Keletas naujesnių Punsko šnektos linksniavimo ir kirčiavimo ypatybių

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXXIV (1994) LIETUVIŲ KALBOS TARMĖS IR JŲ TYRINĖJIMAI Laima GRUMADIENĖ НЕСКОЛЬКО НОВЫХ ОСОБЕННОСТЕЙ СКЛОНЕНИЯ И УДАРЕНИЯ ПУНСКОГО ГОВОРА 1. Объект. Пунский говор — западная часть южноаукштайтского диалекта, отделённая от основной территории диалекта не языковыми особенностями, а государственной границей между Литвой и Польшей (подробнее см. Mikalauskaitė, 1933; Šukytė, 1951; Savukynas, 1955; Buch, 1961; Grinaveckienė, 1961; Uzdila, 1963; Valentukevičiūtė, 1967; Grinaveckis, 1972; Smoczyński, 1977; Hasiuk, 1978; Aleksaitė I., 1985; Aleksaitė B., 1985; Stoskelūnaitė, 1990; Garšva, Stoskelūnaitė, Vaina, 1991). Так этот говор трактуется и в основных трудах по литовской диалектологии — «Атласе литовского языка» (т. 1, 1977; т. 2, 1982; т. 3, 1991) и «Литовской диалектологии» З. Зинкявичюса (1966). Жители окрестностей Пунска сохранили литовскую самобытность, преемственность языковых и культурных традиций (ср. Pokropek, 1975; Gajda, 1987; Gataj, 1987; Garšva, Grumadienė, 1988). Как и другие диалекты литовского языка, пунский говор по-прежнему активно употребляется в быту. Однако тот факт, что в последнее время все носители диалекта в окрестностях Пунска (за исключением детей дошкольного возраста) уже двуязычны (говорят и по-литовски, и по-польски), а литературный язык оказывает меньшее влияние, чем на другие диалекты литовского языка, придаёт говору особую специфику. Литературный язык воздействует на литовцев Пунска через радио, телевидение, прессу, школы и церковь, но его влияние всё же слабее, чем в Литве. Литовские радио, телевидение, и особенно пресса, не являются постоянными спутниками литовцев Пунска, поскольку их часто вытесняют польские аналоги, особенно в жизни молодёжи. Но и в тех школах, где преподавание ведётся на литовском языке, многие учебники — польские. Правда, в последнее время участились непосредственные контакты с литовцами, живущими в Литве, и немало местной молодёжи отправляется учиться в Литву. 2. Метод, исследуемый материал и информанты. Часть исследований диалектов литовского языка проведена в соответствии с принципами структурализма, однако преобладает метод географической диалектологии, мало изменившийся со времён Ж. Жильерона и призванный удовлетворять потребности историко-сравнительного языкознания. Диалектные данные обычно собирают у информантов старшего поколения. В последние десятилетия при сборе данных по программам «Атласа языков Европы» учитывается требование опрашивать информантов разных возрастных групп и различного социального положения, однако аналитических работ, в которых использовались бы данные такого рода, пока мало. Таким образом, в литовской диалектологии почти отсутствует традиция последовательно сопоставлять речь информантов разного возраста, то есть разных поколений (одно из исключений — работы I. Remenvtė (1992)). В этой статье сопоставляются некоторые языковые особенности старшего, среднего и младшего поколений носителей пунского говора, то есть вводится социолинг- 97 vistinės dialektologijos dimensija — regimasis laikas (Labov, 1966). Lyginant trijų pateikėjų kartų kalbos duomenis, t.y. tiriant atitinkamos linksniavimo ar kirčiavimo ypatybės pokyčius regimuoju laiku, galima nustatyti dabar vykstančio kalbos kitimo kryptį bei intensyvumą, rasti ryšį su kitais vykstančiais kitimais. Taigi tiriamas ne diachroninės, o sinchroninės sociolingvistinės dialektologijos objektas — dabar vykstantys kalbos kitimai. С этой целью материал собирался автором и другими исследователями в 1989—1992 гг. по рукописной «Программе исследования диалектов литовского языка и их взаимодействия», подготовленной Институтом литовского языка (далее — «Программа взаимодействия диалектов»). Больше всего данных собрали уроженки Пунска Irena Gasperavičiūtė и Gražina Sorokaitė, которые на основе собранных данных написали и защитили дипломные работы в Вильнюсском университете (Gasperowicz, 1992; Sorokaitė, 1992). Данные о говоре собирались в беседах с информантами, а также из магнитофонных записей их речи. У представителей каждой возрастной группы по несколько раз собирались ответы на вопросы «Программы взаимодействия диалектов». Для этой статьи использовались ответы на вопросы раздела «Морфология», записанные на карточках. Некоторые особенности ударения описаны на основе анализа вариативности склонения существительных в наблюдаемом времени. Дополнительные факты искали, прослушивая магнитофонные записи речи других носителей пунского говора. Записи пунского говора, транскрибированные тексты и заполненные карточки «Программы взаимодействия диалектов» хранятся в фондах диалектологии Института литовского языка. Данные о говоре собирались у жителей деревень Жвикеляй (в 10 км к юго-востоку от Пунска) и Крейвенай (непосредственно возле Пунска), которые в домашней обстановке всегда говорили на диалекте. Носители говора среднего и младшего возраста избегали магнитофонных записей, поэтому большую часть их ответов получили в ходе бесед. Информантов из этих двух возрастных групп опросили меньше, однако с ними часто и подолгу общались. Информанты старшего поколения охотно соглашались на магнитофонную запись своей речи, поэтому их ответы на вопросы раздела «Морфология» извлекли из записей. Такой способ сбора требует прослушивания большого количества записанных текстов, поэтому информантов старшего поколения, чьи языковые данные использовались в исследовании, было больше. Информанты старшего, пожилого поколения (далее — SK): Petronėlė Pečiulytė-Gavenienė (р. 1912), Juozas Uždiļa (р. 1905), Juozas Krivickas (р. 1924), Juozas Kliukinskas (р. 1924), Adėlė Kliukinskienė (р. 1928), Magdė Grigutienė (р. 1925) из Жвикеляй, Katrė Krivickienė (р. 1905) и Julijona Gasperavičienė (р. 1917) из Крейвенай; информанты среднего поколения (далее — VK): Jōnas (р. 1943) и Juozas (р. 1954) Gasperavičiai из Жвикеляй; информанты младшего поколения (далее — JK): Irena Vainaitė (р. 1967), Zita Jankauskaitė (р. 1969), Irena Gasperavičiūtė (р. 1969) из Жвикеляй и Gražina Sorokaitė (р. 1969) из Крейвенай. Цель работы — определить, какие изменения происходят сейчас в системах склонения и ударения существительных пунского говора. 3. Несколько тенденций изменения системы склонения существительных. Изменения в системе склонения связаны с продуктивностью основ и их смешением, фонетической адаптацией окончаний отдельных падежей, а также употреблением определённых падежей с определёнными предлогами (см. также Grumadienė, 1993, с. 6). 98 При изменении рода существительного меняются парадигма склонения и основа. В речи старшего поколения носителей пуньской говорки žvė·rìs, ang·lìs — существительные женского рода i-склонения, а у молодёжи они уже мужского рода и полностью или частично перешли в тип склонения на -io: Ед. ч. Мн. ч. SK VK, JK SK VK, JK И. žvė·rìs žvė·rìs žvė·ri·s žvė·ri·s Р. žvė·rìės žvė·ro./žvė·rìės žvė·rũ žvė·rũ Д. žvė·rài žvė·rùì žvė·rb.m žvė·rá.m/žvė·rb.m В. žvė·rì žvė·ri· žvė·rùs žvė·rùs Тв. žvė·rù/žvė·ru žvė·rù žvė·rùm. žvė·rai.s/žvė·rùm. М. žvė·rùm./ žvė·rì žvė·ri·sa žvė·ruósė/ žvė·rùm žvė·ri·sá¹ Ср. также SK: g'eró·s ang·lìės rai·ktu· nusìpirk·kę; JK: šì·met an·glo· vusà·i n'edau·k susnaudó·j. Аналогичные изменения происходят и в других типах склонения. SK употребляет существительное женского рода dal·g'e· типа склонения на -ē (LKA I, карта № 50), а JK — уже существительное мужского рода dal·g'is типа склонения на -ia (ср. Zinkevičius, 1966, p. 219); SK — pavė·sė·, JK — pavė·sis, например, SK: acusė·zų kūr. pavė·sėi | tai nùt langù·au.; JK: l'ì· po·krū·mais g'ǝ·ras pavė·sis. JK реже употребляет привычное старшему поколению существительное kiša·n'us типа склонения на -iu, поскольку молодёжи более привычно kiša·n'is типа склонения на -io (ср. Zinkevičius, 1966, p. 254). Но и в этом случае некоторые падежные окончания, особенно специфичные для говора, сохраняет и молодёжь: произносит в ед. ч. Д. kiša·nù, а также перешедшие из типа склонения на -iu формы ед. ч. Р. kiša·n'ù·, Тв. kiša·n'ù и М. kiša·n'ùì. Переход словоформ из одного типа склонения в другой обусловлен не только продуктивностью типов склонения. На молодёжь, однако, влияет и литературный язык, хотя, как уже отмечалось, в меньшей степени, чем в Lietuvoje. Поэтому, как и в других говорах, часто избегают окончаний, резко отличающихся от литературных: существительное SK riešùci·s типа склонения на -iž-ō JK обычно заменяет формой riešùtas типа склонения на -ō (ср. Zinkevičius, 1966, p. 221); формы SK dancì·s, debesì·s — формами dancìs, debesìs типа склонения на -i (ср. LKA III, карты № 25, 26; Zinkevičius, 1966, p. 241). Формы SK badùs, šaškùs типа склонения на -u заменяются формами bà·das, šà·škas типа склонения на -ō (ср. Zinkevičius, 1966, p. 253). Старшее поколение употребляет форму ед. ч. Р. và·g'o·, ед. ч. Тв. vag'ù, мн. ч. И. vag'ęi·, мн. ч. Тв. vag'ę·s, то есть именно формы, перешедшие из типа склонения на -i в более продуктивный тип на -(i)io; молодёжь заменяет их формами, пришедшими из литературного языка: ед. ч. Р. vag'ės, ед. ч. Тв. vag'ìm., мн. ч. И. và·o·ì·s, мн. ч. Тв. vag'ìm. (последняя форма во многих случаях сокращается не только в говорах). Вместо формы ед. ч. Тв. nakčì, перенятой старшим поколением из типа склонения на -io, молодёжь употребляет nakcùm., то есть «исправляет» её. ¹ В пуньской говорке многие согласные последовательно отвердевают, однако, например, в форме ед. ч. Р. žvė·rìės [r] по историческим причинам произносится условно мягко. Перед гласными переднего ряда молодёжь произносит s как в польском языке — [ś]. После косой черты приводится более редкий вариант. 99 Иногда прилагательные получают именные окончания. Люди старшего возраста в окрестностях Punsko употребляют формы ед. ч. И. прилагательных avbžbìn'u, bá.ltu, ma₃bìn'u, vakarì·kšču (кстати, неподалёку от этих мест проходит изоглосса распространения именных форм с окончаниями -u и -ui, ср. LKA III, карта № 36). Молодёжь, хотя окончания ед. ч. И. существительных типа склонения на -ō обычно сохраняет традиционные (то есть -u, а не -ui), с прилагательными в этом случае поступает иначе: употребляет avbžbìn'ui, bá.ltui, ma₃bìn'ui, vakarì·kščui. Это именные окончания. Возможно, так происходит под влиянием литературного языка, но при этом не учитывается, что литературная норма — местоименные окончания прилагательных. Возможно, также под влиянием литературного языка молодёжь заменяет употребляемые старшим поколением старые формы мн. ч. М. krū'muos(a), mė'₃uos(a), namúos(a), dančì·s(a), akì·s(a), šakó·s(a) (ср. LKA III, карты № 67–70; Zinkevičius, 1966, p. 238) формами с окончаниями -úosę, -íšę, -ósę, в которых произносится гласный переднего ряда e, а перед ним — польский альвеолярный [ś]. Следует отметить, что молодёжь не употребляет усечённых форм, а использует только адвербиализованную форму namúos. Локативы и с другими окончаниями она акцентирует так же, как старшее поколение свои формы, например: akì·śę, šakó·śę, laukúośę. Молодёжь почти не употребляет иллатива. В случаях, когда старшее поколение использует иллатив в значении локатива (как и все южноаукштайтские говоры, ср. LKA III, карта № 44; Zinkevičius, 1966, p. 201–202), молодёжь выбирает формы локатива существительных, хотя иллатив местоимений употребляется, например, SK: taì. būvo· bevė.ík ko·žnán. so·₃ún. / taì. da ažarùkan laì.ke·si / ku·rùna tū· má.lku· tañ. kašùkan dracìnen / iš vandenìñ. taì. gál' labáì. ilgáì. negá·li bú·c; VK: šìtan. ažarùki ęvù. niėkas nesimá.udo.; JK: kū· turì tañ. kašùkį / kas tañ. vandenì· plá.₃k'o·ja. Старшее поколение употребляет иллатив в его собственном значении, то есть как внутренний направительный локатив (только в ед. ч.), а молодёжь обходится сочетанием с предлогом — in + Р.: SK: galvó·n — JK in_gá.lvu·, SK žá.me·n — JK in_žá.mì·, SK stubó·n — JK in_stùbru·, например, SK: gá·vo· galvó·n ir_nucùblo· / ir_tran.ke· žá.me·n tū· sklenñ·ču·; VK: išė·jo· muškán. ir_negrì·žo·; JK: nemenkai. dé·jo. in_gá.lvu· / užai.kit nó·r bùski in_stùbu·. Илатив множественного числа не употребляет и старшее поколение, заменяя его сочетанием с предлогом — in + Р. (ср. LKA III, карта № 48), например, SK: a₃nù in_laukùs pažù·rę·c; VK: ęvù. raì.ke važùoc | bá i(n)_namùs neinsilá·s. В речи молодёжи сохранилась только адвербиализованная форма laũ.kan (все жители Пуньска ставят в этой форме ударение на корне). В пуньской говорке алиативы нечастотны, но в речи старшего поколения встречаются их адвербиализованные формы ruden'òp, galòp, vakaròp (зафиксировано краткое o), например, SK: vakaròp bar.n'o· būvo· | ka(p)_parę·jeù. / vakaròp tàs žvìrblùkas ir_dàžbege· / ruden'òp paraikalá·u in_vaì.sku·. Формы ед. ч. локатива существительных и прилагательных mažùki· dubùmiki·, ma₃bìnì· krūžùki·, употребляемые старшим поколением (ср. LKA III, карты № 48–49), молодёжь склонна согласовывать иначе: формы локатива существительных сохраняет диалектные, а 100 прилагательных заменяют формами, характерными для литературного языка, например JK: mažùkam ažarùki, mažìnam namùki (сокращённые формы характерны и для разговорного литературного языка). Однако молодёжь не всегда выбирает вариант литературного языка, а даже употребляя литературную форму, не всегда ставит в ней ударение так, как в литературном языке. Например, вместо употребляемой старшим поколением формы ед. ч. род. п. с основой на согласный mo·teràs (ср. Kazlauskas, 1968, p. 254) молодёжь говорит mo·ter̃ės; употребляемая старшими форма ед. ч. твор. п. mó·terų относится к основе ā, а форма молодых mo·terũñ — к основе на -į, но ударение в ней отличается от литературного. Пунские старшего поколения теперь чаще употребляют форму šùvà, хотя встречается и вариант šúȯi (ср. Zinkevičius, 1966, p. 256), тогда как молодёжь отказалась от формы šùvà и употребляет только šúȯi (ср. LKA II, карта № 67 и комментарии). Старшее поколение употребляет звательную форму многосложных существительных основы ž̇-o с окончаниями звательного падежа основы ō: tę·vùle, vai·kẽle (l не смягчается). В этом случае молодёжь использует окончание звательного падежа основы ž̇ō -i: tę·vùli, vai·kẽ·li. Иногда в речи молодёжи меняется форма лишь одного или нескольких слов из всей системы. Например, все пунские употребляют звательные формы двусложных основ на ō с окончанием -a: té·vai, jó·nai, но только молодёжь говорит žá·nte, тогда как все остальные — žá·ntai. Молодые люди всё чаще употребляют падежи с предлогами. В пунском говоре предлоги ik(i), lig(i), per, po, prie обычно употребляются с дательным падежом, например SK: ižá·rk ig_dàgni / dá·rbu· dabà·k ligi ga·li / pà·sako·k per_nau·ji | bà negridė·jæu / po_dà·rbu užà·k / ko_paprašù·c. | kàt pabù·tu· prie_vai·ki. Возможно, поскольку употребляемая в говоре форма дательного падежа с древним окончанием основы на согласный -i, которое получают существительные разных типов склонения (чаще всего мужского рода), существенно отличается от форм литературного языка, молодёжь склонна менять саму конструкцию, то есть употребляет упомянутые предлоги в сочетаниях не с дательным, а, как и в литературном языке, с родительным падежом, например JK: ar_ižgė·rai igi dùgno / po_dá·rbo· bu·nu bai·sęj pai·lsus. Сравнение особенностей морфологии речи представителей разных поколений пунского говора показывает, что, хотя польский язык теперь оказывает сильное влияние на всех без исключения двуязычных пунских, особенно на лексику и фонетику, его воздействие на систему склонения слабее, чем влияние литературного литовского языка. Однако в речи молодёжи встречаются случаи интерференции, особенно при употреблении падежей с предлогами, например JK: ái·k | an bró·lio sakáu. «иди, говорю брату» (калька с польск. do brata); ùž_penkló·lika sapcį·no·s vā·lando·s «без пятнадцати семь» (калька с польск. za pietnaście minut siódma godzina). Итак, в речи молодёжи исчезают более специфические диалектные падежные окончания, происходит переход от одного типа склонения к другому (полностью или лишь в отдельных падежах), становится больше сочетаний с предлогами, меняется управление предлогов. Это явления, общие для всех современных литовских диалектов. Основная причина — влияние литературного языка, хотя в пунском говоре развитие некоторых явлений может также ускоряться под воздействием польского языка. 4. Некоторые тенденции смешения акцентных парадигм. Одно из наиболее заметных 101 krintančių kirčiavimo naujovių Punsko jaunimo kalboje (dar žr. Grumadienė, 1993, p.11) yra ta, kad tarmės 3-iosios kirčiuotės žodžius linkstama kirčiuoti kaip 4-osios2, t.y. 3→4; plg. SK, VK: pėˈdas / peˈdà, peˈdáːm / peˈdóːm, pėˈdus / pėˈdąs3 (3) ir JK: pėˈdas, peˈdań, peˈdáːm, peˈdùs (4); SK, VK: žar̃nà, žar̃nóːn, žar̃nóːm, žá.rnas (3) ir JK: žarnà, žarnóːn, žarnóːm, žarnàs (4); SK, VK: taũkaiː, tá.u̯kus (3) ir JK: taũkai, taũkùs (4); SK, VK: drėˈgnas, dręˈgnà, dręgniėm, dręgnóm, drėˈgnus, drėˈgnas, drėˈgnai (3) ir JK: drėˈgnas, dręˈgnà, drėˈgniėm, drėˈgnóːm, drėˈgnùs, drėˈgnàs, drėˈgnai (4); SK, VK: giˈvas, giˈvà, giˈvi̇ėm, giˈvóːm, giˈvùs, giˈvas, giˈvai(3) ir JK: giˈvas, giˈvà, giˈvi̇ėm, giˈvóːm, giˈvùs, giˈvàs, giˈvai; SK, VK: í.lgas, ilgà, iˈgi̇ėm, ilgóːm, í.lgus, í.lgas, í.lgai (3) ir JK: í.lgas, ilyà, ilgé̇m, ilgóːm, ilgùs, ilgàs, í.lgai (4); SK, VK: kietas, kietà, kieˈciėm, kieˈtóːm, kietus, kietas, kietai (3) ir JK: kietas, kietà, kieˈciėm, kieˈtóːm, kietùs, kietàs, kietai (4); SK, VK: šá.ltas, šaltà, šalciėm, šaltóːm, šá.ltus, šá.ltas, šá.ltai (3) ir JK: šá.ltas, šaltà, šalciėm, šaltóːm, šaltùs, šaltàs, šá.ltai (4); SK,VK: vienas, vienà, vieniėm, vienóːm, vienùs, vienas, vienai (3) ir JK vienas, vienà, vieniėm, vienóːm, vienùs, vienàs, vienai (4). В рассмотренных случаях среднее поколение обычно ставит ударение так же, как и старшее; отличается лишь акцентуация молодёжи. Однако есть слова, которые по 3-й акцентной парадигме не акцентирует не только младшее, но и среднее поколение, хотя старшие ставят ударение по 3-й парадигме, например, SK: gardùs, gar̃ži, garžiem, garžóːm, gá.rzùs, gá.rzæs, gá.rzæi (3), а VK, JK: gardùs, garži, garžiem, garžóːm, garžùs, garžàs, gá.rzæi (4); SK: saldùs, salži, salžiem, salžóːm, sá.lzùs, sá.lzæs, sá.lzæi (3), а VK, JK: saldùs, salži, salžiem, salžóːm, salžùs, salžàs, sá.lzæi (4). Таким образом, ударение переносится на конец даже в тех случаях, когда основой ударного слога с падающей интонацией являются дифтонги или смешанные дифтонги, а их интонации в говоре отчётливо произносятся и различаются. Необходимо отметить, что чаще наблюдается склонность ставить ударение на конце в форме родительного падежа множественного числа, чем в форме творительного падежа единственного числа; то есть встречаются случаи, когда говорят kietùs, kietàs, но kietu (в говоре окончания мужского и женского рода совпадают), peˈdùs, но pėˈdu. Отмечено обратное явление: слова 4-й акцентной парадигмы в говоре акцентируются по 3-й как в JK, так и в VK, то есть 4→3; ср. SK: gerklėː, gerklėˈn, gerklėˈm, gerklės (4) и VK, JK: gerklėː, gerklėˈn, gerklėˈm, gerklas (3) (в литературном языке также 3); SK: gleˈbiːs, gleˈbiń, gleˈbėːm, gleˈbùs (4) и VK, JK: 2 Здесь имеется в виду только место ударения в парадигме слова; свойственная ему интонация не учитывается. Интонации произносятся достаточно отчётливо, поэтому от замысла обозначать только место ударения отказались. 3 Факты говора для этого подраздела приводятся в соответствии с требованиями раздела «Акцентуация» «Программы взаимодействия диалектов», то есть указываются формы существительных в именительном падеже единственного числа, иллативе, именительном и родительном падежах множественного числа, а также формы прилагательных и числительных в мужском и женском роде в именительном падеже единственного числа, именительном и родительном падежах множественного числа и в женском роде в родительном падеже единственного числа. Если примеры приводятся в ином порядке, это означает, что запрошенных форм не удалось услышать в живой речи. 102 glė·bī·s, glė·bīn., glė·bė·m, glē·b'us (3); SK: kā·klas, kaklan., kaklā·m, kaklūs (4) и VK, JK: kā·klas, kaklan., kaklā·m, kā·klus (3). Только в речи молодёжи отмечено акцентирование слова krūvà по 3-й акцентной парадигме, тогда как старшие акцентируют его по 4-й. Существительное strāzdas только VK акцентирует по 3-й парадигме, а SK и JK — по 4-й. И в случае 4→3 различается форма родительного падежа множественного числа: здесь ударение чаще, чем ожидалось, оказывается не на конце, тогда как форма творительного падежа единственного числа, напротив, чаще сохраняет конечное ударение. Отмечена и тенденция акцентировать слова 2-й акцентной парадигмы по 1-й, то есть 2→1, однако она встречается не так часто, как 3→4. Кстати, это свойственно не только речи JK, но и VK; ср. SK: gul·bė·, gul·bė·m, gul·bės (2) и VK, JK: gul·bė·, gul·bė·m, gul·bes (1); SK: laũ·mė·, laũ·mė·m, laũ·mės (2) и VK, JK: laũ·mė·, laũ·me·m, laũ·mes (1); SK: al·k.snis, al·k.snēm, al·k.sn’ūs (2) и VK, JK: al·k.snis, al·k.snēm, al·k.sn’ūs (1); SK: rā·štas, rā·štam, raštūs (2) и VK, JK: rā·štas, rā·štam, rā·štus (1); SK: saųsai·nis, saųsai·nēm, saųsai·n’ūs (2) и VK, JK: saųsai·nis, saųsai·nēm, saųsai·n’ūs (1). Возможно, только слово rāštas в говорах, не допускающих оттяжки ударения, всё же не акцентируется по 1-й парадигме; все остальные указанные случаи встречаются. Во многих говорах, где gulbė акцентируется с падающей интонацией, слово sausānis может быть новым диалектным словом, обычно заменяемым заимствованиями. Кстати, молодёжь склонна постоянно акцентировать на корне слово vieta, акцентируемое по 2-й парадигме. И JK, и VK склонны акцентировать по 1-й парадигме некоторые слова 3-й акцентной парадигмы, то есть 3→1; ср. SK: kó·tas, ko·tā·m, kó·tus (3) и VK, JK: kó·tas, kó·tam, kó·tus (1); SK: žā·ndas, žandā·m, žā·ndus (3) и VK, JK: žā·ndas, žā·ndam, žā·ndus (1); SK: dā·iktas, daiktā·m, dā·iktus (3) и VK, JK: dā·iktas, dā·iktam, dā·iktus (1). Конечно, акцентуацию таких слов, как daiktas, можно интерпретировать как акцентуацию древних баритонов (сохранившуюся и поныне в некоторых говорах), но ведь так акцентируют не SK, а VK и JK, поэтому больше оснований считать это новым явлением, возможно, не имеющим столь глубоких корней. В окрестностях Пунска особенно активно употребляется собирательное множественное число, поэтому вполне закономерно конечное ударение в терминах родства и личных именах, особенно в формах именительного и звательного падежей множественного числа, иногда также родительного и дательного, хотя формы единственного числа акцентируются по 1-й парадигме; например, информанты разных возрастов акцентируют uošvė·, uošv’ū, uošvė·m, uošv’ūs; baltaduonē·, baltaduon’ū, baltaduonē·m, baltaduon’ūs. Это архаичная акцентуация говора. Отмечен случай перехода 1→4 совершенно иного происхождения, когда молодое поколение заменяет баритон, сохранённый старшими, нормой литературного языка; например, SK, VK: ná·ųda, ná·ųdo·m, ná·ųdas (1), а JK акцентирует naųdà, naųdó·m, naųdàs (4). Примеров перехода от постоянного типа акцентуации к подвижному (в данном случае 1→2) также немного; ср. SK: giminá·įcis, giminá·įcem, giminá·įc’ūs (1) и VK, JK: giminā·cis, giminā·cem, giminai·c’ūs (2). Примеров обратного явления, то есть перехода от подвижного типа акцентуации к постоянному (4→1), тоже немного; ср. SK: pró·tas, pro·tā·n., pro·tū, 103 pro·tì, pro·ta͜i. (4) и VK, JK: prä·tas, prä·tan, prä·tu, prä·ti, prä·ta͜i/pro·ta͜i. (1). Примеров перехода 2→3 совсем немного, но они есть, ср. SK: akė˙c'os, akė˙co·m, akė˙càs (2) и VK, JK: akė˙c'os, akė˙c'o·m, akė˙cæs (3). (Кстати, явления обратного направления, т. е. 3→2, вовсе не отмечено). Тот факт, что в пунской говоре наблюдается склонность постоянно или, по крайней мере, более последовательно акцентировать слова с различными типами ударения, причём не только в речи молодёжи, но и старшего поколения, уже мог бы стать основанием для одной из интерпретаций. Во всех рассмотренных до сих пор случаях, кроме 3→1, не учитываются акут и связанное с ним действие закона Соссюра и Фортунатова: слова с циркумфлексным ударением начинают акцентировать как слова с акутовым ударением, хотя интонация сохраняется. Таким образом, вырисовывается тенденция к утверждению постоянного типа ударения. Зафиксированные примеры перехода 1→3 вряд ли опровергают эту гипотезу, ср. SK: li·gus, li·gi, li·giem, li·g'o·m, li·'gus, li·'ges, li·'gei (1) и VK, JK: li·gus, li·gi, li·giem, li·g'o·m, li·'gus, li·'ges, li·'gei/li·gė·j (3), поскольку в речи младшего поколения утверждается норма литературного языка. В некотором смысле склонность переходить от подвижного типа ударения к постоянному или более постоянному проявляется и в явлении 4→2, ср. SK: rū·šùs, ru·ša·m, ru·šùs (4) и VK, JK: rū·ša·m, ru·šùs (2); SK, VK: pä·das, padá·m, padùs (4) и JK: pä·das, pä·dam, padùs (2) (как и в литературном языке); SK: kandė·, kandė·m, kandės (4) и VK, JK: kan·dė·, kan·dė·m, kandės (2). Рассмотрев направление изменений, можно ясно видеть, что наиболее сильно меняется 3-е ударение — оно исчезает (ср. Stundžia, 1984). Самой выраженной является тенденция 3→4, хотя с точки зрения интонации она «неоправданна»: слова с циркумфлексом начинают акцентировать как слова с акутом. На нефонетическую природу происходящего процесса указывает 3→1, то есть возможность перехода от одной парадигмы с акутовым ударением к другой, также с акутовым ударением (в случае двусложных слов). С точки зрения интонации парадоксален и переход 2→1, подтверждающий утверждение тенденции к переходу на постоянный тип ударения (ср. Mikulėnienė, 1993). С точки зрения интонации естественно объясняются тенденции 4→2 и 2→4. Хотя случаев 4→3 немало, характер вариативности их употребления как бы предполагает дальнейшее изменение — 4→3→1. По-видимому, можно выдвинуть гипотезу, что система ударения современной пунской говоры поляризуется: разными путями, но всё же часть слов склонна акцентироваться постоянно, то есть происходит движение в сторону 1-го ударения. Другая часть слов обычно склонна акцентироваться по подвижному типу, как правило, по четвёртому. Важнейшее при рассмотрении новых тенденций акцентуации — то, что они развиваются в направлении, полностью игнорирующем закон Соссюра—Фортунатова. Проявляется склонность к колумнарному ударению. LITERATŪRA Aleksaitė B. Punsko ir Seinų krašto vietovardžiai. Dipl. darbas (rankr.). VVU, 1985. Aleksaitė I. Punsko šnektos konsonantizmas. Dipl. darbas (rankr.). VVU, 1985. Buch T. Litewski gwary miejscowe w powiatach Sejny i Suwałki // Onomastica. T. 7. 1961. P. 221—229. 104 Gajda J. Kultura jako czynnik integrujący etniczną grupę litewską w gminie Puńsk // Kultura wsi puńskiej. Warszawa, 1987. P. 86—98. Garšva K., Grumadienė L. Periferinės lietuvių kalbos tarmės: istorija ir dabartis // Veidai’87. Jaunųjų kūrybos almanachas. V., 1988. P. 213—221. Garšva K., Stoskelūnaitė B., Vainas J. Punsko šnektos skirtumų žodynas // Lietuvių leksikos ir terminologijos problemos (Lietuvių kalbotyros klausimai. T. 29). V., 1991. P. 32—46. Gasperowicz I. Sociolingvistinis Žvikelių kaimo tarmės aprašymas. Dipl. darbas (rankr.). VU, 1992. Gataj M. Społeczność lokalna wsi puńskiej — refleksje socjologiczne // Kultura wsi puńskiej. Warszawa, 1987. P. 98—110. Grinaveckienė E. Nauji dzūkų tarmės tyrinėjimo duomenys // Literatūra ir kalba. V., 1961. P. 603—608. Grinaveckis V. Nauji duomenys apie vakarų dzūkų tarmės kirčiavimą // LTSR MA darbai. A Serija. V., 1972. T. 4(41). Grumadienė L. Linksnių vartojimas Punsko šnektoje // Jono Jablonskio konferencija. Links­nio kategorija ir linksnių vartojimas. Konferencijos programa ir tezės. Vilnius, 1993 m. spalio 11 d. Vilniaus universiteto Lietuvių kalbos katedra ir Lietuvių kalbos institutas. V., 1993. P. 6. Grumadienė L. Kirčiuočių mišimas Punsko jaunimo kalboje // Lietuvių kalbos tarmės ir jų tyrinėjimai. Praeitis ir dabartis. Antanui Saliui (1902 07 21—1972 07 31) paminėti. Konferencijos pranešimų tezės. V., 1993. P. 11. Hasiuk M. Fonologia litewskiej gwary sejneńskiej. Poznań, UAM, 1978. Kazlauskas J. Lietuvių kalbos istorinė gramatika (kirčiavimas, daiktavardis, veiksmažodis). V., 1968. Labov W. The Social Stratification of English in New York City. Washington, 1966. Lietuvių kalbos atlasas / Morkūnas K. (ats. red.). T. 1 (Leksika). 1977; T. 2 (Fonetika). 1982; T. 3 (Morfologija). 1991. V. Mikalauskaitė E. Pakapsės dzūkų tarmės fonetika. Dipl. darbas (rankr.), VU, 1933. Mikulėnienė D. Linksniuojamųjų žodžių kirčiavimo tendencijos // Kalbos kultūra, Nr. 63, 1992. P. 75—79. Pokropek M. Ziemia sejneńska pod względem etnograficznym // Materiały do dziejów ziemi sejneńskiej. T. 2 / Prace Białostockiego towarzystwa naukowego. Nr. 22. Warszawa, 1975. P. 73—250. Remenytė I. Centrinės šiaurės žemaičių tarmės prozodija: instrumentinis ir sociolingvistinis tyrimas. Filolog. m. kand. disertacija. V., 1992. Savukynas B. Leipalingio tarmė. Dipl. darbas (rankr.). VVU, 1955. Smoczyński W. Gwara litewska okolic Puńska. Kraków, 1977. Sorokaitė G. Sociolingvistinė Kreivėnų šnektos analizė. Dipl. darbas (rankr.). VU, 1992. Stoskelūnaitė B. Punsko šnektos diferencinis žodynas. Dipl. darbas (rankr.). VU, 1992. Stundžia B. Lietuvių kalbos dviskiemenių daiktavardžių kirčiavimo variantai tarmėse // Kalbotyra. 1984. T. 35(1). P. 94—102. Šukytė J. Veisiejų tarmė. Dipl. darbas (rankr.). VVU, 1951. Uzdila A. Punsko tarmės fonetika ir morfologija. Dipl. darbas (rankr.), VVU, 1963. Valentukevčiūtė D. Kabelių tarmė. Dipl. darbas (rankr.), VVU, 1967. Zinkevičius Z. Lietuvių dialektologija. V., 1966. 105 EINIGE NEUERE BESONDERHEITEN DER DEKLINATION UND BETONUNG IN DER LOKALMUNDART VON PUNSKAS Zusammenfassung Auf Grund der gesammelten Angaben (1989—1992) nach dem ”Forschungsprogramm der Mundarten und ihrer Zusammenwirkung der litauischen Sprache” wird die Sprache der drei Altersgruppen von Gewährsleuten verglichen. In der Jugendsprache sterben spezifische, mundartliche Kasusendungen ab, es wird von einem Typ der Deklination in den anderen übergegangen (ganz oder nur einige Kasus), es vermehren sich präpositionale Verbindungen, die Präpositionen wechseln ihre Kasus. Der Hauptgrund ist der Einfluß der Standardsprache, obwohl die Entwicklung mancher Erscheinungen auch die polnische Sprache beschleunigen konnte. Das System der Lokalmundart von Punskas polarisiert sich auf verschiedene Weise, einige Wörter werden beständig betont (1), die anderen werden mit dem beweglichen Akzent versehen (4). Die neuen Tendenzen setzen sich durch, ohne auf die Gesetze von Saussure-Fortunatow zu achten. 106