Zum Schicksal der Dualformen (ein tschechisch-lettisch-litauisch-sorbischer Vergleich mit einigen allgemeinen Bemerkungen)

ACTA LINGUISTICA LITHUANICA XLVII (2002), 103–107 К судьбе форм двойственного числа (сравнение чешского, латышского, литовского и лужицкого языков с некоторыми общими замечаниями)* Bohumil Vykypěl Ústav pro jazyk český AV ČR В настоящей статье сопоставляются морфологические формы чешского, латышского, литовского и лужицкого языков. Высказывается несколько общих замечаний относительно (a) различия между диахроническим взглядом исторического языкознания и ахроническим взглядом сравнительного языкознания, (b) проекции диахронии в синхронию и (c) различия между двумя формами утраты морфологических категорий. Профессору Радославу Вечерке к 75-летию 1. Как известно, в старочешском языке имелась морфологическая категория двойственного числа (при этом под морфологической категорией мы понимаем совокупность морфем с определённой скалицкой семой — в случае категории двойственного числа, следовательно, с семой двойственного числа). Однако в XV и XVI веках двойственное число было утрачено. С точки зрения диахронной формальной морфологии чешского языка представляет интерес вопрос о том, что произошло с первоначальными формами двойственного числа. Что касается письменного языка, то у некоторых лексем эти формы частично взяли на себя функцию множественного числа (подробно об этом см. Berger 1999). В некоторых субстандартных разновидностях чешского языка окончание дательного-творительного двойственного числа закрепилось без лексических ограничений в функции творительного множественного числа. Более частые свидетельства этого явления встречаются с конца XVI века (см. Gebauer 1896: 20; Oberpfalcer 1935: 173). Такое принятие функции множественного числа первоначальным окончанием двойственного числа находит поучельную параллель в истории латышского склонения. В современном латышском языке, как известно, имеются следующие окончания дательного множественного числа: -iem, -’iem, -ām, -ēm, -īm. Если интерпретировать гласную основу этих окончаний, то есть ie, īe, ā, ē и ī, как формант, образующий основу (тему), то -m можно считать собственно формой морфемы дательного множественного числа, общей для всех склонений. Однако в более ранних памятниках языка встречаются также * За языковую правку благодарю Маркуса Гигера (Прага). 104 | BOHUMIL VYKYPĚL -iems, -’iems, -āms, -ēms, -īms, то есть без гласной основы — -ms. Эти окончания — за исключением незначительных отклонений, которые можно счесть опечатками, — встречаются в качестве единственных с первых письменных памятников латышского языка, созданных в 80-х годах XVI века, до 30-х годов XVII века. Примерно с середины XVII века начинается колебание между -ms и -m. С конца XVII века преобладает окончание -m, которое в конечном счёте в течение XVIII века полностью вытесняет окончание -ms. Окончание -ms встречается лишь в западнокурземских диалектах. (См. Endzelin 1923: 296f., §231, 307, §255, 311, §270, 320, §283; Vanags 1994: 123.) Однако окончание -ms, как известно, встречается и в современном литературном латышском языке — в парадигме множественного обозначения говорящего и адресата mu-ms «нас», ju-ms «вас; Вам». Единственным средством определить хронологически первичную функцию этих латышских форм является сравнительный метод, то есть в данном случае сопоставление с литовским языком. В литовском языке имеются три числовые семы: единственное число, множественное число и двойственное число. В современном языке морфемы двойственного числа, как известно, периферийны по употреблению (ими почти не пользуются), но тем не менее существуют как полноценная и парадигматически полная категория. В дательном падеже имеются следующие окончания: во множественном числе -ams, -oms, -ēms, -ims, -ums, -iems; в двойственном числе -am, -om, -ēm, -im, -um, -iem; то есть без гласочной основы в качестве темы — -ms и -m. На основании сопоставления латышского языка с литовским можно, таким образом, предложить следующую реконструкцию (см. также Rūķe-Draviņa 1977: 98): в исходной системе форма -ms выполняла функцию дательного множественного числа, а форма -m — функцию дательного двойственного числа; после утраты двойственного числа в латышском языке окончание -m стало употребляться в функции множественного числа, и лишь при обозначении говорящего и адресата сохранилось окончание -ms (то есть в категориях, чётко отделённых от остальных обозначений, поскольку последние относятся к третьему лицу). Ясно, что между описанием развития чешского творительного множественного числа и описанием развития латышского дательного множественного числа существует НОЭТИЧЕСКОЕ различие: вывод, предлагаемый первым описанием, имеет иной статус, чем вывод, предлагаемый вторым. В первом случае описывается нечто реально существующее, тогда как во втором это верно лишь отчасти. На этом примере также очень хорошо видно различие между характером метода ИСТОРИЧЕСКОГО языкознания и характером метода СРАВНИТЕЛЬНОГО языкознания. Первое по праву можно назвать ДИАХРОНИЧЕСКИМ, тогда как второе скорее АХРОНИЧЕСКОЕ: в решающий момент исторический метод здесь применить нельзя, ибо, по словам Антуана Мейе (1934: 49), «on ne peut expliquer historiquement une forme que par une forme plus ancienne». Если же более древней формы нет, остаётся лишь построить объяснительную модель на основе сопоставления с определёнными другими языковыми системами; сама по себе такая модель не привязана ни ко времени, ни к пространству (см. Meillet 1925: 15; Hjelmslev ZUM SCHICKSAL DER DUALFORMEN | 105 1968: 34). Различие между диахронической точкой зрения исторического языкознания и ахронической точкой зрения сравнительного языкознания можно сопоставить с различием между историей и эволюцией: первая помещает исследуемые объекты в определённый временной и культурный контекст и представляет собой необязательную последовательность изменений, тогда как вторая скорее устанавливает отношения между объектами и образует необходимый порядок изменений. Пауль Дидерихсен (1966: 307, 338) писал по этому поводу: «Можно пойти ещё дальше и утверждать, что эволюция не имеет ничего общего с „подлинной историей“ или „временем“ в обычном смысле. Главная задача — расположить варианты в структурной иерархии; второстепенно то, что мы можем сформулировать гипотезы о проявлениях этих структур, следующих друг за другом во времени и пространстве». […] «Смешение понятий эволюции и истории привело к одностороннему взгляду на языкознание. Последний термин следует употреблять лишь тогда, когда язык рассматривается как часть истории культуры (то есть когда речь идёт о географическом распределении диалектов и тому подобном). Первый термин гораздо сложнее. Он подразумевает, что мы можем выявить общие законы, применимые к изменению языка». Несомненно, в случае латышских окончаний дательного падежа множественного числа можно было бы построить и другие объяснительные модели. Однако мы полагаем, что модель, предложенная нами выше (и, в сущности, очевидная), обладает тем преимуществом, что является наиболее простой, то есть оставляет меньше всего вопросов без ответа. 2. Как уже говорилось, в современном стандартном литовском языке дуальные морфемы не употребляются примерно со времени между двумя мировыми войнами (ср. Zinkevicius 1980: 180). Дуаль отсутствует и в большинстве литовских диалектов. Что касается дательного падежа множественного числа, в отдельных диалектах наблюдаются различные соотношения, соответствующие соотношениям в разные периоды истории латышского языка. В жемайтских диалектах употребляется -ms (как в древнейших памятниках латышской письменности). В некоторых среднелитовских диалектах варьируют окончания -ms и -m (как в латышских письменных памятниках начиная с 30-х годов XVII века и до XVIII века). Наконец, в аукштайтских диалектах употребляется окончание -m (как в латышском языке с XVIII века). Различие между дуальным окончанием -m и плюральным -ms сохраняется только в диалектах окрестностей Клайпеды (как в старом литовском письменном узусе). (Ср. Zinkevicius 1966: 205, 234f.; 1980: 181.) Таким образом, можно сказать, что аукштайтские диалекты обращались с дуальным окончанием -m так же, как латышский язык. Этому различию между аукштайтскими и жемайтскими диалектами в форме морфемы дательного падежа множественного числа соответствует явление древнелитовского периода. Тогда существовало ещё одно окончание — -mus. Окончания -mus и -ms конкурировали друг с другом, и в течение XVIII века постепенно утвердилось окончание -ms. Этот процесс протекал быстрее у авторов, происходивших из жемайтской языковой области: у них -ms преобладает уже в древнейших текстах, тогда как у аукштайтских авторов это происходит лишь позднее (ср. Senn 1966: 95; Zinkevicius 1980: 193f.; 1987: 180). 106 | BOHUMIL VYKYpĚL С общей точки зрения следует отметить, что сопоставление окончаний дательного падежа множественного числа в литовских диалектах с историей латышского языка служит наглядной иллюстрацией старого тезиса Пражской школы: диахрония проецируется в синхронии либо вертикально — через социальное и стилистическое расслоение языка, — либо горизонтально, в диалектах. В нашем литовском примере имел место последний случай. 3. Судьба морфологической категории дуаля в упомянутых языках поучительна и в другом отношении: на этом примере можно наглядно показать, что утрата морфологической категории может принимать две формы. Одну разновидность утраты можно назвать распадом, другую — исчезновением. В первом случае происходит собственно распад категории, то есть её морфем, — отделение морфемных форм от их функций. Однако соответствующие формы или по крайней мере некоторые из них не исчезают из языка, а начинают выполнять другие функции. При исчезновении морфологической категории морфемные формы просто оставляют, перестают их употреблять. Что касается категории дуаля, мы видели, что в чешском языке и большинстве литовских диалектов произошёл её распад; распад имел место, как мы полагаем, и в латышском языке. Исчезновение же произошло в современном стандартном литовском языке (если считать этот процесс завершённым) и в некоторых западнолитовских диалектах. В этом отношении интересна и показательна также ситуация в лужицких языках. В письменном языке (в обоих его вариантах) дуаль существует. Однако в устной речи можно наблюдать его угасание (процесс утраты ещё не завершён; ср. Faßke, Michalk 1981: 428–430). По наличию дуаля диалекты можно разделить на три группы (ср. Faßke 1975: 19–36). В некоторых диалектах дуаль существует и употребляется (ситуация различается в зависимости от числа позиций, в которых дуаль может быть заменён плюралем). В других диалектах дуаль существует, но во всех позициях может быть заменён плюралем (то есть происходит угасание категории). Наконец, в группе южных диалектов произошла утрата морфологической категории дуаля, а именно её распад: прежние формы дуаля здесь употребляются как факультативные варианты форм плюрала или как формы плюрала некоторых лексем. Очевидно, что историческое языкознание может охватить обе формы утраты морфологической категории, тогда как сравнительное языкознание — лишь первую из них, распад. Иными словами, если морфологическая категория утрачивается в доисторический период языка, это можно установить только в том случае, если утрата приняла форму распада. Поэтому никакая проницательность в мире не позволит реконструировать латинское окончание -ibus на основании романских языков. Zum Schicksal der Dualformen 107 LITERATURVERZEICHNIS Berger, T. 1999: Zur scheinbaren Produktivität des Duals im Tschechischen. Girke, W., Guski, A., Kretschner, A., Hrsg., Vertragdbinnogenetiv. Festschrift für Helmut Jachnow, München: Otto Sagner, 9–20. (Specimina philologiae Slavicae, Supplementband 64.) Diderichsen, P. 1966: Helhed og struktur, Köbenhavn: C. E. G. Gads Forlag. Endzelin, J. 1923: Lettische Grammatik, Heidelberg: Carl Winter. Fasske, H. 1975: Sorbischer Sprachatlas 11. Morphologie. Die grammatischen Kategorien – Die Paradigmatik des Substantivs, Bautzen: Domowina. Fasske, H., Michalk, S. 1981: Grammatik der obersorbischen Sprache der Gegenwart. Morphologie, Bautzen: Domowina. Gebauer, J. 1896: Historická mluvnice jazyka českého III/1, Praha–Vídeň: Nákladem F. Tempského. Hjelmslev, L. 1968: Die Sprache. Übers. von O. Werner, Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft. Meillet, A. 1925: La méthode comparative en linguistique historique, Oslo: H. Aschehoug & Co. Meillet, A. 1934: Introduction à l’étude comparative des langues indo-européennes. 7ᵐᵉ édition, Paris: Hachette. Oberpfalcer, F. 1935: Jazyk knih černých, jinak smolných, Praha: Nákladem České akademie věd a umění. (Rozpravy České akademie věd a umění. Třída III. Číslo 73.) Rūke-Dravina, V. 1977: The Standardization Process in Latvian, Stockholm: Almqvist & Wiksell. (Stockholm Slavic Studies, 11.) Vanags, P. 1994: Die Entwicklung der Kasusendungen in den ältesten lettischen Sprachdenkmälern. Linguistica Baltica 3, 121–130. Senn, A. 1966: Handbuch der litauischen Sprache I, Heidelberg: Carl Winter. Zinkevičius, Z. 1966: Lietuvių dialektologija, Vilnius: Mintis. Zinkevičius, Z. 1980: Lietuvių kalbos istorinė gramatika I, Vilnius: Mokslas. Zinkevičius, Z. 1987: Lietuvių kalbos istorija II, Vilnius: Mokslas. Bohumil Vykypěl Ústav pro jazyk český AV ČR etymologické oddělení Veveří 97 CZ-60200 Brno [email protected] Gauta 2002 12 05