Dabartinės lietuvių kalbos žodynas leksikos sistemiškumo požiūriu

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXVII (1997) LEKSIKOGRAFIJOS IR LEKSIKOLOGIJOS PROBLEMOS Алоизас ГУДАВИЧЮС СЛОВАРЬ СОВРЕМЕННОГО ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ СИСТЕМНОСТИ ЛЕКСИКИ То, что лексика является системой, как и другие уровни языка, уже никто не оспаривает, хотя сама природа лексической системы понимается не всеми одинаково. Однако можно утверждать, что по числу элементов и разнообразию и обилию связей между ними система лексики представляет собой сложнейшее образование среди всех языковых уровней. Поэтому структуралистам было так трудно работать с лексикой. Лексическую систему трудно втиснуть в какие-либо схемы. Специфика лексической системы определяется следующими ее основными чертами: a) обилие и нестабильность элементов, поскольку постоянно появляются новые элементы (лексемы, семемы), а существующие заметно меняются, b) разнообразие связей между элементами (связи по содержанию, по форме, по содержанию и форме), c) деление системы на более крупные и более мелкие подсистемы, d) размытые границы между элементами и подсистемами, их частичное совпадение и переплетение. Подробно и адекватно описать и представить лексическую систему или даже ее часть на самом деле невозможно. Здесь совершенно не подходит признанный Й. Тюро принцип мозаики. Более примитивный образ — множество больших и малых объемов, соприкасающихся друг с другом и еще чаще проникающих друг в друга в многомерном пространстве. Это невозможно представить на двумерной плоскости — листе бумаги. Наиболее полные и точные описания лексической системы языка — толковые словари. Однако, по существу, это лишь регистрация элементов системы, но не описание самой системы (структуры). Особенно это относится к алфавитным словарям. О словарях такого типа выразительно писал известный русский лексикограф В. Даль, сам выбравший для своего словаря гнездовой принцип подачи слов: «Самые близкие, родственные слова (...) разбросаны далеко в стороны и там одиноко страдают, всякая живая связь языка разорвана и утрачена (...), нет сил читать такой словарь, к десятому слову ум тупеет и начинает кружиться голова, потому что наш ум повсюду ищет какую-нибудь осмысленную связь и последовательность» (Dal’ 1989 psl. XXVI). Отчасти системность лексики отражают системные (идеографические) словари, тогда как в алфавитных словарях можно найти лишь отдельные признаки системности. Во-первых, определенной экспликацией системных связей служит толкование значений слова синонимами и антонимами — показывается совпадение или близость разных семем. Во-вторых, толкование с помощью отсылок к другим элементам показывает сами бли- 33 …самые тесные связи между лексемами (указывается такое же значение другого слова или словообразовательная связь). В-третьих, описательное толкование значения также показывает системные связи между значением толкуемого слова и значениями слов, употреблённых в толковании (например, siekti — «стараться дотронуться, взять то, что находится дальше»: здесь ясно видна связь между значениями «стремиться» и «стараться», «дотронуться, взять», «дальше»). Толковый алфавитный словарь не может в полной мере отражать системность лексики из-за принципа алфавитного расположения слов (рядом оказываются часто очень далёкие друг от друга в семантическом отношении слова, нарушаются реальные семантические связи (Piesarskas 1987: 121)); кроме того, у него иная цель — предоставлять информацию об отдельных элементах лексической системы. Однако при составлении такого словаря, описывая семантическую структуру отдельного слова, необходимо иметь в виду всю систему или её часть. Это подчёркивают и сами лексикографы. J. Paulauskas пишет, что редактирование словаря не по алфавиту, а по общим признакам слов (группами слов) «должно помочь устранить различные ошибки, неровности, случаи неодинакового подхода, которых невозможно избежать при подготовке словаря в алфавитном порядке» (Paulauskas 1985: 6; см. также Švedova 1981: 171; Babickienė 1985: 231). Однако объём словаря языка и обилие семантических групп и подгрупп являются объективной причиной того, почему при редактировании словаря (следовало бы сказать — и при его составлении) по группам слов часто отступают от этого принципа. В результате возникают следующие недостатки словаря: 1) аналогичные, однотипные лексические единицы (слова и семемы) описываются неодинаково, 2) порочно толкование с помощью синонимов, из-за чего нивелируются различия в значениях близких семем, 3) толкования даются с помощью слов, которые сами в словаре не толкуются. Не ставя целью подробно рассматривать «Словарь современного литовского языка», приведём здесь лишь несколько примеров, показывающих, какие различия и непоследовательность возникают, когда системным отношениям между словами и семемами и структуре лексической системы в целом уделяется недостаточно внимания. Пожалуй, наиболее частый недостаток семантической части толковых словарей — неодинаковое описание однотипных фактов. Слова баритон, бас, альт, контральто, дискант, сопрано, тенор, основное значение которых — «определённый мужской, женский или детский голос», могут также называть певца или певицу, обладающих таким голосом. Эта регулярная метонимическая связь неодинаково обозначается в DŽ2. У слов сопрано, контральто, бас, тенор отмечено второе значение «певец, обладающий таким голосом», у слов баритон и дискант это значение приводится как оттенок первого значения (после точки с запятой), а у слова альт оно не указывается даже как оттенок значения. В этом случае DŽ3 также непоследователен, но иначе: самостоятельное значение «певица» отмечено у слов альт, контральто, оттенок значения «определённый голос» — у слова дискант, а у слов баритон, бас, сопрано, тенор это значение вовсе не отмечено. В сознании говорящих очень близки и связаны названия домашних животных: ar- 34 телёнок, овца, корова, кошка, свинья, коза, собака, кролик. Для толкования их основных значений DŽ2 использует три группы сем: указание на более широкий класс (‘домашнее животное’), отличительные признаки (‘крупный’, ‘рогатый, жующий жвачку’) и цель выращивания (‘содержится ради мяса и шерсти’), однако последовательности нет. Сема цели не отмечена в значениях слов katė и triušis (можно было бы указать ‘для домашнего уюта, ловли мышей’ и ‘ради меха и мяса’), сема ‘домашний’ не отмечена в значении ožkos, семы отличительных признаков отсутствуют при avies (‘среднего размера’), kiaulės (‘покрытый щетиной’), katės (‘небольшой’, ‘с мягкой шерстью’), šuns (‘лающий, кусающийся’), triušio (‘с мягкой шерстью’); по-видимому, без необходимости отмечается сема принадлежности к зоологической классификации при katės (‘отряд хищных’) и triušio (‘семейство зайцевых’), а терминологическая помета zool. дана только при названиях katės, ožkos, šuns и triušio. Толкования в DŽ3 более единообразны, но беднее: указывается только сема цели выращивания, и опять непоследовательно; к значению karvės добавлено ‘крупный рогатый’, а к толкованиям katės и triušio — помета zool. Первое значение слова pogrupis в DŽ2 определяется так: ‘единица систематики животных или растений, меньшая, чем группа’, тогда как в слове grupė такое терминологизированное значение не выделяется. В DŽ3 этой непоследовательности уже нет. Семемы karštakraujis, šaltakraujis ‘вспыльчивый, порывистый’ и ‘медлительный, спокойный’ плюс ‘о человеке’, имеющие почти аналогичную семантическую структуру и ценностную (valeur) характеристику, в обоих словарях толкуются совершенно по-разному: первая приводится как существительное и объясняется синонимом ‘горячая голова’, а вторая — как прилагательное и как производное значение от основного ‘меняющий температуру тела в зависимости от температуры окружающей среды’ (с пометой prk.). Но, пожалуй, трудно оспорить, что в сознании говорящих оба слова воспринимаются как выразительная характеристика человеческого темперамента, основанная на переносном употреблении первых корней karštas и šaltas; между первым и вторым значениями слова šaltakraujis трудно усмотреть отношение семантической зависимости, поэтому это следует считать просто параллельной номинацией. Разграничение значений слова, вероятно, часто является для лексикографа самой сложной задачей, поскольку в принципе в слове можно выделить либо больше специализированных значений, либо меньше, но более общих и абстрактных (такие примеры легко найти, сравнив DŽ и LKŽ). Однако нельзя оправдать неодинаковое распределение значений между производящим словом и приставочными производными, которые обычно имеют более простую семантическую структуру. В DŽ2 у слова keipti выделяются два значения: ‘слабеть, обессилеть’ и ‘издыхать, гибнуть’, а у производного nukeipti первое значение фактически разделено на три: ‘ослабеть, зачахнуть’, ‘обвиснуть, обмякнуть’ и ‘лишиться чувств’; стилистическая характеристика тоже неодинакова: только второе значение keipti имеет помету šnek., тогда как у nukeipti помечено всё слово. В DŽ2 профессиональная лексика и стилистические характеристики слов часто приводятся непоследовательно. Так, при словах virusas, lazdelė стоит помета biol., при užkratas — med., а при mikrobas, bacila, bakterija, net gonokokas помет нет; в DŽ3 без пометы оставлены только mikrobas и gonokokas, а bacila и bakterija снабжены пометой biol. 35 Лексемы кулинарной сферы įsnauja ‘определённым образом подготовленный и завернутый в брюшину свиной жир; сальник’, kraujienė ‘суп из крови’, nugarinė ‘мясо со спины животного’ в DŽ₂ имеют помету kul., тогда как лексемы taukinė, žarnokai, šoninė, kumpis с совершенно аналогичными значениями и сферой употребления этой пометы не имеют. В DŽ₃ помета kul. оставлена только при kraujienės, а при žarnokų добавлена помета etnogr. В ранее упомянутой группе названий человеческих голосов все лексемы имеют помету muz., за исключением altas ir tenoras. Здесь и DŽ₂, и DŽ₃ совершенно одинаково непоследовательны. Непоследовательное обращение с профессиональной (терминологической) лексикой иллюстрирует следующий пример: в DŽ₂ не выделены семейства бабочек peledagalvių, baltukų, хотя в толковании отдельных представителей названия семейств используются (kaspinuotis – 3. “toks peledgalvių šeimos drugys”; citrinukas – zool.“baltukų šeimos drugys”), тогда как в статье sprindis отдельно приводится значение ‘семейство’: 3.dgs.zool. ‘такое семейство бабочек’. Очень распространённое явление — неодинаковая стилистическая характеристика приставочных производных по сравнению со стилистической пометой производящего слова, хотя приставка обычно не меняет стилистическую ценность слова (семемы). Например, в DŽ₂ помета šnek. дана при семемах traiškyti, pritraiškyti ‘доить, надоить, получая мало молока’, но отсутствует при аналогичной семеме patraiškyti; в DŽ₃ помета šnek. стоит при обоих словах с приставками, но отсутствует при traiškyti. Слова apdriskėlis, nudriskėlis в DŽ₂ не имеют пометы menk., а sudriskėlis имеет. В DŽ₃ все эти слова приводятся без пометы menk. В DŽ₂ у слова išdvasa ‘жалкое, истощённое животное или человек’ нет пометы menk., тогда как у совершенно аналогичных с точки зрения эмоциональной оценки семем слов dvasna ir nuodvasa она есть; то же самое и в DŽ₃. У значений слов žliaubti, žliaugti ‘жадно есть, глотать’ в DŽ₂ нет пометы šnek., тогда как у приставочных sužliaubti, sužliaugti она есть; DŽ₃ последовательно ставит помету šnek. и при бесприставочных словах. При сравнении DŽ₂ и DŽ₃ видно, что DŽ₃ последовательнее приводит стилистические характеристики и пометы эмоциональной оценки; ср. также: в DŽ₂ при kiaulinti стоит помета šnek., а при iškiaulinti её нет; при tauzyti, taukšti стоит menk., а при pritauzyti, pritaukšti её нет; при pliurpti стоит šnek., а при papliurpti — menk.; в DŽ₃ всем этим словам дана помета šnek.. В DŽ₂ помета menk. стоит при liežuvauti, тогда как paliežuvauti ir priliežuvauti приводятся без этой пометы; в DŽ₃ без пометы оставлено только priliežuvauti. В DŽ₂ помета šnek. дана при слове pirmokas, но отсутствует при antrokas, trečiokas и последующих словах; она дана при penketukininkas, но отсутствует при dvejetukininkas, trejetukininkas, ketvertukininkas. В DŽ₃ все упомянутые слова считаются стилистически нейтральными. Непоследовательно обозначается и переносный характер значения; иногда у семем с одинаковой семантической зависимостью одна имеет помету prk., а другая — šnek., например: в DŽ₂ значение слова dergti ‘бранить, ругать, клеветать’ обозначено как переносное, тогда как аналогичное значение слова išdergti — нет (в DŽ₃ оба случая имеют помету prk.); значения слов atšauti ir atkirsti ‘резко ответить’ совершенно аналогичны, но в DŽ₂ помета prk. дана только при первом слове (в DŽ₃ — при обоих); слово 36 значение rėžti ‘говорить открыто, прямо’ в DŽ₂ приводится как переносное, а аналогичное значение производного išrežti снабжено пометой разг. (в DŽ₃ в обоих случаях — разг.); значение слова ryti ‘жадно есть, жрать, пить’ в DŽ₂ снабжено пометой перен., а аналогичное значение praryti — пометой пренебр. (в DŽ₃ в обоих случаях — пренебр.). Из-за недостаточного внимания к системности одни и те же грамматические признаки слова представлены неодинаково. И в DŽ₂, и в DŽ₃ слова pirmaklasis, pirmakursis (в DŽ₂ также penktaklasis) приводятся как существительные, тогда как antrakursis, antraklasis, trečiaklasis и т. д. — как прилагательные; слов trečiakursis, ketvirtakursis, penktakursis в обоих словарях вообще нет. Другие примеры из DŽ₂: dykakalbis — существительное, а tuščiakalbis — прилагательное; šaltakraujis — прилагательное, а šiltakraujis — существительное; šiurkščiavilnis — существительное, а švelniavilnis, ilgavilnis, plonavilnis, trumpavilnis, šiltavilnis, juodavilnis — прилагательные; vienergis, aštuonergis — существительные, а ketvergis – septynergis и devynergis — прилагательные; в DŽ₃ названия животных по возрасту представлены так же, а все остальные слова последовательно считаются прилагательными. Если не иметь в виду всю семантическую группу, легко не заметить ничем не оправданных пропусков. Например, в DŽ₂ представлены все названия учеников по классам, но пропущены vienuoliktokas и dvyliktokas; имеются keturiolikinis, šešiolikinis, septyniolikinis, devyniolikinis, но почему-то нет penkiolikinis, aštuoniolikinis. Очень часто упоминаемый недостаток толковых словарей — порочный способ толкования значения, то есть значение какого-либо слова объясняется синонимом, а значение последнего объясняется отсылкой к первому слову. В таком случае не становится ясным ни то, что означают оба слова, ни отличаются ли их значения и чем именно (Lyberis 1962: 201). Часто слова с очень близкими или тождественными значениями толкуются одно через другое. Такие примеры нетрудно найти в DŽ₂ и DŽ₃: pjūdyti — 1. “siundyti”, а siundyti — 1. “pjūdyti”; zimbti — 1. “zvimbti, bimbti”; bimbti — 1. “zirzti, zvimbti”, zvimbti — 1. “bimbti”, zirzti — 1. “birbti, bimbti (о насекомых)”, birbti — 2. “zirzti, bimbti”. Некоторую помощь оказывают встречающиеся уточнения значения при том или ином слове, как в приведенном примере — “(о насекомых)”; ср. также (в обоих словарях): čirkšti — 1. “čirpti, svirpti”, svirpti — “čirkšti (о сверчке)”, čirpti — 1. “čirkšti, svirpti (о сверчке, птичке)”. Однако логически такие уточнения не оправданы, поскольку получается, что, скажем, в приведенном примере čirkšti — то же самое, что и svirpti, а svirpti уже не то же самое, что čirkšti. Еще более очевидное противоречие видно в таком примере: skepeta — “skarelė”, а skarelė — “небольшая skepeta, чтобы повязать голову” (DŽ₂). Очевидно, что при толковании слов синонимами принцип системности учитывается в наибольшей степени. Однако проблема состоит в том, что различия между близкими по значению словами чаще всего не выявляются, фиксируется лишь их общность (Němec 1970: 293). В обоих изданиях bur(b)ti объясняется синонимом burgzti, последнее — синонимами bigzti, ūžti, dūgzti, birgzti — синонимами bimbti, zirzti, а dūgzti и ūžti имеют также описательное толкование значения: первое — “издавать негромкий, тонкий звук, звенеть, жужжать, гудеть”, второе — “издавать низкий, протяжный звук, гудеть”. Из этого круга толкований несколько ясным остается лишь различие между dūgzti 37 и užžti, но неясно, чем отличаются значения всех остальных слов. Из приведенного синонимического толкования следовало бы, что они как будто не различаются, но на самом деле это не так (ср. miškas ūžia, но * miškas burbia, burzgia, birzgia). Dažnas aiškinamųjų žodynų trūkumas yra tas, kad reikšmės aiškinamos tokiais žodžiais, kurie patys žodyne neaiškinami. Toks “aiškinimas” ypač negeras, kai nepaaiškintas žodis vienintelis atskleidžia reikšmę. Pavyzdžiui, DŽ₂: bū išt. “mū (apie galvijų baubimą)”, o mū – nėra, vamptelėti 1. “suvamspėti”, o suvamspėti – nėra, vedekliauti žem. ”važnyčioti, vežant mišką”, o važnyčioti – nėra; prisirpti – “išsirpti”, o išsirpti – nėra, capsenti – “pamažu capsėti”, o capsėti – nėra; vypa b.”kas dažnai vypčioja, išvypelis”, bet nėra nei vypčioti, nei išvypelis. DŽ₃ tokių nenuoseklumų jau mažiau, čia paminėtais atvejais randame žodžių mū, suvamspėti, capsėti, vypčioti aiškinimus. Šio aiškinamojo žodyno bėda yra ir tada, kai reikšmė atskleidžiama aprašomuoju būdu, bet šalia (arba ir pačiame aiškinime) duodamas žodyne praleistas žodis, pavyzdžiui (aiškinimuose išskirti žodžiai, kurių pačių nėra DŽ₂): pliumpinti 2. “nerangiai eiti, plumpinti”; širšėti dz. “ūžti, bimbiliuoti (apie bites, širšes)”; motina 2. “bitė, dedanti kiaušinėlius; bitinėlis”, dvasna 3. b. menk. “sudžiūvęs gyvulys ar žmogus; nuosproga, perdvėsėlis”, kačiukas 1. “kačių jauniklis, katukas”; pakarūklai dgs.2. “paršo pakaklės speneliai; sargučiai”; svisti ryt. “žibti, švisti”; gluodenas zool. “į gyvatę panašus nenuodingas roplys; geležinė gyvatė, varinukė”; sukiaukšėti “trumpai pakiaukšėti, kiaukštelėti”; sukirksėti “trumpai pakirksėti, kirkštelėti”. DŽ₃ tokių nenuoseklumų pasitaiko rečiau, tačiau jų yra (taip pat, kaip ir DŽ₂, aiškinami žodžiai sukiaukšėti, svisti, pliumpinti). Приведенные здесь примеры (их у нас есть и больше) не отбирались специально для критики DŽ, а были замечены при рассмотрении других вопросов лексической семантики. Поэтому можно полагать, что в DŽ имеется и больше аналогичных непоследовательностей. Мы не считаем, что отмеченные недостатки представляют собой серьезный изъян толкового словаря, поскольку строгое соблюдение принципа научности не гарантирует, что словарные определения будут ясны и полезны читателю (Pravdin 1983: 3). Часто предлагаемые лексикологами логически безупречные определения значений совершенно не подошли бы для толкового словаря, предназначенного широкой публике; ср. возможную характеристику значения слова gerbti в контексте “X gerbia Y”: “X, общаясь с Y, испытывает то, что обычно испытывают при общении с тем, кто, по нашему мнению, таков, каким он должен быть”. Именно так известный лингвист А. Вежбицкая определяет значение польского слова szanować (Wierzbicka 1971: 72). С другой стороны, нетрудно понять, насколько сложная задача стоит перед составителем словаря: постоянно иметь в виду все семантические группы, к которым относится слово, значение или значения которого толкует лексикограф. Тем не менее к такой цели следует стремиться. Толкование синонимами без указания различий между их значениями, использование для толкования слов, которые сами не объяснены в словаре, — всё это снижает ценность словаря этого типа и мешает его практическому использованию. 38 LITERATŪRA Babickienė Z. 1985: Reguliariųjų išvestinių reikšmių pateikimas aiškinamuosiuose lietuvių ir rusų kalbų žodynuose. – Lietuvių kalbotyros klausimai 24, 223–235. D a l’ V. 1989: Даль Б. Напутное слово. – Толковый словарь живого великорусского языка 1. DŽ2 – Dabartinės lietuvių kalbos žodynas, Vilnius: Mintis, 1972. DŽ3 – Dabartinės lietuvių kalbos žodynas, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla, 1993. Lyberis A. 1962: Sinoniminis žodžių reikšmės aiškinimas “Lietuvių kalbos žodyne”. – Lietuvių kalbotyros klausimai 5. N ė m e c I. 1970: Systémové pojetí slovní zásoby v jejím lexikografickem popise. – Slavica slovaca 5(3). P a u l a u s k a s J. 1985: Žodyno redagavimas žodžių grupėmis. – Kalbos kultūra, 49. P i e s a r s k a s B. 1987: Sisteminiai žodžių ryšiai mokomajame dvikalbiame žodyne. – Kalbotyra 27(3). P r a v d i n M.N. 1983: Правдин М.Н. Словарное толкование, научность и здравый смысл. – Вопросы языкознания 6. Š v e d o v a N. J. 1981: Шведова Н. Ю. Однотомный толковый словарь: специфика жанра и некоторые проблемы дальнейшей работы. – Русский язык: проблемы художественной речи. Лексикология и лексикография. Виноградовские чтения 9, 10, Москва. W i e r z b i c k a A. 1971: Kocha, lubi, szanuje. Medytacje semantyczne, Warszawa. THE DICTIONARY OF CONTEMPORARY LITHUANIAN FROM THE POINT OF VIEW OF LEXICAL SYSTEMATICS Summary The alphabetical dictionary can reflect the system of lexical relations to a certain degree only. However, when editing such a dictionary one must have a clear image of the structure and relations of semantic groups. The paper reviews inaccuracies or diversities which originated because of the lack of attention to the systemic organization of the vocabulary. These include a different description of analogous lexemes, synonymic explanation which makes the meanings of close sememes almost identical, and their description by words that are not explained in the dictionary. 39