Nauji prancūzų mokslininko darbai apie lietuvių kalbą

— ритм, каково их распределение. Это важный вклад не только в теорию грамматики. Подробное описание всех этих вариантов весьма необходимо и для языковой практики. Перелистнув последнюю страницу «Функциональной грамматики литовского языка», мы должны сказать, что это капитальное описание грамматической системы литовского языка, обобщающее исследования грамматики не только самой авторки, но и многих других лингвистов и открывающее простор для обсуждения новых поставленных проблем. Без этой работы не смогут обойтись не только профессиональные лингвисты, но и учителя-литуанисты, студенты-филологи и более образованные носители литературного литовского языка. Грамматика, изящно и привлекательно изданная Институтом издательского дела науки и энциклопедий на средства Государственной комиссии по литовскому языку при Сейме Литовской Республики, существенно обогащает сокровищницу литовского языкознания. Albertas Ružė Vilniaus universiteto Kauno humanitarinis fakultetas НОВЫЕ ТРУДЫ ФРАНЦУЗСКОГО УЧЁНОГО О ЛИТОВСКОМ ЯЗЫКЕ Daniel P e t i t Представление литовского языка. – Lalies. Actes des sessions de linguistique et de littérature 19, Paris, 1999, 7–22. Фонология литовского языка. Система гласных и акцентуация. – Op. cit., 23–42. Именная морфология литовского языка. Система склонений и выражение грамматического рода. – Op. cit., 43–74. Глагольная морфология литовского языка. Диатеза и пассивный залог. – Op. cit., 75–111. Литовский синтаксис. Синтаксис причастий. – Op. cit., 113–135. О литовском Sámbaris: индоевропейский корень *bher- в восточной балтийской языковой области. – Bulletin de la Société de Linguistique de Paris 93(1998), fasc. 1, 229–288. Изучение литовского языка во Франции имеет давние традиции, восходящие ко временам Фердинанда де Соссюра, Антуана Мейе, Роберта Готьо; позднее их продолжили Раймон Шмиттлейн, Поль Гард, Жан Одри и другие лингвисты, писавшие о литовском языке и использовавшие его данные в сравнительных и типологических исследованиях. Однако в последние десятилетия, когда в Польше, Италии, Германии и других странах возникали новые центры балтистики, исследования литуанистики во Франции несколько ослабли. Поэтому большой интерес вызвали недавние ра- 214 Недавно в Париже вышла целая серия работ молодого французского лингвиста Даниэля Пети, посвящённых фонологии, грамматике и лексикологии литовского языка. Издаваемый в Париже лингвистический ежегодник Высшей нормальной школы (École Normal Supérieure) «Lalies», в 19-м томе которого опубликовано большинство рассматриваемых работ, уже несколько лет посвящает бо́льшую часть томов освещению особенностей отдельных языков (например, новогреческого, этрусского, арабского, коптского). Уже в первом томе этого ежегодника (1979) было опубликовано «Сравнительное введение в литовский язык» (Introduction comparative au lituanien) выдающегося индоевропеиста Жана Одри. Пять исследований Даниэля Пети о грамматическом строе литовского языка занимают 135 содержательных страниц 19-го тома, так что уже по объёму они сопоставимы с монографией. Во вводной статье (7–22) рассмотрены место балтийских языков в семье индоевропейских языков, важнейшие различия между восточными и западными балтами (возникшие главным образом вследствие инноваций восточных балтов), а также консервативность литовского языка. При описании древнейших связей с западными финнами, славянскими и германскими языками показано постепенное сужение ареала балтийских языков и древнейшие различия между литовскими диалектами (кстати, на с. 19 они традиционно датируются XIII веком, хотя, согласно более новым исследованиям, вероятно, возникли раньше). Далее перечислены основные письменные памятники и в общих чертах охарактеризовано последующее развитие языка. Это краткое введение в литовский язык весьма информативно, написано точно и методично, с обобщением новейшей литературы. Следовало бы лишь уточнить утверждение о том, что «Постилла» Даукши написана на западном жемайтском диалекте («dans un dialecte bas-lituanien de l’Ouest» 19): вероятно, оно возникло из-за двусмысленного употребления названия жемайтов в литовских источниках. Полагаю, что и совпадение форм 3-го лица множественного и единственного числа глаголов не следует безоговорочно считать балтийской утратой (9), поскольку это может быть пережитком глубокой древности1. В статье о фонологии литовского языка основное внимание уделяется системе гласных и акцентуации, которая благодаря своеобразному синтезу динамического и музыкального ударения издавна интересует лингвистов всего мира. Продолжая французскую лингвистическую традицию2, автор на основе теории мор описывает различия между долгими и краткими, а также акутовыми и циркумфлексными гласными, дифтонгами и смешанными дифтонгами литовского языка: краткие гласные считаются одноморными, долгие гласные, дифтонги и дифтонгические сочетания — двуморными; у долгих акутовых ударной считается первая мора (ū̄ = U + u, áu = A + u, ár = A+r), у долгих циркумфлексных — вторая мора (ū̄ = u + U, aū = a + U, ar̄ = a + R). Типы ударения имён выделяются по тенденции к ударению в слове (корневое — конечное ударение) и интонационной структуре корня 1 Ср. Pisani 1958: 343; Toporov 1961: 62–63; Kazlauskas 1968: 303; Watkins 1969: 49 сл., 85, 126, 213 сл.; 1970: 166–170; Ivanov 1981: 58–59. 2 Martinet 1960; Garde 1968: 14 сл., сходным образом Trubetzkoy 1977: 180. 215 (акутовые — циркумфлексные корни). Таким образом, выделенные четыре типа ударения соответствуют традиционным акцентным парадигмам, но обозначаются иначе: A2=1, B2=2, A1=3, B1=4 (32). Далее рассматривается реализация названных основных принципов ударения в различных контекстах. Здесь прежде всего внимание сосредоточено не на постоянном или подвижном ударении в парадигме, а на соотношении корневого и конечного ударения, устанавливаемом отдельно для каждого падежа. В этом отношении описание ударения имён, предложенное автором, отличается от принятого в литовской акцентологии. По мнению автора, акцентуация литовского языка ввиду её чрезвычайно сложной и своеобразной структуры является важным объектом не только исторических, но и типологических исследований. В разделе о морфологии имён (43–74) подробно рассматривается соотношение типов склонения литовского языка с категорией рода. Сами типы склонения, или склонения, как принято теперь в описательной грамматике литовского языка, выделяются по флексионным основам; указаны также недостатки более ранних классификаций и нумерации. Отмечается, что исчезновение среднего рода у существительных усилило тенденцию к поляризации типов склонения мужского и женского рода: выделились склонение мужского рода (i)a/u, склонение женского рода — o/ė, а также смешанный тип склонения i. Выдвигается гипотеза, что так называемый «общий род» исторически восходит к абстрактным существительным женского рода, ср. pabaisa – baisà «страх», gyrà «хвастун» — gyrà «хвастовство»; учитывается и то, что многие существительные так называемого «общего рода» являются отглагольными образованиями, ср.: dílba: delbti, niùra: niùrti. Обобщением древних абстрактных существительных женского рода (mirtis, mintis) объясняется и преобладание женского рода среди существительных с основой на i, которые в других индоевропейских языках с древности были мужского рода (например: avis, ugnìs). Предполагается, что тенденция различать по роду существительные с древней согласной основой (основа на n — мужской род, основа на r — женский род) может быть связана с изменением основы у некоторых существительных с основой на r (например, *bhrātēr, ср. лит. broterėlis) (52–53). Поскольку у прилагательных склонения наиболее отчётливо распределены по роду, предполагается, что система прилагательных могла стать моделью, по которой впоследствии перераспределили и существительные. Морфологическое сходство флексионных основ существительных и прилагательных создало благоприятные условия для этого процесса (60). То обстоятельство, что в литовском языке больше нет прилагательных с основой на i (за исключением реликтов типа местного падежа didime), возможно, объясняет и разнообразие родов существительных с основой на i. Исследовав различия основ родов в парадигмах простых и местоименных прилагательных (ср. didìs – didė, но didýsis – didžióji и т. п.), автор приходит к выводу, что в основе корреляций рода литовских прилагательных лежат две унаследованные из индоевропейской древности системы: 1) основная: муж. р. -as, жен. р. -ā < и.-е. *-ōs, *-ā; 2) вторичная: муж. р. -us, жен. р. -i < и.-е. *-ūs: *iH₂, *ieH₂; характерная для современного литовского языка модель -is: -ė (didẽlis: didelė) рассматривается как вариант основной системы, причём -ė выводится из *-iā < и.-е. *ieH₂ (67). Инновационной считается также флексионная основа на ė, преобладающая в корреляции существительных мужского и женского рода, обозначающих лиц или животных 216 (vilkas – vilkė, élnias – élnė, bríedis – briédė, miegalùs – miegalė). Древнюю корреляцию a: o (< *o: *ā, ср. санскр. ásvah ‘лошадь’: ásvā ‘кобыла’) до сих пор сохраняет substantyva mobilia с суффиксами -tojas, -ėjas, ср.: mokytojas: mokytoja, vežėjas: vežėja. Предполагается, что замене *į-a на į-e здесь препятствовала необходимость сохранить формы самих суффиксов, поскольку *į-e должно было фонетически превратиться в -e (68). В разделе морфологии глагола (75–111) рассматривается развитие диатезы и пассива. Автор определяет диатезу как морфологическое выражение отношения актантов к глаголу (78), однако основное внимание уделяет противопоставлению переходности и непереходности, которое выражается следующими способами: 1) формами одних и тех же глаголов, 2) префиксацией, 3) внутренней флексией (соответственно, апофонией), 4) внешней флексией (суффиксами) и агглютинацией (возвратными глаголами). Далее приводится синхронный и диахронный обзор этих способов. Самым древним и обоснованно считающимся реликтовым является выражение диатезы формами одного и того же глагола (например: dègti, kèpti). Пары глаголов с приставкой и без нее также не образуют истинного противопоставления по переходности; подчеркивается, что некоторые глаголы с приставками (например, palikti) издавна тоже имеют двойную диатезу (то есть диатезу первого типа). Использование внутренней флексии, то есть апофонии, для выражения противопоставления переходности и непереходности рассматривается как инновационный процесс, свойственный балтийским языкам. Автор связывает его с апофонией в формах некоторых глагольных прилагательных с суффиксом *to (gérti: gìrtas, kélti: kìltas), а также характеризует роль разных флексионных основ, форманта *stō и инфикса. Отмечается, что этот способ выражения диатезы в балтийских языках был продуктивным, но не приобрел системного характера по двум причинам: во-первых, апофония возможна лишь в корнях некоторых глаголов (формальный фактор); во-вторых, непереходные глаголы чаще всего обозначали явления природы или спонтанные процессы: поднимается ветер, гнутся ветви и т. п. (92–93). Здесь можно добавить, что противопоставление переходных и непереходных глаголов с разными ступенями чередования гласных (keisti: kìsti, lenkti: lìnkti и т. п.), вероятно, сформировалось в балтийских языках на основе более древнего противопоставления активного действия и самопроизвольного состояния. На сравнительно позднее возникновение противопоставления переходности и непереходности указывают не только морфологические, но и ясно прослеживаемые в истории литовского языка синтаксические процессы: ослабление самостоятельной роли падежей, превращение их семантического согласования с глаголом в грамматическую зависимость, усиление глагольного управления. Прежде чем стать средством выражения переходности и непереходности, корневая апофония типа eX: X в глаголе, вероятно, имела в балтийских языках семантический (деривационный) характер, отчасти сохранившийся и до наших дней. Инфиксация (в отличие от апофонии) не зависит от строения корня и по-разному используется для выражения противопоставления переходности и непереходности: переходность может обозначаться суффиксальным глаголом (áugti – augìnti), глаголом без суффикса (svérti – svérdėti); оба члена противопоставления могут быть суффиксальными (gražėti – grąžinti), суффиксация может по-разному сочетаться с апофонией (sėsti – sodinti и т. п.). Чаще всего 217 в качестве признака переходности выступают глаголы с суффиксами -inti и -yti, однако эти суффиксы придают глаголам и другие значения: с суффиксом -inti чаще всего образуются каузативные глаголы, с суффиксом -yti — итеративные, и только суффикс -yti, добавляемый к основам непереходных глаголов, меняет их диатезу. Таким образом, из обзора, представленного автором, ясно видно, что и основанное на инфиксации противопоставление переходных и непереходных глаголов в литовском языке не грамматикализовано и носит семантический и словообразовательный характер. Возвратный формант глагола в литовском языке в некоторых случаях стал продуктивным средством выражения непереходности. Первоначальное значение si автор, следуя традиции, считает дательным (100), однако это трудно согласовать с древней и преобладающей функцией устранения аккузативного дополнения, которая позднее позволила возвратным глаголам стать соответствиями медиальных форм, свойственных в древности другим индоевропейским языкам. В работе кратко охарактеризованы важнейшие группы возвратных глаголов, среди которых указаны также близкие к пассиву потенциальные и обусловленного состояния рефлексивы (laukas gerai susiarė; daug duonos susivalgė). Такие случаи употребления считаются маргинальными (это, кстати, подтверждается и лексической ограниченностью глаголов); делается обоснованный вывод, что возвратные глаголы, хотя и продуктивны, в литовском языке не развились настолько, чтобы превратиться в пассив, как это произошло в славянских языках (103). С точки зрения типологии языков такие близкие к пассиву конструкции (так называемые квазипассивные рефлексивы) считаются связующим звеном между декаузативными рефлексивами и пассивом3, что позволяет предположить, что в этом отношении балтийские языки сохранили более древнее состояние. Рассматривая сравнительно новое выражение пассива посредством перифрастических конструкций с пассивными причастиями, автор выделяет свойственные литовскому языку способы его выражения: образование пассива не только от глаголов, управляющих аккузативом, но и от глаголов, управляющих другими падежами, а также от непереходных глаголов (так называемый безличный пассив). Делается вывод, что унаследованная из праиндоевропейского система литовского глагола из-за утраты медиума и особенностей истории образования непереходных форм со временем лишилась внутренних средств образования пассива и должна была использовать для этой цели внешние формы, то есть причастия (107). В последнем разделе грамматических исследований (113–134) рассматривается синтаксис литовских причастий, обобщающий исследования, проведенные преимущественно в Литве. Автор подчеркивает, что литовский язык развил все возможности употребления причастий, унаследованные из древнего индоевропейского языка, и это свидетельствует о центральном месте причастий в синтаксической структуре языка (132). В исследовании «О литовском языке Sámbaris: индоевропейский корень *bher- в восточнобалтийских языках», опубликованном в первой части 93-го тома журнала Парижского лингвистического общества, автор подробно исследовал литовские слова с корнем ber-/bir-, сопоставив их с соответствиями в родственных языках. Эти слова, этимологически связываемые 3 Geniu šienė 1987: 351. 218 с ие. *bher- «нести», в восточнобалтийских языках имеет особое, отличное значение «сыпать, высыпать сыпучий предмет». Автор пытается усмотреть следы индоевропейского употребления в производном sámbaris, которое в литовском языке означает: «совместная трапеза по случаю окончания сева или сбора урожая», «пастушеская трапеза на Троицу», «сбор, побор», «сложенные вещи или деньги». На основании данных старых письменных источников, фольклора и диалектов в работе показано, как употребляются варьирующие формы основ этого слова (sámbaris, sámbariai, sá mbaras, sámbara, sámbare, sámbarės) и их соответствия в латышском языке. Утверждается, что словом sámbaris обозначался древний земледельческий ритуал, состоявший из двух частей: сбора и снесения зерна, а также его совместного высыпания. Первая часть ритуала, по мнению автора, отражает древнейшее значение глагола suberti — «собрать», которое имеет и славянский соответствующий глагол súbirati. Из второй части этого ритуала — высыпания зерна — могло развиться значение глагола с корнем ber- «сыпать зерно», впоследствии обобщённое и применительно к рассыпанию других мелких предметов. Для балтийских и славянских языков реконструируется глагол *sm-bher- «собрать», однако в славянских языках его производное súborŭ под влиянием гр. συναγωγή стало означать «собрание духовенства, собор», тогда как в балтийских языках первоначальное значение этого глагола относилось к сбору не людей, а приносимых в жертву злаков. Автор приходит к выводу, что из-за различных путей развития и независимо протекавших семантических процессов лит. sámbaris и слав. súborŭ не следует считать следами общего балто-славянского культа4. Вероятно, уже из этого краткого обзора трудов Даниэлиса Пети видно, что в них рассматриваются важные проблемы литовского языкознания. Труды весьма содержательны и компактны; в них проявляются глубокое знание исследуемых вопросов и высокий уровень филологической культуры. Они, несомненно, будут способствовать дальнейшему решению затронутых вопросов. Автор хорошо изучил современную литературу по балтийскому языкознанию, опирается на новейшие труды литовских лингвистов, вводя их в оборот европейской лингвистической мысли. Прекрасно владея литовским языком, автор свободно оперирует его данными; хотелось бы лишь исправить конструкцию džiaugiasi būti (= esąs) giriamas (130), по-видимому, искусственно образованную по аналогии с nori būti giriamas. В многочисленных литовских примерах я не нашёл опечаток, лишь несколько мелких погрешностей в именах: Velius = Vėlius (9, 18, 22), Rindaugas = Mindaugas (18), Genušienė = Geniu šienė (102, 103, 108). В целом упомянутые здесь труды Даниэлиса Пети имеют большое значение для развития балтистики и заслуживают пристального внимания литуанистов. Прочитав их, понимаешь, что во франкоязычном мире появился талантливый исследователь балтийских языков. Теперь будем ждать его дальнейших работ в этой области. 4 Tokią bendrumo hipotezę yra iškėlęs Pietro Dini 1995: 147–152. 219 LITERATŪRA Dini P. 1995: A propos du vieux sl. sъborъ. – Analecta Indoeuropaea Cracoviensia Ioannis Safarewicz Memoriae Dicata, ed. W. Smoczyński, Cracoviae: Universitas, 147–152. Garde P. 1968: L'accent, Paris: Presses Universitaires de France. Geniušienė E. 1987: The Typology of Reflexives, Amsterdam: Mouton de Gruyter. Ivanov Vjač. Vs. 1981: Иванов Вяч. Вс. Славянский, балтийский и раннебалканский глагол. Индоевропейские истоки, Москва: Наука. Kazlauskas J. 1968: Lietuvių kalbos istorinė gramatika (kirčiavimas, daiktavardis, veiksmažodis), Vilnius: Mintis. Martinet A. 1960: Éléments de linguistique générale, Paris: Armand Colin. Pisani V. 1958: L’indoeuropéen reconstruit. – Lingua 7. Toporov V. N. 1961: Топоров В. Н. К вопросу об эволюции славянского и балтийского глагола. – Вопросы славянского языкознания 5, 35–70. Trubetzkoy N. S. 1977: Grundzüge der Phonologie, Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht. Watkins C. 1969: Indogermanische Grammatik 3: Formenlehre 1: Geschichte der indogermanischen Verbal flexion, Heidelberg: Carl Winter. Watkins C. 1970: Remarks on Baltic verb inflection. – Baltic Linguistics, ed. Magner T., Schmalstieg W. R., University Park and London: The Pennsylvania State University Press. Vytautas Ambrazas Kanceliarinės kalbos patarimai. Pataisytas ir papildytas leidimas / Lietuvių kalbos institutas; [parengė Pranas Kniūkšta], Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos inst., 1998, 339 p. 1993 m. išleistų „Kanceliarinės kalbos patarimų“ ir 1994 m. pasirodžiusio pakartotinio jų leidimo knygynuose seniai nebepavykdavo užtikti, o ne vienas šią įsigytą parankinę knygą buvo ir gerokai suskaitęs. Kadangi reikalų raštų tvarkytojams, gausiam tarnautojų būriui tokio tipo knyga aktuali ir reikalinga ir dėl to, kad per keletą pastarųjų metų nemažai kas pasikeitė, Lietuvių kalbos instituto Kalbos kultūros skyriuje parengti nauji – pataisyti ir papildyti „Kanceliarinės kalbos patarimai“. Rengdami šią knygą, autoriai (pagrindinis rengėjas ir tvarkytojas Pranas Kniūkšta) turėjo peržiūrėti pačius kanceliarinės kalbos reiškinius ir faktus, juos atrinkti. Buvo atsisakyta pasenusių ir iš reikalų raštų dingusių dalykų. Į „Patarimus“ nebeįrašyti tokie nebent pačioje nevalyviausioje rašliavoje besitaikantys žodžiai kaip atsinešti (požiūriui, elgsenai reikšti), davinys (faktams, duomenims nusakyti), išnešti (kai nėra nešimo, pvz., išnešti sprendimą, pasiūlymą, pakeikimą) ir kt. Kaip antraštiniai įtraukti apie du šimtai per praėjusius metus reikalų raštuose atsiradusių ar pradėtų aktyviau vartoti teisės, administracinės 220