Trys XIX a. bendrinės rašomosios lietuvių kalbos modeliai: J. A. Pabrėža, J. Čiulda, S. Daukantas

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXVI (1996) LIETUVIŲ KALBA: TYRĖJAI IR TYRIMAI Giedrius SUBAČIUS ТРИ МОДЕЛИ ОБЩЕГО ПИСЬМЕННОГО ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА XIX ВЕКА: J.A. PABRĖŽA, J.ČIULDA, S.DAUKANTAS1 Прежде чем начать говорить о трех различных моделях общего письменного литовского языка (брк.) XIX века, я хотел бы очень кратко описать общее политическое, культурное и социальное положение Литвы того времени. С геополитической точки зрения этнические литовские земли никогда не принадлежали одному государству: часть входила в состав Пруссии (так называемая Малая Литва), оставшаяся Литва (Большая Литва) была самостоятельным государством, а с середины XVI века состояла в унии с Польшей. С конца XVIII века почти всю Большую Литву оккупировала Россия, поэтому в интересующий меня период Большая Литва принадлежала России, а Малая Литва — Пруссии. В культурном отношении Малая и Большая Литва также издавна различались. В Малой Литве уже с XVI века утвердилось лютеранство, а в Большой сохранился и преобладал католицизм. С точки зрения письменного языка в Малой Литве, на компактной территории, достаточно устойчивые языковые нормы сформировались уже в XVII веке и сохранялись вплоть до конца XIX века и даже дольше. Большая Литва была очень неоднородной: во-первых, здесь были (и есть) две крупные группы диалектов — жемайтская и аукштайтская; их языки различались настолько, что их представители не всегда понимали друг друга; во-вторых, какой-либо один диалект в качестве основы письменного литовского языка еще окончательно не утвердился, однако в начале XIX века все большее распространение стали получать жемайтские тексты. С другой стороны, в первой половине XIX века господствующим языком культуры в Большой Литве оставался польский, традиционно употреблявшийся со времен унии с Польским государством. Социально общества тоже различались. В Пруссии крестьяне официально стали свободными в самом начале века, а в Большой Литве российские власти отменили крепостное право лишь в 1861 году. Однако и в Большой Литве освобождение непривилегированных сословий (крестьян), распространение грамотности и рост социальной мобильности начались гораздо раньше. Идеи свободы Французской революции, хотя еще и не меняли социальных структур, уже постепенно начали проникать в сознание людей. Только в обществе, обретавшем свободу и постепенно становившемся гражданским, 1 Подробнее эти модели рассмотрены в других работах автора статьи: Взгляд Симонаса Даукантаса на общий язык. — Lietuvių atgimimo istorijos studijos (LAIS): Simonas Daukantas 5, Вильнюс: Viltis, 1993, 63—68; Юозас Чиулда и его грамматика. — LAIS: Juozas Čiulda. Trumpi samprotavimai apie žemaičių kalbos gramatikos taisykles 6, Вильнюс: Mokslo ir enciklopedijų leidykla, 1994, 7—54; Жемайтский язык Юргиса Амбразеюса Пабрежи. — LAIS: Asmuo: tarp tautos ir valstybės 8 (в печати). 51 могло начать формироваться современное понимание общего письменного языка и сам общий письменный язык (современным общим письменным языком можно назвать такой единообразный язык, которым пользуются все слои общества для удовлетворения всех своих культурных потребностей). Все три модели общего письменного языка XIX века, которые я хотел бы представить, создавались авторами родом из Жемайтии в Большой Литве, находившейся под российским правлением. В Малой Литве письменный язык был достаточно устойчив, и в то время никто не пытался заново его моделировать. Авторы этих трех моделей не излагали их последовательно. Я пытаюсь воссоздать, реконструировать эти модели по рукописям разного рода (не только лингвистическим), а в случае С. Даукантаса — также по печатным изданиям. Для реконструкции моделей общего литовского языка того времени наиболее важными и релевантными я бы счел следующие аспекты: 1. Сфера употребления общего письменного языка: а) социальные слои, для которых предназначен рассматриваемый общий письменный язык; б) виды литературы, «жанры», при создании которых используется этот общий письменный язык. От того, предназначен ли письменный язык для всех социальных слоев и всех видов литературы, собственно говоря, зависит, можно ли называть его общим. 2. Территория употребления общего письменного языка, то есть используется ли общий письменный язык для удовлетворения потребностей всех этнических литовцев или лишь некоторой их части. 3. Отношение общего письменного языка к разговорному языку. 4. Основа общего письменного языка — писать так, как говорят, или так, как требуют правила и система языка. Можно было бы анализировать и другие аспекты — отношение к заимствованиям, новообразованиям, принципам орфографии и т. д., но это оставим на будущее. I. ЮРГИС АМБАЗИЮС ПАБРЕЖА родился в 1771 году в северной Жемайтии. В истории литовской культуры он более всего известен как католический священник, францисканский монах, знаменитый проповедник и создатель первых ботанических терминов. В начале XX века в Литве даже прилагались значительные усилия, чтобы папа римский провозгласил Пабрежу святым или хотя бы блаженным. Чисто языковых текстов он не оставил, однако писал о языке в предисловиях к своим трудам и в письмах. Мировоззрение Пабрежи сформировалось ещё в XVIII в., в среде, где идеи свободы и равенства были мало кому известны (в современный XIX в. он вступил в возрасте 29 лет). Для него тогда было естественным, привычным, «нормальным» такое общество, в котором одни люди свободны и, как правило, грамотны, а другие — зависимы и часто неграмотны (простонародье). Начиная с 1798 г. Пабрежа написал множество литовских проповедей — тысячи страниц. Однако примерно до 1828—1831 гг. ещё нельзя говорить о едином письменном языке. Пабрежа записывал проповеди, но их назначение состояло в нормировании языка, а читать их неграмотному простонародью не предполагалось — таким образом, тексты служили лишь вспомогательным средством для устного выражения. И лишь примерно в 1828—1831 гг. Пабрежа, разумеется, под влиянием настроений всё более свободного общества, решает создать литовский литературный язык. Тогда ему было уже около 60 лет. Решение Пабрежи зафиксировано документально. Окончание долгих колебаний иллюстрирует следующее предложение из одного его письма 1829 г.: «Что касается жмудского правописания 52 я не склонен менять свою позицию²². Примерно в это время, возможно, несколько позднее, Пабрежа вводит совершенно новые, нигде и никем не употреблявшиеся знаки: удваивает долгие и удлинённые гласные (то есть начинает писать bajooroo ‘bajoraĩ’, taapaas ‘lapais’) и мягкие [ш’], [ч’] начинает писать как šź, čź (например: šźerdys ‘širdis’, augmynčźynis ‘augminyčinis’; здесь šź и čź были придуманы путём контаминации привычного тогда для литовцев письма по польской орфографии: ś и ć обычно обозначали мягкие звуки, а sz и cz — твёрдые). 1. a)—b) По этим знакам легче всего определить, для каких текстов Пабрежа применял свою концепцию литературного языка. Прежде всего это многочисленные труды по ботанике и медицине. Есть данные, свидетельствующие о том, что эти нормы применялись также в школьных учебниках, художественных текстах, фольклоре; сохранились даже его письма, написанные с соблюдением таких норм. Можно обобщить: Пабрежа применял свои нормы литературного языка во всех областях светской культурной жизни. Однако, как сегодня может показаться странным и невероятным, этих норм не придерживались и в многочисленных религиозных текстах. Я бы сказал: в духовных сочинениях Пабрежа продолжал ориентироваться на мерки XVIII в., но светский литературный язык уже создавал вполне современным образом. Поэтому Пабрежа — своего рода представитель переходного периода. Уже поняв, что возникает всё более многочисленный слой людей, которым нужен общий язык, он ещё не понимал, что рано или поздно этот процесс приведёт к обществу, в котором такой литературный язык понадобится всем (то есть где не будет крепостного права, а все будут свободны и грамотны). То, что предназначенные для церковного простонародья тексты не писались на литературном языке, показывает: Пабреже казалось вполне нормальным, что этим людям и впредь суждено оставаться простонародьем. Новый литературный язык был нужен лишь части общества — новым просветителям. Анализируя стихи Пабрежи, Саулюс Жукас пришёл к выводу, что «их анализ позволяет ощутить процесс эпистемологического перелома культуры, ситуацию перехода от одних ценностей к другим»³. Создавая современный литературный язык, Пабрежа всё же сохранял и элементы старого понимания письменного языка. Я назвал бы его модель «дефектной», но всё-таки уже моделью единого письменного языка. Кроме того, свою модель литературного языка Пабрежа применял не ко всей этнической территории литовского языка, а только к жмудям. По его словам, «названия растений я пишу так, как их произносят в нашем приморском крае на расстоянии 15 миль от моря вглубь страны»⁴. Если перевести мили того времени в современную меру, получится около 128 км — то есть территория жмудского диалекта. Итак, письменный литературный язык Пабрежа создавал только для жмудей; он признавал возможность существования ещё двух литовских письменных языков: литовского языка Пруссии и литовского языка Великой Литвы — аукштайтов. Например, составляя в своих ботанических трудах списки названий растений на разных языках, Пабрежа отдельно приводил жмудские и отдельно прусско-литовские названия, а в одном письме сетовал, что «нужно было бы также литовские (то есть аукштайтские Великой Литвы 2 П а б р е ж а Ю. А. Письмо от 13 апреля 1829 г. из Кретинги профессору Ю. Ф. Вольфгангу в Вильнюс. Рукопись хранится в MAB, f. 7—309. 3 Ж у к а с С. О пывкинниках (два стихотворения Ю. А. Пабрежи) — LAIS: Простонародье становится народом 4, Вильнюс: Baltoji varnelė, 1993, 117—118. 4 П а б р е ж а Ю. А. Письмо от 20 сентября 1828 г. из Кретинги профессору Ю. Ф. Вольфгангу в Вильнюс. Рукопись хранится в MAB, f. 7—309. 53 названий) не пропустить, но до сих пор ниоткуда не мог их получить”5. Мнение Пабрежи категорично: ”жемайт никогда не договорится о языке с литовцем (то есть с верхнелитовцем Великой Литвы), ни с пруссом (то есть с литовцем Пруссии), ни с латышом6. Следовательно, и в территориальном отношении модель письменного литературного языка Пабрежи показывает, что ее автор ориентировался на более замкнутое общество, возможно, даже на возможность формирования отдельного жемайтского народа. 3. Отношение письменного литературного языка Пабрежи к разговорной речи можно выразить его собственными словами: ”лучше всего писать так, как мы говорим”7 или ”слова найдешь записанными так, как в тех краях говорят все жемайты”8. Потребность упорядочить общеразговорный язык у Пабрежи еще не возникла: жемайты, по его мнению, говорили хорошо, а писали плохо. Значит, сам диалект как бы воспринимался как разговорный вариант письменного литературного языка, поэтому и нормировать его не нужно. 4. Из сказанного уже совершенно ясно, что главным критерием нормирования письменного литературного языка для Пабрежи было употребление, разговорная речь. II. ЮОЗАС ЧЮЛДА родился позже Пабрежи, в 1796 году, также в северной Жемайтии (около Плунге, то есть ближе к центру Жемайтии). Он тоже был священником, служил капелланом в Каунасской школе, а позднее постоянно служил в разных местах Литвы. Его главная заслуга перед литовской культурой состоит в том, что он написал грамматику литовского языка (около 1854 года). Это был представитель другого, более молодого поколения, сформировавшийся в среде, где уже постоянно ощущалась потребность в свободе и ориентировались на свободное общество. 1. а) В отличие от Пабрежи, Чюлда уже моделировал общество исключительно свободных людей. Для него частью народа были не только дворяне, но и крестьяне. Понятия «народ» и «нация» имели у Чюлды одно и то же значение (чего нельзя сказать о Пабреже), например: ”Жемайтские песни составляют песни н а р о д а, то есть простых людей [...]. В определенном смысле можно сказать, что этот н а р о д [...]”. Очевидно, что Чюлда создавал нормы письменного литературного языка именно для такого монолитно понимаемого общества — одинаковые для всех слоев. Это уже «не-дефектное» представление о письменном литературном языке. б) Хотя Чюлда точно и конкретно не указал, к каким видам литературы он применял свою модель письменного литературного языка, можно предположить, что ко всем возможным. Правда, и текст своей грамматики, и письма, и другие работы Чюлда писал по-польски, еще не решаясь писать по-литовски. Поэтому можно говорить лишь о теоретически смоделированных, но на практике еще не воплощенных нормах письменного литературного языка. 2. Основой для создаваемых норм письменного литературного языка Чюлда, подобно Пабреже, взял свой родной северножемайтский диалект. Однако территория, для жителей которой Чюлда моделировал свой письменный литературный язык, была гораздо обширнее. Объясняя, почему он опирался на жемайтский диалект, Чюлда говорил, что ”западножемайтский говор более со- 5 П а б р е ж а Ю. А. Письмо от 19 декабря 1834 г. из Кретинги Ю. К. Гинтилаю в Петербург / Опубликовал К. Сендзикас. — Mūsų senovė, 1938, т. 2, № 3(8), 491. 6 П а б р е ж а Ю. А. Письмо от 20 марта 1835 г. из Кретинги Ю. К. Гинтилаю в Петербург. — Mūsų senovė, 1938, т. 2, № 3(8), 495. 7 Там же, 493. 8 P a b r ė ž a J. A. Uuogas nekorios apey Smertį, 1828, IV. Rankraštis saugomas Lietuvos nacionalinėje M. Mažvydo bibliotekoje. Sign. f. 124—3. 54 «сформировавшейся»9 (в отличие от аукштайтской), что аукштайтский диалект «не так мягок и приятен для слуха, как жемайтский»10, что в одной части аукштайтского диалекта «почти нет никакой грамматичности, а есть лишь смесь искажённого и испорченного польского языка с литовским...»11, а в другой части вовсе нет твёрдых и единообразных правил. Такое принижение аукштайтских говоров недвусмысленно показывает, что Чюлда ориентировался не только на жемайтских, но и на аукштайтских читателей, предлагая им «лучшие», «более сформировавшиеся» нормы письменного литературного языка на жемайтской основе. Таким образом, Чюлда ориентировал свою модель письменного литературного языка на всю территорию Великой Литвы. Однако, подобно Пабреже, он не хотел навязывать свою модель литовцам Пруссии. Хотя он и считал их представителями того же народа, он признавал самобытность их иной традиции письменного языка. Одним из примеров такого подхода может служить то, что отрывок из знаменитой поэмы «Времена года» Кристионаса Донелайтиса, литовца Пруссии XVIII века, Чюлда привёл в оригинальном написании, а рядом «перевёл» на предлагаемый им общелитературный «жемайтский» язык. 3. Довольно новым и важным аспектом нормирования у Чюлды было нормирование не только письменного литературного языка, но и разговорной речи. Это очень ясная и твёрдая позиция Чюлды. Например, он пишет, что «язык и письменные труды учёных должны быть языком и письменностью народа»12. Саму грамматику Чюлда определяет как собрание «правил правильного устройства языка — разговорного или письменного»13. Я бы назвал это зрелым для того времени пониманием современного литературного языка. Ведь с началом формирования письменного литературного языка неизбежно начинает формироваться и разговорный общелитературный язык, ориентированный на письменный (диалекты ведь очень различны). 4. В отличие от Пабрежи, Чюлда подчёркивал, что нормировать язык следует на основе языковых правил и грамматичности, то есть языковой системы, а не узуса. Он говорил, что «если жемайтский (то есть литовский) язык должен развиваться по примеру других европейских языков, тогда [...] для написания книг следует принять такой язык, который окажется более ясным, более регулярным и в большей степени соответствующим правилам грамматики»14 (из письма епископу Мотею Валанчюсу). Чюлда стремился следовать языковой системе, то есть отбрасывать исключения из правил, которые ему таковыми казались, независимо от того, что они употребляются в живой речи. Например, ради системности Чюлда предлагает писать (и говорить!) дательный падеж единственного числа личного местоимения taw [tav], а не tau, поскольку в остальных падежах основа якобы везде оканчивается на [v] (ср. род. ед. tawęs, вин. ед. tawę и т. д.), хотя и тогда, и сегодня все литовцы произносят [u] — tau. В грамматике Чюлды немало таких примеров, когда ради языковой системы отбрасываются факты, имеющие место в разговорной речи. III. СИМОНАС ДАУКАНТАС, род. в 1793 г., — человек поколения Чюлды. Он также родился в Северной Жемайтии. Для литовской культуры он важен как историк, фольклорист, филолог и вообще как представитель новой современной 9 Čiulda J. Trumpi samprotavimai apie žemaičių kalbos gramatikos taisykles. — LAIS 6, 233. 10 Ten pat, 249. 11 Ten pat, 227. 12 Ten pat, 230. 13 Ten pat, 330. 14 Ten pat, 364. 55 создатель и основоположник идеологии литовского народа, даже его символ. Даукантас учился в Литве, затем около 25 лет работал за пределами Литвы — в Риге, Санкт-Петербурге, а потом снова в Литве. 1. a) Без всякого сомнения, Даукантас был убеждённым демократом, его сознание уже моделировало общество, состоящее только из свободных граждан. Поэтому его тексты и общеупотребительный письменный язык были ориентированы также на самые низшие слои общества — крестьян (это подразумевает, что он представлял себе эти слои грамотными). Например, в предисловии к одному из исторических трудов (”Darbai”) он писал: ”я писал не для учёных мужей и мыслителей, а для тех матерей, которые умеют рассказывать своим детям о делах их прадедов и прапрадедов, а без книг много раз ошибаются”15. Другой совершенно новый для тогдашней Литвы факт — он, Даукантас, мирянин, написал католический молитвенник. Как подчёркивает Рома Бончкуте, Даукантас, помимо прочих текстов, стремился узаконить свою орфографию и для религиозных текстов16. Совершенно очевидно, что этот молитвенник больше всего был нужен именно крестьянам. Таким образом, Даукантас ломал стереотип, согласно которому религиозный текст должен быть написан упрощённой традиционной орфографией литовских религиозных текстов. 1. b) Уже по подготовке молитвенника видно, что диапазон литературных жанров, которые, по мнению Даукантаса, следовало писать на литовском общеупотребительном письменном языке, шире, чем у Пабрежи. На практике Даукантас также гораздо решительнее, чем Чюлда, пользовался своим общеупотребительным письменным языком. Он не побоялся написать по-литовски грамматику и другие труды, тогда как Чюлда на это не решился: кроме грамматики, другие научные труды он писал по-польски. 2. В начале творческой деятельности Даукантас явно ориентировался на читателя-жемайта, и язык его сочинений того времени был очень жемайтским. Однако в поздний период своего творчества он изменил мнение и в своей письменной речи стал употреблять как жемайтские, так и аукштайтские элементы. Даукантас заявлял: ”по моему мнению, нельзя писать ни на чистом жемайтском, ни на чистом аукштайтском (диалекте), но нужно учитывать их мягкость, гармоничность и краткость”17, — следовательно, при письме нужно сочетать диалекты и их элементы. Например, в своём большом польско-литовском словаре Даукантас приводил параллельные формы medioti ‘охотиться’ (жем.) и medzioti ‘то же’ (аукш.), kwiestas ‘приглашённый’ (аукш.) и kwijstas ‘то же’ (жем.). С другой стороны, он заимствовал элементы орфографии (например, буквы ł, é, ô, û; значения букв ž и y и др.) из письменного языка прусских литовцев и стремился внедрить их в Великой Литве. Это было несвойственно ни Пабреже, ни Чюлде (за некоторыми незначительными исключениями — Чюлде). Очевидно, взгляд Даукантаса был самым широким среди всех представленных здесь моделей общеупотребительного письменного языка: он хотел предназначить свой письменный язык уже всем этническим литовцам. Не будет преувеличением сказать, что это был первый столь широкий взгляд на общеупотребительный письменный язык за всю историю нормирования литовского языка. 3. Однако то, что Даукантас стремился моделировать общеупотребительный письменный язык для большой территории, для всех этнических литовцев, говорящих на весьма различных, удалённых друг от друга 15 D a u k a n t a s S. Raštai / Parengė V. Merkys ir B. Vanagienė 1, Vilnius: Vaga, 1976, 39. 16 B o n č k u t ė R. Nespausdinto rankraščio istorija, — Literatūra ir menas, 1993 m. spalio 16 d., nr. 42, 4. 17 D a u k a n t a s S. Raštai 2, Vilnius: Vaga, 1976, 788. 56 различаясь друг от друга диалектами, создавали проблемы при нормировании разговорного языка, то есть устного варианта литературного языка. Взглядам Daukantas могла бы соответствовать следующая цитата: ”Там, где следует писать uo, очень удобно писать ą — так можно угодить всем, и тем, кто произносит uo [то есть аукштайтам], и тем, кто произносит ou [то есть жемайтам], потому что одни говорят duoti, другие — doati”. Такое разрешение каждому читателю читать полифонетическую букву ų в соответствии со своим диалектом вовсе не подразумевает единообразного литературного разговорного языка. Это иллюстрирует и ещё одно разъяснение Daukantas в предисловии к произведению ”Pasakojimas...”: ”Тебя, милый литовский читатель, прошу не сердиться на меня за то, что я писал не на языке твоего прихода: прочитав однажды, при повторном чтении ты сам сможешь произносить слова согласно произношению своего прихода. И там, где найдёшь написанное kantri ir narsį kareiviai, читай kantrūs ir narsūs kareiviai...”18 Итак, Daukantas, как и Pabrėža, не моделировал литературный разговорный язык. Однако Pabrėža не делал этого потому, что на небольшой и сравнительно однородной территории Жемайтии разговорный язык казался достаточно единообразным, тогда как Daukantas в основном представлял литературный язык как письменный, а не разговорный; по крайней мере, литературный разговорный язык его мало занимал. 4. Как уже отмечалось, установка Daukantas, историка, на согласование диалектов действительно сформулирована весьма демократично, однако сам Daukantas точно не знал, как осуществить это на практике. Лексику согласовать легче, но как согласовать различные фонетические явления? Он нередко не берётся сам принимать решение и устанавливать правила: ”что касается четвёртого падежа местоимения asz, время покажет, следует ли писать mani или manę”; ”как писать — tabokis или tabokas — трудно угадать”19 и т. п. Таких формулировок, как ”время покажет”, нет ни в нормирующих текстах Pabrėža, ни Čiulda. Из всего этого становится ясно, что Daukantas, позднее решивший в своём творчестве согласовывать различные диалекты, то есть выработавший нормирующее правило, дальше не идёт: в каждом конкретном случае он, по-видимому, оставляет самому времени выбирать, как эти диалекты согласовывать. Неспособность принять решение символизирует и часто менявшаяся орфография самого Daukantas — вероятно, чаще и в большей степени, чем у любого другого деятеля литовской культуры XIX в. Вывод ясен: хотя Daukantas отказался опираться только на узус и формы какого-либо одного диалекта, реализация конкретных правил выражена у него довольно слабо. * * * В заключение необходимо обобщить все три различные модели. Как видно, модель Pabrėža, представителя старшего поколения, почти по всем параметрам отличается от моделей представителей младшего поколения — Čiulda и Daukantas. Правда, она совпадает с моделью Daukantas в том, что литературный разговорный язык не моделируется, но, как уже отмечалось, причины этого различны. Итак, литературный язык Pabrėža — это письменный литературный жемайтский язык, предназначенный для более образованных слоёв общества и для создания всех светских текстов; его модель строится на разговорном жемайтском диалекте. Čiulda и Daukantas, представители младшего поколения, явно отли- 18 Там же, 8. 19 Там же, 790, 791. 57 чаются от Pabrėža своими более новыми, современными взглядами на литературный письменный язык: он необходим для создания литературы всех видов и для всех социальных слоёв (правда, на практике Daukantas здесь гораздо смелее Čiulda). Одно из принципиальных различий между их моделями состоит в том, что Čiulda моделирует язык только для Великой Литвы, а Daukantas — и для Малой. Это было обусловлено историческим взглядом Daukantas: он изучал и особенно остро чувствовал историческое этническое единство всех литовцев, а также моделировал на будущее общую нацию и общий язык. С другой стороны, как создатель литературного языка Čiulda современнее Daukantas в том отношении, что считал необходимым и литературный разговорный язык; кроме того, в своей грамматике он особо подчёркивал систему языка и правила, всегда нормируя те формы, которые, по его мнению, лучше соответствовали правилам (то есть системе языка). В трудах Daukantas это не выражено отчётливо. Поэтому я назвал бы Čiulda последовательным и современным теоретиком своего времени, моделировавшим письменный и разговорный литературный язык Великой Литвы для всех социальных слоёв и всех видов литературы и, главное, обосновывавшим свою модель критерием системности языка. Рядом с Čiulda Daukantas выглядит практиком широкого кругозора: язык следует создавать для всех людей и для литературы всех видов, для употребления всеми литовцами; его огромные фолианты, исписанные по-литовски, подтверждают его практические усилия. Однако в теоретическом плане Daukantas не моделировал литературный разговорный язык и не определил, как опираться на систему языка и правила. Поэтому по своему отношению к литературному языку Čiulda ближе к лингвисту-теоретику, а Daukantas — к общественному деятелю широкого кругозора, но не к лингвисту. ПРИЛОЖЕНИЕ МОДЕЛИ ОБЩИХ ПИСЬМЕННЫХ ЯЗЫКОВ ПАБРЕЖИ, ЧЮЛДЫ И ДАУКАНТА (P,Č,D) 1. BRK. СФЕРЫ УПОТРЕБЛЕНИЯ a) СОЦИАЛЬНЫЕ СЛОИ все не все Č P D b) ВИДЫ ЛИТЕРАТУРЫ все не все Č P D 2. ТЕРРИТОРИЯ УПОТРЕБЛЕНИЯ БРПЯ вся не вся D ž+a ž Č P 58 3. ОТНОШЕНИЕ ОБЩЕГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА К РАЗГОВОРНОЙ РЕЧИ моделируется по разговорной речи Ч не моделируется по разговорной речи P D 4. ОСНОВА ОБЩЕГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА писать так, как говорят P писать так, как предписывают правила (языковая система) Ч D(?) ТРИ МОДЕЛИ ЛИТОВСКОГО ОБЩЕГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА: J. A. PABRĖŽA, J. ČIULDA, S. DAUKANTAS Резюме В этой статье концепции общелитовского письменного языка Я. А. Пабрежи, Я. Чюлды и С. Даукантаса сопоставляются по 4 аспектам: 1) сфера употребления общелитовского письменного языка (каким социальным слоям и каким жанрам литературы он предназначен); 2) территория употребления общелитовского письменного языка; 3) связь общелитовского письменного языка с разговорной речью; 4) основа общелитовского письменного языка (пишут так, как говорят, или так, как требуют правила и система языка). Концепция Я. А. Пабрежи отличается по всем параметрам от концепций Я. Чюлды и С. Даукантаса. Я. А. Пабрежа предназначал свою концепцию только для интеллигенции, только для светских текстов и только для Жемайтии. Взгляд Я. Чюлды и С. Даукантаса на общелитовский письменный язык более современен: он необходим всем социальным слоям для создания литературы всех жанров. Существенное различие их моделей состоит в том, что Я. Чюлда предназначал общелитовский письменный язык только для Великой Литвы, а С. Даукантас — также и для Малой Литвы. Кроме того, Я. Чюлда был склонен нормировать не только письменный язык, но и разговорную речь. При нормировании он подчёркивал значение языковой системы. 59