB. п. ед. ч.),. kitūs (вин. п. мн. ч.), все информанты произносят с (уд. V4), то такие слова, как напр., aštuoni, musė (тв. п. ед. ч.), dienas (вин. п. мн. ч.), maloniūs (винп. мн. ч.), в ЛРКЛВ часто теряют (уд. Vb): ударение оттягивается на предпоследний слог. В редких случаях наблюдается появление (уд. V+) благодаря гиперкоррекции, т.е. переносу ударения на последний слог, напр., Širdis (вин. п. мн. ч., = širdis), nendrės (вин. п. мн. ч., = néndres), galvas (вин. п. MH. ч., = galvas), rūsčiūs (вин. п. мн. ч., = rūsčius). Напр., при чтении связного текста во время интервьюирования встречаются следующие случаи гиперкоррекции, способствующие появлению (уд. Vit): devynis (вин. п., = devynis), vienū (тв. п., = vienu), auklė (тв. п. ед. ч., = dukle), mergaitės (вин. п. мн. ч., = mergdites), bjaurybė (тв. п. ед. ч.; = bjaurybe). Изучение текстов интервьюирования показало, что долгий вариант (уд. Vi) в ЛРКЛВ встречается редко (см. рис. 5.2): интервал частот краткого варианта переменной высок — 76 — 100%. Несколько больше долгих вариантов зафиксировано в речи молодежи, хотя статистически значимо различаются лишь две частоты в стиле В»: старшей группы с высоким уровнем образования и младшей с более низким (86 -- 96% и 7082%). Здесь следует внести некоторые коррективы: в речи представителей старшего поколения долгий вариант встречается даже чаше, чем в речи молодежи. Но вообще (уд. Vit) в их речи наблюдается очень редко, — представители старшего поколения чаще оттягивают ударение на предыдущий слог. В речи молодежи чаше встречаются гиперкорректные формы, что в общей сложности способствует снижению показателя частоты краткого варианта. В связном тексте интервьюирования содержалось 36 примеров е (уд. V4) в многосложных словах и 21 — в односложных. Все односложные слова в потоке речи, за исключением слова dvi, становились проклитиками или энклитиками, лишь в некоторых случаях в словах nét, bėt, nės, Čia наблюдалось употребление долгого варианта (уд. Vit). Лишь 1/3 из 36 многосложных слов с наличием (уд. Vi) всегда сохраняла ударение на последнем слоге: manė (вин. п. ед. ч.), tada, kuris, ИКти (тв. п. ед. ч. ), niekada, namé (предл. п. ед. ч.), aplinka. 86 Лабов У. Исследование языка в его социальном контексте. — Новое в лингвистике. M., 1975 (в ссылке: а), вып: 7. Лабов У. О механизме языковых изменений, — Новое в лингвистике. M., 1975 (в ссылке: 6), вып. 7. Маковский М. М. Соотношение индивидуальных и социальных факторов в языке. — ВЯ, 1976, No 1. Монина М. Л. Критический очерк методов и техники социологических исследований за рубежом. — Инф. бюл. Сер. Материалы и сообщения / Отв ред. В. В. Колбановский. M., 1974, No 1. Никольский Л. Б. Синхронная социолингвистика (теория и проблемы). — M., 1976. Носенко Э. Л. Специфика проявления в речи состояния эмоциональной напряженности: Автореф. докт. дис. — M., 1979. Поливанов Е. Русский язык как предмет грамматического описания. — В кн.: За марксистское языкознание. M., 1931. Постовалова В. И. Историческая фонология и ее основания. Опыт логико-методологического анализа. — M., 1978. Постовалова В. И. Специфические черты гипотезы в лингвистике. — В кн.: Гипотеза в современной лингвистике / Отв. ред. FO. С. Степанов. M., 1980. Рабочая книга социолога / Отв. ред. Г. В. Осипов. — M., 1976. Русская разговорная речь / Под ред. Е. А. Земской. — M., 1973. Русский язык по данным массового обследования. Опыт социально-лингвистического изучения / Под ред. Л. TI. Крысина. — M., 1974. Руткевич М. Н. Методологические проблемы изучения социальной структуры социалистического общества. — Свердловск, 1972. Сегал JI. М. Основы фовологической статистики (на материале польского языка). — M., 1972. Серебренников Б. А. Вероятностные обоснования в компаративистике. — M., 1974. Скворцов JI. И. Теоретические основы культуры речи: Автореф. докт. дис. — M., 1978. Статистические методы анализа еде в социологических исследованиях / Отв. pen. Г. В. Осипов. — M., 1979. Степанов Г. В. К проблеме языкового варьирования. — M., 1979. Структурно-вероятностный анализ языка по данным речи: Всесоюз. сб. Тез. докл. конф. — Харьков, 1979. Трубецкой Н. С. Основы фонологии. — M., 1960. Фант Г. М., Якобсон Р., Халле М. Введение в анализ речи. — Новое в лингвистике. M., 1962, вып. 2. Человек и его работа. — М., 1967. Чесноков С. В. О представительности результатов социологических исследований, проведенных по малым неслучайным выборкам. — Вкн.: Проектирование и организация выборочного социологического исследования. M., 1977. Швейцер A. JĮ. Современная социолингвистика. Теория, проблемы, методы. — M., 1976. Швейцер А. Д., Никольский Л. Б. Введение в социолингвистику. — M., 1978. Шкаратан О. И., Рукавишников В. О. Социальная структура населения советского города и тенденции ее развития. — Социолингвистические исследования, 1974, No 2. Шляпентох В. D. Проблемы достоверности статистической информации в социологических исследованиях. — М., 1973. Ядов В. А. Методология и процедуры социологических исследований. — Тарту, 1968. Якубайтис Т. А., Скляревич А. Н. Вероятностные характеристики связных текстов. — Рига, 1978. Вей R. Language samples.— In: Universals of Human Language: Method and Theory / Ed. by J. H. Greenberg. Stanford, 1978, vol. 1. Ww "ai spe wir wiggly S - h Рис. 6.10. Распределение краткого варианта (уд. УС), где У - а, е, реализуемой перед слогом с кратким гласным, по отношению к возрастным (A, Аз, А.) и образовательным (C,, Cs, Cs) группам в словах Zalesnis ,, ¥ ыы > (1), mesti, vesti, lesti (2), пекаАС AL, AL, Al, AL AL, Cs sa (3), baltasis (4) и paima (5), % Обсазобательно-бозрастные группы L. GRUMADIENĖ SOCIOLINGVISTINIS VILNIEČIŲ LIETUVIŲ KALBOS TYRIMAS Reziumė Straipsnyje analizuojamos kelios sociolingvistiniais metodais tirtos vilniečių lietuvių kalbos vokalizmo ypatybės, ieškoma jų įvairavimo priežasčių. Nustatyta, kad vilniečių kalbai yra būdingą tendencija trumpinti nekirčiuotus ilguosius balsius ir ilginti kirčiuotus trumpuosius balsius. Tik viena ypatybė (kirčiuotų galūninių trumpųjų ilginimas) tėra būdinga kai kurių dvikalbių paniai, tiek socialiniai faktoriai. Pvz., vieni balsių variantai žodyje sąlygoja kitų balsių variantų vartojimą, bet kitoje sociolingvistinėje situacijoje ištartas tas pats žodis jau gali iš esmės skirtis. Ieškant vilniečių lietuvių kalbos dėsningumų, buvo pasinaudota statistiniais metodais ir įrodyta, kad kalbos įvairavimui didelę įtaką turi tėvų tarmės ir sąmoninga vertybinė kalbos orientacija, taip pat amžius ir išsilavinimas. L. GRUMADIENĖ A SOCIOLINGUISTIC STUDY OF LITHUANIAN SPOKEN IN VILNIUS Summary The sociolinguistic variances of Lithuanian spoken in Vilnius were studied. Special attention was paid to the vocalism. Over 70 informants were examined and their speech was thoroughly investigated using a complex of methods and technique. The average value of sound frequencies was calculated and estimated in order to evaluate the role of some social and linguistic factors. 13 graphs and 2 tables are introduced to simplify the discussion. The existence of some systematically appearing sociolinguistic variances and their close connection with sociolinguistic norms have been established. It might be concluded from the data obtained that the great variance of the urban language is due to the influence of the social factors, and that the main linguistic characteristics of Lithuanian spoken in Vilnius are similar to those known in the Lithuanian dialects.