Lietuvių kalbotyra 2002-aisiais metais: Lietuvoje išleisti darbai

ACTA LINGUISTICA LITHUANICA XLIX (2003), 153–170 ОБЗОР НОВЫХ РАБОТ Обзор недавних публикаций ЛИТОВСКОЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ В 2002 ГОДУ: РАБОТЫ, ИЗДАННЫЕ В ЛИТВЕ 2002 год запомнился как время восстановления экономики и более спокойной научной работы. В памяти остались широко обсуждавшиеся крупные события литовского языкознания: завершение академического Словаря литовского языка и 400-летие литовского перевода Библии Йонасом Бреткунасом. Вышло около дюжины книг по языкознанию, восемь из них рассматриваются в этом обзоре. Сначала речь пойдёт о монографиях, затем будут рассмотрены диссертации, изданные в виде монографий, научная публикация памятника древней письменности, а завершит обзор сборник избранных сочинений. 1. Монография Аудроне Каукиене История глагола в литовском языке, второй том (Клайпеда: Клайпедский университет, 2002, 400 с.), продолжает исследование корневых глаголов литовского языка, опубликованное восемь лет назад (Kaukienė 1994). В этом томе рассматриваются глаголы на a-основу (или, исторически, на ō-основу), имеющие в корне краткие i, u и долгие y, ū. Книга состоит из предисловия, пяти глав, заключительных замечаний (на литовском и английском языках) и списков сокращений. В каждой главе сначала рассматриваются краткие, а затем долгие корни. Книга начинается с этимологического реестра рассматриваемых глаголов, цель которого — «проверить и отобрать материал, подготовить его к дальнейшему анализу на разных уровнях» (с. 3). В реестре глаголы прежде всего подразделяются на регулярные (обозначающие активное действие) и нерегулярные (мутационные и дуративные), а затем — на основные (зафиксированные в словаре современного литовского языка) и диалектные (известные только по некоторым диалектам или памятникам письменности). Обращается внимание на проблему достоверности слова или формы. Указывается этимология регулярных глаголов, нерегулярные же только регистрируются. Мнения разных авторов о происхождении того или иного рассматриваемого глагола излагаются достаточно точно. Автор не избегает демонстрации расхождений в объяснении происхождения, иногда оценивается и их достоверность — это повышает ценность книги. Во второй главе рассматриваются параллельные варианты настоящего и прошедшего времени глаголов на ō-основу с другими основами. Сначала разбираются литовские и латышские диалектные формы (на iō-основу и с носовым инфиксом), выявляются общие варианты восточнобалтийских языков. Далее все литовские глаголы сопоставляются с соответствиями в других языках, имеющими такую же структуру корня. При рассмотрении соответствий настоящего времени выделяются глаголы с нулевым формантом, с инфиксом и с формантами i или n. В этой части монографии по существу происходит переход от морфологического сопоставления родственных форм к этимологическому сравнению слов, поскольку соответствия в других языках обычно приводятся как лексемы (в одних случаях — форма настоящего времени, в других — только инфинитив). 154 | ARTŪRAS JUDŽĖNTIS Далее в книге рассматривается чередование корневых гласных по аблауту и словообразовательное чередование в параллельных литовских диалектных формах и родственных словах других языков. Диахронические изменения глаголов с одним и тем же корнем представлены как синхронные варианты: например, в случае bruka: braukia апофония считается чередованием по аблауту, поскольку «многие такие пары когда-то должны были составлять одну парадигму» (с. 119). Эта глава тесно связана с предыдущей, в ней повторяются некоторые ранее сформулированные положения; например, при рассмотрении чередования гласных по аблауту в презентных формах глаголов типа CiC (с. 122) повторяются некоторые выводы обзора форм презентной основы (ср. с. 100). В книге неоднократно (с. 100 и далее) подчёркивается, что структура рассматриваемых глаголов (и их соответствий в родственных языках) связана с вокализмом корня, поэтому решение рассматривать варианты конечных элементов основы и апофонию отдельно вызывает сомнения. В четвёртой главе монографии описывается семантика глаголов на ō-основу. Автором создана двухуровневая семантическая классификация глаголов: абстрактные значения образуют противопоставления активного и самопроизвольного действия или состояния, а также транзитивности и интранзитивности; конкретные значения подразделяются на семантические подгруппы — перструкционные, движения, биологические и др. Исторический анализ семантики глаголов основан на первоначальном значении корня и сопоставлении с соответствиями в родственных языках, а не на методе семантических полей (ср. Karaliūnas 1987: 26 и далее). В отличие от Каралюна, отдающего предпочтение семантике, а не морфо(но)логии (ср.: «установление семантических филиаций, выявление родства значений <...> является доказательством этимологического тождества соответствующих, то есть обладающих одинаковым выражением, лексем» 1987: 50), Каукиене отводит семантике глаголов лишь вспомогательную роль и переносит её обзор в конец исследования. Семантический анализ глаголов позволяет автору сделать вывод о том, что семантическое ядро глаголов с краткими корнями составляют так называемые контактные глаголы типа kišti с возможной семой воздействия, а многим глаголам с долгим вокализмом свойственна сема интенсивности (с. 198–199). Сопоставив глаголы на ō- и i̯ō-основу, автор приходит к выводу, что «чем больше различается объём их значений, тем выше вероятность сосуществования глаголов обоих структурных типов на одном уровне» (с. 199). Больше всего места (свыше трети монографии) в книге отведено рассмотрению словообразовательных связей глаголов с их производными. Автор придерживается мнения, что изучение производных полезно для установления происхождения исходных глаголов (с. 201). Производные описываются по словообразовательным категориям. Рассматриваются их образование, значение, вокализм и ударение. Заключительные замечания книги начинаются с общеиндоевропейского слоя глаголов, хотя в монографии о нём почти ничего не сказано... В этой части книги вполне достаточно было бы обобщить развитие глаголов в литовский период, в период восточнобалтийского языка и в общебалтийский период. В монографии немало новых мыслей, однако автор словно избегает дискуссии: мнения других авторов упоминаются и разбираются редко (исключение составляет этимологический реестр глаголов). Например, совершенно не упоминаются иные мнения о соотношении и развитии глаголов на ō- и i̯ō-основу в балтийских языках, изложенные в монографии и статьях Каралюна, а его мнение о чередовании ei: i и ei: y упомянуто лишь в сноске (с. 130–131) и т. п. В книге смешиваются синхронный и диахронный уровни исследования (например, во второй главе литовские данные разного возраста и степени достоверности сопоставляются с данными других индоевропейских языков, также разного возраста и степени достоверности, иногда даже с реконструированными формами), структурный и словообразовательный, структурный и этимологический, словообразовательный и этимологический аспекты исследования. Материал родственных языков для работы в основном собирался из этимологических словарей разных авторов и разных лет издания (это лучше всего NAUJŲ DARBŲ APŽVALGA 155 (На это указывает список литературы и источников.) Исследования грамматики индоевропейских языков, тем более более новые (например, Koch 1990, Jasanoff 1994 и т. п.), почти не использовались. Сомнительно, может ли такой материал служить достаточной основой для предпринятого исторического анализа литовских глаголов в аспектах морфологии, морфонологии и словообразования. В работе такого рода, как рассматриваемая монография, указатель слов и форм должен быть само собой разумеющимся. Несмотря на некоторые отмеченные здесь недостатки, монография, несомненно, представляет собой одно из наиболее значительных исследований истории глагола в балтийских языках. 2. Книга Антанаса Пакериса «Акцентология 2: Числительное, местоимение, глагол, наречие, частица, предлог, союз, междометие, звукоподражательное слово» (Вильнюс: Институт издательства науки и энциклопедий, 2002, 630 с.) продолжает монографию, вышедшую восемь лет назад (Pakerys 1994), в которой описано ударение существительных и прилагательных. Во второй книге соблюдаются те же принципы сбора и представления данных. Ставится цель как можно подробнее исследовать ударение слов литературного языка, «не пропуская более редких случаев, выявляя неровности и колебания системы» (с. 12). Таким образом, книга носит описательный характер; в ней не следует искать глубоких наблюдений, теоретических рассуждений или обобщающих выводов: всё это автор обещает сделать в другой работе обобщающего характера (с. 12). Основу рассматриваемого материала, как и в первой книге, составляют данные третьего издания «Словаря современного литовского языка» (Keinys, ред. 1993). В предисловии упоминается и вышедшее пару лет назад четвертое издание этого словаря (Keinys, ред., 2000), которое «почти совпадает с третьим изданием этого словаря» (с. 12). Остается неясным, учел ли автор хотя бы исправленные в нем ошибки и опечатки третьего издания: как видно из «Списка исправлений» (Keinys, ред., 2000: 968), в четвертом издании словаря исправлены также некоторые ошибки акцентуации. Кстати, в 2002 году вышла электронная версия четвертого издания «Словаря современного литовского языка» (Keinys, ред., 2002), которой автор, по-видимому, уже не успел воспользоваться. В книге широко используются также данные других словарей, описаний диалектов и статей, хотя нигде не обсуждаются надежность этих материалов, принципы их представления, степень кодификации и т. п. Данные разговорного литературного языка используются в труде лишь косвенно — через результаты письменного опроса студентов. Такая методика исследования делает труд не столько исследованием и описанием данных реальной разговорной речи, сколько сравнительным трудом по истории кодификации акцентуации или по сопоставлению диалектов (зафиксированных в лингвистических трудах) и кодифицированных вариантов. В монографии исследован и обобщен обширный фактический материал. Он описывается, а примеры приводятся с учетом критериев распространенности и частотности. Эти критерии соблюдаются даже чрезмерно последовательно: странно выглядит порядок примеров, записанных рядом восемь (м. р.), восемь (ж. р.), девять (м. р.), девять (ж. р.), семь (м. р.), семь (ж. р.) (с. 15). Уже в предисловии заметны некоторые противоречия в отборе рассматриваемых примеров. Поскольку поставлена цель описать акцентуацию слов литературного языка, понятно, что диалектизмы, как и устаревшие (а также ненормативные) слова из «Словаря современного литовского языка», не рассматриваются (с. 11). Однако в другом месте автор подчеркивает, что в обеих частях книги «представлено немало данных диалектной и другой некодифицированной речи», которые позволяют «уловить существенные особенности диалектной акцентуации» (с. 13). Действительно, в книге часто приводятся диалектные фонетические и акцентные варианты слов как примеры некодифицированной речи. Например, варианты числительного десять указаны по трем местам академического «Словаря литовского языка», по словарю дууниннинкского говора, диалектным словарям Друскининкая, Лазунай и Зиетела; кроме того, добавлено почти десять ссылок на публикации других авторов (с. 17). Тогда становится непонятно, почему автор отказывается от диалектных вариантов самого Да- 156 | ARTŪRAS JUDŽENTIS варя современного литовского языка (например, не рассмотрено порядковое числительное пятнадцатый, приведённое в этом словаре с пометой «вост.» (с. 538))? Автор следует принципам традиционной морфологической, или словообразовательной, акцентологии: связывает ударение со словообразованием. Например, при рассмотрении ударения числительных сначала обсуждаются непроизводные числительные, затем производные, сложные и сращённые неизменяемые числительные. Однако автору не удаётся добиться полной последовательности, поскольку наряду с критерием словообразования при изложении материала используется также критерий происхождения слов (о котором в предисловии не упоминается): в конце раздела отдельно рассматривается ударение числительных иноязычного происхождения (с. 25). Последнему критерию отдаётся предпочтение только при рассмотрении непроизводных числительных иноязычного происхождения, тогда как при анализе их производных приоритет уже отдаётся словообразовательному критерию — производные с иноязычными суффиксами рассматриваются вместе с исконными словами соответствующей словообразовательной модели: миллиард, -а рядом с тысяча, -и (с. 20), миллион, -а рядом с сто, -а (с. 21). В разделе о местоимениях отдельно рассматриваются непроизводные, производные, сложные, сращённые, составные, местоимения с двумя ударными компонентами, местоименные формы и слова, перешедшие в разряд местоимений. Очевидно, что в синхронном исследовании не может быть таких разделов, как сращённые местоимения и слова, перешедшие в разряд местоимений: первые можно было бы описать как непроизводные или сложные, а вторые — как непроизводные числительные (кстати, даже с исторической точки зрения нелегко доказать, что слово сам является существительным, перешедшим в разряд местоимений, а не древним местоимением: Эрнст Френкель считает основным значением лит. *potis ‘себя’ (Fraenkel 1962: 552), следовательно, считает местоименное употребление первичным). Непоследовательно и выделять отдельно в разделе составных местоимений местоимения с двумя ударными компонентами, отделяя их от остальных составных местоимений. В разделе о местоимениях неясна иерархия критериев классификации. Содержание ещё больше запутывает эту иерархию: в нём в качестве заголовков одного уровня перечислены «Составные местоимения», «Местоимения с ударением на первом компоненте», «Местоимения с ударением на втором компоненте» и «Местоимения с двумя ударными компонентами» (с. 6). В разделе о частицах, судя по размеру заголовков, сращённые слова и составные (составные по происхождению) частицы считаются частью слов или сочетаний, перешедших в разряд частиц, хотя в начале раздела говорится: «Отдельно [от остальных?] следует упомянуть составные (составные по происхождению) и иноязычные частицы» (с. 581). Подобные непоследовательности есть и в других разделах книги. Сравнительно много места в монографии отведено данным выразительного опроса студентов: почти каждый подраздел завершается обсуждением акцентных предпочтений студентов. Приводится статистика относительного соотношения нормативного ударения и вариантов, полученных в ходе опроса. Однако методика опроса и обработка его данных описаны недостаточно, поэтому возникают сомнения в их надёжности. Например, согласно данным опроса, студенты всегда ставят ударение в слове восемь (49: 0), однако каждый из нас слышал и варианты восемь, даже восемь, которые в данных опроса вовсе не отражены (возможно, из-за его выразительного характера, а возможно, опрашивали только студентов-литуанистов?). Время от времени встречается непоследовательное употребление терминов. Так, при рассмотрении ударения частиц термин непроизводные (простые) слова противопоставляется уже не терминам производные слова, сложные слова (как в предыдущей части книги), а термину слова, перешедшие в разряд частиц: словообразовательное значение подменяется историческим (ср.: «в этой работе стремятся отделить первичные частицы от тех, которые возникли в результате закрепления отдельных слов или их сочетаний» (с. 581)). Пакерис проделал большую работу, потребовавшую немалой тщательности и терпения (список использованной литературы и источников впечатляет!). Несомненно, она будет полезна для дальнейших исследований ударения в литовском языке (не только литературном). NAUJŲ DARBŲ APŽVALGA | 157 3. В книге Юозаса Абаравичюса «Стилистика пунктуации» (Вильнюс: Институт издательства науки и энциклопедий, 2002, 288 с.) рассматриваются стилистические возможности пунктуации и стилистическое употребление знаков препинания (ср. с. 7). Это первая монография такого рода в литовском языкознании. Автор основывает пунктуацию на грамматическом, смысловом и интонационном членении текста и его единиц (с. 8). Такое понимание пунктуации близко взглядам А. Валецкене (ср. Slizienė, Valeckienė 1992: 128–129; Morkūnas, par., 1999: 585–586) и отличается от сугубо синтаксического понимания К. Гайвениса и С. Кейниса (ср. Gaivenis, Keinys 1990: 186). В книге основное внимание уделяется смысловой (особенно эмоциональной и экспрессивной) и интонационной основе пунктуации. Стилистика по существу отождествляется со стилистическим употреблением языковых единиц, что создает предпосылки для ее пропедевтического значения. При таком подходе, вероятно, можно было бы выделить также «стилистику» орфографии (употребление строчных и прописных букв, слитное и раздельное написание и т. п.), просодии (ударение клитик, интонация предложения и др.) и другие «стилистики». В западном языкознании стилистика пунктуации считается частью графостилистики (ср. Bußmann, Hrsg., 2002: 265). Теоретическую основу монографии составляют труды российских авторов (особенно часто используются работы Н. С. Валгиной и Л. Г. Ведениной). Хотя в списке литературы указано немало западноевропейских авторов, исследовавших проблемы пунктуации, их мнения обычно лишь упоминаются; в основном на них опираются и цитируют их труды при рассмотрении вопросов истории пунктуации. Книга состоит из двух частей. В первой рассматривается соотношение пунктуации и стилистики, определяются основные понятия, дается обзор функций знаков препинания. Это своего рода введение к дальнейшему исследованию знаков препинания литовского языка, которому посвящена вторая часть книги. В монографии довольно широко рассматриваются функции знаков препинания. В соответствии с классификацией Р. Макаровой выделяется целых шестнадцать так называемых семиологических функций: разделительная, выделительная, противопоставительная, пояснительная, соединительная, предупредительная, присоединительная, перечислительная, обозначающая границы, обозначающая целое, обозначающая незавершенность, обозначающая эллипсис, эмоционально-экспрессивная, модальная, композиционная, эмблематическая... (с. 12 и далее). Выделенные функции относятся к разным уровням и имеют разный объем. Отдельные функции определены недостаточно четко, их взаимосвязи не установлены. Например, функция обозначения незавершенности является лишь частью эмоциональной (и) экспрессивной функции; выделительная, соединительная, обозначающая границы и, возможно, другие функции — частями композиционной функции и т. д. Далее в книге рассматриваются факультативная пунктуация, авторская пунктуация и тексты без знаков препинания (беспунктуационное письмо). С теоретической точки зрения, пожалуй, наиболее тщательно обсуждается понятие авторской пунктуации (с. 37–47), однако ее соотношение с факультативной пунктуацией все же остается неясным (в обеих главах говорится об авторских знаках и т. п.; ср. с. 26 и далее, 38 и далее). Кратко и увлекательно обозреваются происхождение и развитие пунктуации в Западной Европе. Во второй части, занимающей большую часть книги, обсуждаются употребление знаков препинания и их стилистические возможности. В литовском языке выделяются десять знаков препинания. Употребление каждого знака описывается отдельно: сначала кратко излагаются основные сведения, затем оно рассматривается подробнее. Обильно привлекаются примеры из художественной литературы. Довольно пространные выводы монографии (с. 245–253) скорее следовало бы назвать резюме: в них нет теоретических обобщений. Автор составил довольно подробный «Указатель важнейших терминов, понятий и характеристик» (с. 271–284). К сожалению, он выполняет свою функцию лишь отчасти, поскольку построен не по алфавитному, а по систематическому принципу: для самого указателя нужен еще один указатель или хотя бы содержание... Книга написана живым разговорным языком, изобилующим риторическими фигурами и стилистически маркированной пунктуацией. Такой язык очень подходит для популярного труда, возможно, учебного пособия (по словам ав- 158 | ARTŪRAS JUDŽENTIS автора, её основа — прочитанный студентам-литуанистам курс лекций), однако это необычная научная монография. Как говорится в предисловии, книга представляет собой результат исследования пунктуации в стилистическом аспекте, но предназначена не научному сообществу, а преподавателям, студентам, редакторам, стилистам, авторам (с. 6). Такая двойственная природа книги не является её достоинством... 4. Книга Казимераса Гайвениса Lietuvių terminologija: teorijos ir tvarkybos metmenys (Вильнюс: издательство LKI, 148 с.) выросла из статей, написанных в разное время и на разные темы (ср. Gaivenis 1979, 1983, 1985, 1994, 1996a, 1996b, 1997, 2000 и др.). Однако это не сборник статей: прежние публикации переработаны и приспособлены для включения в более крупный труд в качестве его частей. Книга носит обобщающий характер и венчает сорокалетнюю научную деятельность автора в области терминологии. Так характеризует её в предисловии и сам автор, подчёркивая, что она «не является ни учебником по терминологии, ни каким-либо сообщением о научном исследовании» (с. 11). Такой неопределённый жанр труда, неясные назначение и адресат сильно вредят книге. В основном она обладает чертами учебника, поскольку в ней излагаются элементарные, фундаментальные вопросы терминологии. Однако изложение недостаточно последовательное и продуманное. Например, определения самого термина в книге я так и не нашёл, хотя именно этой теме посвящена первая глава. Вместо определения перечисляются несколько существенных признаков понятия «термин», говорится об узком понимании термина (цитируются С. Шалькаускис и Э. Якайтене) и о широком понимании (цитируется Литовская советская энциклопедия). Уже в первой главе книги (с. 17) употребляются не определённые термины «интенсионал» и «импликационал», а понятие интенсии термина объясняется лишь в третьей главе (с. 28 и далее). Создаётся впечатление, что автор словно прикрывается цитатами и ссылками, избегая высказать собственное мнение и изложить свои мысли прямо и точно. Гайвенис рассматривает терминологию как раздел лексикологии, хотя и подчёркивает, что она во многом зависит от других наук и обслуживает их (19). Такая «лингвистическая» концепция терминологии, утвердившаяся в Литве, испытала непосредственное влияние работ российских терминологов соответствующего направления (например, В. Даниленко) и близка взглядам пражских и канадских терминологов (ср. Laurén, Picht, Hrsg. 1993: 533 и далее). Она заметно отличается от взглядов, преобладающих сегодня в Западной Европе среди представителей Венской школы и терминологов северных стран: согласно им, терминология — самостоятельная научная отрасль, формирующаяся на стыке языкознания, логики, онтологии, информатики и специальных наук (Wüster 1974/2001:131 и далее), или же констелляция специальных наук, языкознания, общей теории науки и философии (Laurén, Myking, Picht 1998: 47). Существенно различаются и взгляды этих направлений терминологии на отношения между термином и понятием, терминологией и культурой речи, а также нормированием (ср. Laurn, Picht, Hg. 1993: 493 и далее). В книге отдельно рассматриваются требования, предъявляемые к терминам (в первой главе), и принципы создания и нормирования терминологии (в четвёртой главе). Хотя сам автор считает общие требования к терминам также критериями их оценки и усматривает между понятиями «принцип» и «критерий» координационное, но не субординационное отношение (Gaivenis 1996a: 75–76), нельзя отрицать их взаимосвязь. Рассмотрение тех и других в разных местах привело к повторам и некоторой путанице. Так, принцип правильности оказывается не чем иным, как требованием правильности терминов; автор даже отсылает к соответствующей странице другой главы. Принцип системности в этой главе книги вообще не рассматривается (указывается лишь его связь с правильностью) — очевидно, что он не может быть ничем иным, кроме критерия системности, предъявляемого к терминам и рассмотренного в первой главе. В этих случаях названия критериев и принципов совпадают. Однако они могут и различаться: из объяснения принципа экономии («Принцип экономии утверждает, что предпочтение следует отдавать более коротким языковым единицам», с. 96) видно, что он совпадает с требованием краткости, предъявляемым к терминам. NAUJŲ DARBŲ APŽVALGA 159 Большинство требований, предъявляемых к терминам (правильность, точность, системность, краткость, стилистическая нейтральность), соответствует требованиям, предъявлявшимся к терминам советскими терминологами. Однако понятие «прагматика терминов» уже заимствовано из западной терминологии (автор указывает фамилии Cabré и Gajdos). Каково содержание этого понятия? В статье с таким же названием понимание прагматики терминов сужается до требований надёжности и точности, предъявляемых к терминам (Gaivenis 2000: 7). В рассматриваемой книге прагматика терминов трактуется только как надёжность терминов, а точность рассматривается как отдельное требование. Такая поверхностная попытка согласовать разные лингвистические традиции не кажется удачной. Надёжность терминов можно было бы связать и с принципом авторитета: не случайно в обоих разделах говорится о терминах, стандартизованных и одобренных государственными учреждениями (ср. с. 33 и 94 и далее). Во второй главе рассматриваются источники литовской терминологии. В ней развиваются взгляды С. Шалькаускиса (ср. с. 51, 57–58). Мнение автора несколько отличается от источников терминологии, перечисленных С. Кейнисом: словарь литературного языка, народные термины, словообразование, заимствование терминов, кальки (ср. Keinys 1980: 60–96). История литовской терминологии подробнее рассматривается в третьей главе книги — как история терминографии. В пятой главе «Направления и школы терминологии, а также наиболее известные исследователи» она характеризуется лишь в общих чертах. В этой главе кратко и довольно метко описаны особенности литовской терминологии послевоенного периода: идеологические оковы, зависимость от русской терминологии, нехватка зарубежной теоретической литературы. Эти обстоятельства отчасти отражаются и в рассматриваемом труде. Теории Э. Вюстера и Х. Фельбера охарактеризованы чрезмерно кратко, автор ограничивается общими положениями. Несколько обстоятельнее рассматривается монография С. Гайды Wprowadzenie do teorii terminu. Гораздо подробнее анализируются теории советских терминологов — Д. Лотте, Т. Канделаки, В. Даниленко, С. Суперанской, Н. Подольской и Н. Васильевой. Раздел о теории терминологии С. Шалькаускиса опирается на статью, опубликованную после ослабления идеологического надзора за наукой (Gaivenis 1983). Кстати, в книге заметно влияние взглядов Шалькаускиса на автора; в ряде отношений его можно считать продолжателем идей Шалькаускиса: выделяются те же основные источники терминологии (их иерархия в книге даже совпадает с той, что представлена в трудах Шалькаускиса), выдвигаются общие принципы чистоты, устойчивости и удобства образования терминологии, рассматриваются экстенсия и интенсия терминов. В книге заметно сильное влияние на автора терминологов бывшего Советского Союза (особенно Лотте и Даниленко): рассмотрение соотношения профессионализмов и терминологии, четырёх основных способов образования терминов, нормативная оценка терминологии. В тех редких случаях, когда в книге обсуждаются взгляды западных терминологов, автор опирается лишь на вторичные источники (ср. с. 16, 19, 22, 110–112). Исключением, пожалуй, служит только монография С. Гайды. В списке литературы я обнаружил лишь четыре публикации западных терминологов (не считая переведённого на литовский язык справочника Дж. Хоторна Moderniosios literatūros teorijos žinynas). Сегодня это уже серьёзный пробел в монографии (и вообще в литовской терминологии?), который необходимо как можно скорее восполнить. Кстати, в списке литературы не унифицирован способ представления библиографических сведений; в нём мне недоставало работ самого автора. Иностранные имена лингвистов в книге передаются непоследовательно. Ей бы очень пригодился предметный указатель. В целом книга обращает читателя к прошлому терминологии, к тому, что и как было, а не к будущему: в ней не ставятся задачи, стоящие перед литовской терминологией, не указываются её слабые места, почти не обсуждаются проблемные вопросы. Это подведение итогов уже пройденного литовской терминологией пути. 160 | ARTŪRAS JUDŽENTIS 5. Книга Jolantos Gelumbeckaitės Синтаксис падежных и предложных конструкций в Евангелии от Луки Библии Йонаса Бреткуна (Вильнюс: издательство Института литовского языка, 2002, 300 с.) Институт литовского языка начинает новую серию «Opera linguistica Lithuanica», в которой предполагается публиковать монографии, подготовленные на основе защищённых докторских диссертаций. Цель серии — сделать более доступными научному сообществу ценные исследования молодых литуанистов. Монография Гелумбекайте подготовлена на основе диссертации, защищённой в 1999 году (научный руководитель — В. Амбразас). Как сказано на клапане обложки книги, это «лишь слегка исправленная диссертация». Выбранная автором тема исследования интересна и актуальна, поскольку до сих пор в литовском языкознании имеется мало синтаксических исследований, основанных на текстологическом анализе отношений перевода с оригиналом (или оригиналами). Неудивительно, что монография уже получила положительную рецензию (см. Švambarytė 2003). Книга состоит из введения, двух глав («Дополнение» и «Обстоятельства»), заключения, списка источников и литературы, пояснений к сокращениям и резюме на немецком языке. Введение и обе главы предваряются цитатами из писем святого Иеронима. Цели работы — исследовать синонимию падежных и предложных конструкций и, сопоставив перевод с оригиналами, установить возникновение и тенденции развития этих синтаксических моделей (ср. с. 11 и далее). Во введении автор отмечает, что уделяла основное внимание «отношению зависимых от глагола падежных и предложных конструкций, замене падежей предложными конструкциями и наоборот» (с. 13), то есть синтаксической синонимии. Хотя синтаксические единицы далее интерпретируются семантически, синтаксическая семантика не входит в предмет данной работы. Опора на семантический уровень понадобилась автору для группировки вариантов синтаксического выражения и изучения их взаимосвязей. Для этой цели вполне достаточно было бы опираться на значение глаголов, присоединяющих падежи или предложные конструкции, то есть на лексическую семантику (именно так автор и группирует рассматриваемый материал). Обращение к теории валентности и введение в работе терминов семантических функций кажутся ненужными и не мотивированными ни изучаемым материалом, ни поставленными исследовательскими целями (следует отметить, что в выводах работы от семантических понятий почти ничего не осталось). Кроме того, это порождает некоторую путаницу, поскольку понятия семантического уровня языка без разбора смешиваются с понятиями синтаксического уровня, тогда как необходимость строго разграничивать их неоднократно подчёркивал и научный руководитель этой работы Витаутас Амбразас (ср.: «разграничивать синтаксический и семантический уровни на первом этапе анализа необходимо <...>, чтобы точнее определить их отношения» (Ambrazas 1986: 29)). Например, синтаксическое понятие «дополнение» определяется не только на основании синтаксического признака (связь подчинения с сказуемым), но и семантических отношений — «является его [сказуемого!] обязательным спутником» (с. 15); отношения между синтаксическими единицами — сказуемым и дополнениями — также устанавливаются «на основании семантической сочетаемости глаголов» (с. 15) и т. д. Ср. также такое смешение семантических функций, синтаксических функций (членов предложения) и значений падежей: «В Вульгате функцию инструментального дополнения выполняют предложные конструкции de+abl. (употребляемые синонимично инструментальному аблятиву и имеющие оттенок партитивного генитива [...])» (с. 81). В монографии автор рассматривает как равноценные варианты синтаксические конструкции Бреткуна и редакторов его труда (основного текста и корректур). Таким образом, в одну группу объединяются явления, характерные для разных идиолектов (возможно, даже для разных диалектов). Работа была бы ценнее, если бы язык самого Бреткуна и его варианты рассматривались отдельно от языка редакторов перевода. В первой главе монографии рассматривается выражение объектных семантических функций в выбранном источнике. При интерпретации отдельных фрагментов перевода встречаются неточности. Например, в примере из Лк 2,26 (табл. 2, с. 38) аккузатив Chriſtų управляется не отрицательным, как утверждается, а утвердительным причастием regėjęs; частица net в этом предложении — союз, а не отрицательная частица (то же и в сноске 56 NAUJŲ DARBŲ APŽVALGA 161 на с. 40). В предложении Лк 14, 24 (с. 39) винительный падеж после глагола ragauti объясняется сочетаемостью этого глагола. Такое объяснение совершенно верно, однако сам пример совершенно неуместно обсуждать среди винительных падежей при отрицании, поскольку глагол в нём (как и в латинском и немецком текстах) употреблён без отрицания! Форма dufches в предложении Лк 14,26 (с. 39) считается винительным падежом при отрицании, употреблённым в удалённой от управляющего им отрицательного глагола позиции. Однако обоснованнее считать её родительным падежом единственного числа (dufche: dufches), поскольку и в латинском (а также немецком) оригинале соответствующие формы стоят в единственном числе; кроме того, Галлюс заменил это слово словом fsziwata, которое, несомненно, является родительным падежом единственного числа (эта поправка автором не отмечена и не обсуждается). Частицу neg в предложении Лк 22,68 (табл. 3, с. 41) следует считать не отрицательной частицей, а союзом; следующая за ней форма глагола утвердительная. В числе слов, управляющих дополнениями с функцией контентива, упоминаются также «именные сочетания с прилагательными, обозначающими психическое или физическое состояние: pilnas, gyvas» (с. 48). Вероятно, автор имеет здесь в виду именные сказуемые, которые образуются с упомянутыми прилагательными при помощи связки būti (ср. с. 62); их можно считать сочетаниями, но не именными, а глагольными. Творительный падеж при глаголе pasotinti в Лк 15,16 и сочетании sočiam būti в Лк 16,21 считается инструментальным творительным (с. 81). Однако здесь больше оснований видеть семантическую функцию контентива, тем более что в латинском источнике им соответствуют не аблятивы, а конструкции с предлогом de. Во второй главе, составляющей большую часть монографии, рассматриваются адвербиальные семантические функции. В этой главе обстоятельства просто отождествляются с семантическими функциями (ср. с. 84–85), однако далеко не все они занимают открываемые предикатами позиции аргументов. Согласно традиционной классификации обстоятельств выделяются семантические функции места, времени, образа действия, причины и цели. Семантическая функция места подразделяется на место внутри и место вне. Место между чем-либо считается подклассом места внутри на основании значения синтаксической конструкции или зависимого слова (с. 116). Место внутри, в свою очередь, делится на место в ограниченном пространстве, место на плоскости и место в окружении (с. 86). В основе лежит лексическая семантика: конкретные существительные, обозначающие место (dangus, tėviškė etc.), относятся к первой группе (с. 88), а абстрактные (tamsuma) и существительные, обозначающие лицо, — к третьей группе (с. 106); существительные, обозначающие плоскость (patalas) (по сути подкласс конкретных существительных), выделяются в третью группу (с. 104). Кроме того, к месту внутри относится функция внутреннего состояния. Здесь учитывается значение зависимого существительного, управляющего глагола или конструкции (с. 110–111). Функция действия в сознании выделяется на основании значения управляющего глагола (verba dicendi, sentiendo, cogitandi) и зависимого существительного (обычно личного местоимения) (с. 114). Место вне подразделяется на место на поверхности, внизу или сбоку. Как видно, эта довольно сложная классификация построена на разных критериях и не отличается большой последовательностью. Значение внутреннего состояния может отличаться от действия в сознании лишь значением управляющего глагола, поэтому пример Деян 19, 21 (с. 111) с verbo cogitandi nudumoio, вероятно, следует отнести к последней группе. Граница между конкретными и абстрактными существительными также неясна, поэтому пример Мф 4,16 (sėdėti šešėlyje) (с. 107) мало отличается от Лк 23,25 (apkal tas buvo turme) (с. 92). Вероятно, достаточно было бы выделить одну семантическую функцию места и исследовать влияние семантических противопоставлений «внутри»: «не внутри»; «конкретное»: «абстрактное», «одушевлённое»: «неодушевлённое», «человек»: «не человек» на синтаксическое выражение в переводе и оригиналах. Более серьёзный недостаток — неоднородность критериев классификации: на одном и том же уровне деления учитывается значение зависимого слова (место внутри и его подклассы, отчасти внутреннее состояние) и/или управляющего слова (отчасти внутреннее состояние, 162 | ARTŪRAS JUDŽENTIS (процесс в сознании) значением слова. В последнем случае рассматриваются уже не семантические функции актантов, а сами предикаты. Семантическая функция времени подразделяется на два подкласса — определённый промежуток времени и ограниченное время. Термины слишком близки, и сама автор предлагает для них более удачные синонимы (с. 185). На выражение функции времени влияют оппозиции «момент»: «период» (количество времени), «понятие времени»: «не понятие времени», которые можно было бы обобщённо рассмотреть в одном месте. В разделе об обстоятельствах времени автор в нескольких случаях выходит за пределы темы, выбранной для диссертации, и рассматривает выражение времени наречиями (с. 196, 197; таблицы 27 и 30). Такие случаи подтверждают, что материал для работы автор собирала, руководствуясь (в том числе) латинским, а не (только) литовским текстом (ср. с. 85). Это, конечно, не грех — текст становится только интереснее читать и удобнее использовать. Выводы монографии (с. 227–249) чрезмерно расширены. В них в несколько ином порядке, в зависимости от соотношения перевода с оригиналом, повторяется изложенное в основной части. Это скорее краткое изложение работы, а не выводы; не случайно именно эта часть работы составляет основу немецкого резюме (Zusammenfassung!) (добавлены несколько более кратко рассмотренные в работе вопросы). В выводах не следует повторять общие методологические положения (главы 1 и 2), поскольку это лишь предпосылки работы. Новое в этой главе монографии — предложенная автором типология отношений между переводом и его источниками (раздел 3). Отдельно рассматривается каждый тип отношений. Лишь при анализе этих типов и подтипов оцениваются обстоятельства и степень влияния латинского и немецкого оригиналов (с. 245). Ценность монографии заключается в тематическом собрании данных, их систематическом представлении (в книге целых 33 таблицы!), установлении синонимии падежных и предложных конструкций в переводе, последовательном сопоставлении перевода с оригиналами и выявлении их влияния на синтаксис перевода. 6. Исследование Дайвы Аткочайты «Просодия и вокализм южножямайтского рассейняйского говора» (Вильнюс: Издательство Института литовского языка, 2002, 224 с.) — вторая книга серии «Opera Linguistica Lithuanica», подготовленная на основе докторской диссертации, защищённой автором в 2000 году. Книга — хороший пример работ школы научного руководителя диссертации Алекса Гирдениса. С другими работами этой школы её объединяют тематика, общие теоретические установки, терминология, методика исследования, многочисленные ссылки на труды учителя и других представителей школы. Довольно характерен и список литературы (с. 191–197), в котором почти нет теоретических трудов зарубежных лингвистов соответствующей области. Материал автор собрала самостоятельно и тщательно исследовала экспериментальными методами. Результаты исследования обобщены в 44 таблицах и 56 рисунках; сформулировано 12 итоговых выводов. Самостоятельность работы отражает и структура книги, которая существенно отличается от структуры других работ той же школы на сходную тематику (ср. Bacevičiūtė 2001, Leskauskaitė 2001, Mažiulienė 1996, Murinienė 2000). В конце книги (с. 205–217) помещены ценные тексты южножямайтского рассейняйского говора. Найти нужные языковые факты поможет указатель топонимов, составленный Виолетой Мейлюнайте (с. 219–220). Книга Аткочайты уже получила обстоятельную рецензию Витаутаса Виткаускаса (Vitkauskas 2003), поэтому в данном обзоре она подробно не рассматривается. 7. Гедрюса Субачюса В третьей книге серии «Bibliotheca Archivii Lithuanici», учреждённой журналом «Archivum Lithuanicum» и подготовленной Грамматика литовского языка X.D.K.P.S.: начало XIX века (Вильнюс: Институт издательства науки и энциклопедий, 2002, 368) публикуется рукописная грамматика литовского языка на польском языке Prawidła lęzyka Litewskiego Czyli Grammatyka Litewska. NAUJŲ DARBŲ APŽVALGA 163 Книга состоит из предисловия, двух аналитических статей, краткого изложения принципов подготовки текстов грамматики, факсимильного и транслитерированного текстов самой грамматики, перевода грамматики, оглавления грамматики, составленного редактором по заголовкам рукописи, указателя литовских слов и предметного указателя. Subačiaus straipsnis „X.D.K.P.S. gramatika (apie 1820–1830)“ (p. 10–49) remiasi, kaip pats autorius nurodo, jo monografijos „Žemaičių bendrinės kalbos idėjos. XIX amžiaus pradžia“ septintuoju skyriumi (Subačius 1998, 313–331). Šioje knygoje jis paredaguotas ir papildytas nauja medžiaga apie rankraštį ir jo istoriją. Pastaroji straipsnyje aprašyta ypač išsamiai (skyrius sudaro ketvirtadalį straipsnio). Gyvas pasakojimas skaitytoją intriguoja, kartais net įgauna detektyvo bruožų. Palyginti su monografija, gerokai papildytas skyrius apie gramatikos autoriaus problemą. Jis baigiamas svarbia išvada, kad skelbiamosios gramatika esanti „seniausioji, arba pirmoji, išlikusi žemaitiška lietuvių kalbos gramatika“ (p. 2). Specialiai šiai publikacijai parašytas skyrius apie gramatikos sandarą. Tačiau jis per daug trumpas ir bendras. Nuo pačios gramatikos nagrinėjimo greit nuslystama prie to meto kultūros konteksto (svarstomos galimos įtakos). Skyriuje „Kalbos ypatybės. Tarmės pasirinkimo intencijos“ daromos išvados, kad gramatikoje „ryškios tendencijos rašyti žemaitiškai“ (p. 32) ir „autorius orientavosi į žemaičius“ (ten pat). Tolesniems gramatikos kalbos studijoms svarbus skyrius apie jos aprašymo įvairovę. Silpniausi atrodo baigiamieji straipsnio skyriai, kuriuose autoriaus nagrinėjamos vadinamosios „mąstymo apie bendrinę kalbą kategorijos“ (Subačius 1998: 27t): gramatikos paskirtis ir jos autoriaus bendrinės kalbos samprata, rašomosios ir šnekamosios bendrinės kalbos skyrimas, taisyklių ir vartosenos santykis gramatikoje. Šių temų imtis autorių greičiausiai paskatino Petro Joniko studija (plg. Jonikas 1972: 25t). Šioje straipsnio dalyje daug spėlionių, neapibrėžtų, net neįrodomų teiginių, pavyzdžiui: „Tikriausiai autoriaus sąmonėje garsinis požymis turėjo metonimišką reikšmę – kaip dalis vietoj visumos atstovavo visiems sinkretiškai tesuvokiamiems požymiams“ (p. 40), „Tikėtiniausia, kad autorius turėjo būsimosios bk teritoriją įsivaizduoti sutampančią su Didžiosios Lietuvos lietuviškais etniniais plotais, neišskirti atskirai vien Žemaičių“ (p. 38). В статье мне не хватило сведений о формате рукописи: без них нельзя установить, соответствуют ли размеры фотокопий оригиналу (при объяснении принципов подготовки текстов грамматики (с. 88) об этом ничего не говорится). Неточно утверждать, что «согласно авторским парадигмам шестой падеж — местный» (с. 37). Например, в парадигме существительного brolis шестой падеж — творительный (с. 111); в первой парадигме склонения прилагательных шестой падеж единственного числа также творительный, а не местный (с. 123), то есть автор грамматики путает место этих падежей в парадигме. В статье без достаточных оснований варьируется написание личных имён, ср. Sienkiewiczius (с. 15); Kamolowa, Rutkowskis (с. 17) и Malevskis, Čartoriskiui (с. 15); Sobolevskis (с. 16). При чтении иногда мешает авторский стиль (например, фонетический аспект мог бы вызвать желание спросить, с. 39) или порядок изложения мыслей (например, Можно сказать, что автор полагал, будто начинает некую новую традицию, зарождение, ядро — хотя ещё не претендовал на исчерпывающий характер или всеобщую обязательность, с. 37). Нет необходимости дважды приводить полные библиографические сведения обо всей цитируемой или упоминаемой литературе: и в сносках внизу страницы, и в списке литературы в конце статьи. Больше всего в статье мне не хватило последовательного, систематического описания материала литовского языка, содержащегося в грамматике (представлен лишь анализ отдельных фонетических особенностей), а также рассмотрения структуры грамматики и её теоретического аппарата (определений, терминов) и сопоставления с другими грамматиками того времени. Приятное впечатление производит интересная и полезная статья Халины Карась «Особенности польского языка в грамматике X.D.K.P.S.» (с. 50–87): исследования польского языка литовцев и его взаимодействия с литовским языком 164 | ARTŪRAS JUDŽENTIS в литовском языкознании и филологии используются редко, и создаётся впечатление, что они попросту неизвестны. В статье рассматриваются орфография и фонетика польского языка автора грамматики, его морфология, некоторые синтаксические особенности и слова, отличающиеся от современного польского языка. Похоже, автор поставила перед собой также задачу «охарактеризовать грамматическую терминологию, использованную в работе X.D.K.P.S.» (с. 50), однако, к сожалению, в статье я ничего не нашёл на эту тему. Исследовав польский язык грамматики, автор пришла к важному выводу, что «грамматика написана на жмудском варианте северных окраинных диалектов польского языка» (с. 84). Статья Субачюса переведена довольно хорошо, и бросились в глаза лишь отдельные мелочи. Например, вместо термина категория одушевлённых предметов («это пример расширения категории одушевлённых предметов <…>», с. 71) удачнее выглядит категория одушевлённости; вместо регионализм (с. 75 и далее) — регионализм. В переводе не соблюдаются единые принципы написания имён собственных, ср.: Franciszko Mickeviciaus (с. 60), Franciszko Mickiewicziaus (с. 62) и Franciczeko Zabockio (с. 61, сноска 30); Adomo Mickevičiaus (с. 82), Kraševskio (там же), но Słowackio (там же) и т. д. Сведения, приведённые в сносках статьи, не дублируются в списке литературы — это экономит и место, и время читателей. Напечатанные в книге фотокопии грамматики достаточно хорошего качества. Оригинал переписан тщательно и аккуратно: просмотрев несколько десятков страниц, я заметил лишь одну очевидную ошибку: Męskego (=Męskiego), с. 113. Грамматика Субачюса переведена на литовский язык весьма неплохо. Тем не менее в переводе ещё есть места, требующие исправления, например: особыми называются <…> и действительные причастия настоящего времени (=страдательные) причастия (с. 298, примечание 80); третье лицо глаголов литовского языка в единственном и множественном числе выражается одинаково. [Лица] (=[Число]) выражаются [=выражается] существительными, местоимениями или местоименными частицами (с. 299); однако любое литовское местоимение (=предлог), поставленное перед словом, удаляет конечное s или es (с. 314), ср. w litewskim zaś dodany poprzednio jakikolwiek Przyimek; usuwa końcowe s. lub es. (с. 217); а начинать ли это замечание со слова «отвернись»? С существительного или местоимения (=предлога), или наречия? (с. 317). Во многих случаях удачно подобраны соответствия польским терминам, например, разделитель (ср. В литовской письменности используются те же разделители, что и у поляков, с. 279) и указательные местоимения, с. 290 и далее (ср. ukazujące Zaimki, с. 139 и далее): последние лишь отчасти соответствуют нашим указательным местоимениям. Термин форма, очень часто употребляемый в грамматике, я бы предложил заменить термином парадигма, например, Pięć Form Regularnych na Imiona Litewkie Rzeczowne (с. 109) перевести как Пять регулярных литовских форм существительных (=парадигм) (с. 281); а термин Kon|trukcya (с. 231 и далее) — термином синтаксис, как и сделано в предметном указателе (с. 366). Составленное Субачюсом оглавление грамматики (с. 329–333) помогает понять её целостность, структуру и пропорции разделов и весьма полезно читателю. Хорошо, что составитель добавил к названиям разделов словоизменения примеры соответствующих слов. Подобным образом можно было бы кратко пояснить и содержание примечаний, которые автор грамматики только пронумеровал, например: примечание 4 [Основные формы глагола]. Составленный Субачюсом указатель слов (с. 334–362) значительно облегчает поиск нужного литовского слова или его формы. Принципы его составления в книге не объяснены, поэтому читателю, который, например, ищет возвратные глаголы или существительные с разными конечными элементами основы, приходится затратить больше времени. Формы слов в указателе приводятся в оригинальном написании, а заглавные формы транспонированы. Формы одного и того же существительного с разными основами приведены в указателе в отдельных статьях, под разными заглавными словами. Например, формы Akmenis nom. sg. 13, akmeny gen. sg. 13, akmeney nom. pl. (не sg.!) 13 и Akmeniui gen. pl. 13 перечислены в статье akmenis NAUJŲ DARBŲ APŽVALGA 165 (о транспонировании см. далее), а формы akmow nom. sg. 13, akmenis nom. pl. 13 — в статье akmuo (с. 336). Таким образом, приводимые формы создают впечатление уже не одного, а нескольких слов: кажется, что автор грамматики выделил два существительных akmuo и akmenis, имеющих одно и то же значение, но склоняющихся по-разному. Последовательно придерживаясь избранного принципа, следовало бы и форму Žmones nom. pl. 72, указанную в статье žmogus (с. 362), приводить в другой статье, чем форму Žmoneys nom. pl. 15, 16. Формы личных местоимений первого и второго лица единственного и множественного числа (aš ir mes, tu ir jis) приводятся в одной статье, словно это формы единственного и множественного числа одних и тех же местоимений (ср. с. 337 и 359). Такой способ представления личных местоимений прочно укоренился в литовской лексикографии (ср. Girdenis, Girdenienė 1997: 72t ir 336t). Тем не менее обосновать такое решение после работ В. Жулиса и А. Росина (см. Žulys 1969: 174–175, Rosinas 1995: 35t) было бы трудно. Сомнения вызывает также транспонирование некоторых заголовочных форм указателя. Непоследовательно транспонируются заголовочные формы именительного падежа единственного числа существительных с одинаковым графическим окончанием -is: в одних случаях с кратким -is, в других — с долгим -ys, ср.: aulys Aulis nom. sg. 87, kadagys Kadagis nom. sg. 91, vėžys Wiežis nom. sg. 99; но brolis Bralis nom. sg. 39, Brolis nom. sg. 6, 10 и т. д. Транспонирование некоторых форм сомнительно, например: из Eyta nom. sg. 89, Eyra [=Eyta] nom. sg. 90 транспонировано eilė (=eila), с. 342 (ср. eilā, Vitkauskas 1976: 84); из формы глагола Ketu praes. 1 sg. 91 транспонирована форма с суффиксом ketinti (=ketėti), с. 347 (ср. ketėti, kėta, -ėjo, LKŽ 5: 649); из Kurtas nom. sg. m. 91 — kurčias, -a (=kurtas, -a), с. 347 (ср. kurtas, -à, Vitkauskas 1976: 162; 2 kurtùs, -à, LKŽ 6: 973); из Mądrus nom. sg. m. 93, Mądresnis nom. sg. m. comp. 77 — mandras, -a (=mandrus, -i), с. 348 (ср. mandrùs, -ì, Vitkauskas 1976: 187) и т. п. Встречаются ошибки и в ссылках на формы указателя, например: akis в статье 14 akis (с. 336) — это не acc. pl., а nom. pl.; Akmeney в статье 13 akmenis (с. 336) — это не nom. sg., а nom. pl.; слово arba (с. 336) — не предлог (praep.), а союз (conj.) и т. п. В конце книги помещен предметный указатель к грамматике (с. 363–366). Как и содержание грамматики, он составлен по заголовкам рукописи. Вряд ли читатель будет искать в указателе такие темы, как национальные прилагательные, особые прилагательные, соединительное наклонение и т. п. Вероятно, полезнее был бы указатель, составленный на основе современных соответствий описания грамматической структуры. Большая и сложная работа, проделанная Субачюсом, во многих отношениях заслуживает положительной оценки. Особенно следует похвалить переписывание рукописи, ее представление и обзор ее истории, а также подготовку статьи Караса. Теперь эта рукописная грамматика литовского языка легко доступна ученым, что позволяет надеяться на специальные исследования. 8. Собрание статей Зигмаса Зинкявичюса Rinktinių straipsnių в первых томах (I: Lietuvių kalbos kilmė ir ryšiai su kaimynų kalbomis. Istorinė gramatika. Tarmių kilmė. Dialektologija. Rašomosios kalbos kilmė, Vilnius: Lietuvių Katalikų Mokslo Akademija, 2002, 646 p.; II: Valstybė ir kalba. Senųjų raštų kalba. XVIII–XIX a. rašomoji kalba. XX amžius. Rytų Lietuva, Vilnius: Lietuvių Katalikų Mokslo Akademija, 2002, 624 p.) вновь публикуются научные статьи, напечатанные в различных изданиях за четыре десятилетия, а также публикации на актуальные для общества темы. Например, наряду со статьей «О происхождении литовского письменного языка», опубликованной в Baltistica (I: 516–525), помещена популярная статья на ту же тему из журнала Mokslas ir gyvenimas — «Как возник литовский язык письменности» (I: 499–502), а также подготовленная на основе обеих французская статья «Quelques remarques sur les sources de la langue des écrits lituaniens au 166 | ARTŪRAS JUDŽENTIS XVIe et au XVIIe siècles» (I, с. 503–508). Разумеется, в таком сборнике невозможно избежать повторов, да автор и не ставил перед собой такой цели (ср. I, с. 7), однако следует признать, что критерии отбора публикаций не были ни строгими, ни четко сформулированными. Неясны сама идея труда, его назначение и адресат. Эмблема Литовской католической академии наук, редакционный совет и редакционная комиссия, формат, сдержанный дизайн ориентируют издание на научную, академическую аудиторию (такие статьи составляют большую часть первых томов). Популярные публикации, предназначенные для широкой аудитории, могли бы составить отдельное издание или хотя бы отдельный том этой книги. Вызывает сомнение и решение автора включить в сборник публичные заявления, которых он сам не писал, а «только дополнял или редактировал, в редких случаях — лишь подписывал» (II, с. 5). Это решение обосновывается трудностями выделения написанного автором текста в подобных публикациях и идейной близостью изложенных в них мыслей к взглядам автора. Тем не менее публичные заявления можно было отделить от научных статей (например, поместить в предполагаемый том бесед с представителями прессы). В предисловии к первому тому автор утверждает, что перепечатываемые «тексты в целом не редактируются, публикуются такими, какими были тогда напечатаны» (I, с. 8), «местами лишь несколько унифицируется лингвистическая терминология» (там же), «исправляются опечатки» (I, с. 9). Эти утверждения неточны: перепечатываемые тексты были тщательно просмотрены опытным редактором Аготой Стриубене. Например, при сравнении статьи «Язык литовских письменных памятников XVII в. восточной Литвы, его происхождение и исчезновение», перепечатанной в первом томе (I, с. 477–499), с ее первой публикацией в журнале Baltistica (Zinkevičius 1972) выявлено довольно много исправлений орфографии, пунктуации и употребления, не соответствующего современным языковым нормам. При обновлении орфографии последовательно изменялось слитное или раздельное написание частиц galbūt (I, с. 481, 484), слов šiaip jau (I, с. 486, 487, 488, 491x2, 492 и др.). Теперь названия молитв пишутся с прописной буквы, например, Viešpaties maldos (I, с. 489), Tikėjimo išpažinimo (там же). Переборщили, написав со строчной буквы до Октябрьской революции (I, с. 490, прим. 80): во-первых, это название революции, во-вторых, исправлен заголовок книги. Во многих случаях была исправлена пунктуация. Больше не выделяются запятыми antai (I, с. 487, 494), apskritai (I, с. 479), galbūt (I, с. 481, 484), greičiausiai (I, с. 486), taigi (I, с. 481, 488, прим. 68). Напротив, вводными считаются и выделяются запятыми с обеих сторон при перепечатке matyt (самые ранние рукописные тексты <...> написаны, по-видимому, еще до формирования письменного языка I, с. 481), be abejonės (автор текста, несомненно, происходит из t(v), d(v) > c(v), dz(v) области I, с. 484). Перестали обособлять или вовсе не обособляются распространенные причастные и деепричастные обороты: Этот словарь имел большое значение для нормализации восточного письменного языка (I, с. 478), Двигаясь на юг, изофона с чередованием nėrny исчезает в области sulenki (I, с. 486; см. также I, с. 490, 496). Есть и противоположные случаи, например в перепечатке обособлено уточняющее обстоятельство: По прошествии 72 лет, то есть в 1977 году, в Вильнюсе был издан второй восточный катехизис (I, с. 479). Сравнительные обороты перестали обособлять (I, с. 477, 485, 494), например: деятели Реформации не оценили литовский язык как средство достижения своих целей (I, с. 493). Убран дефис между числительными по одному-два I, с. 484. В некоторых случаях пунктуацию можно было бы упростить еще больше, например в предложении Можно полагать, что после учреждения Вильнюсского (1387 г.), а позднее и Жямайтского (1417 г.) епископств уже существовали переведенные на литовский язык молитвы (I, с. 491). Во многих случаях при перепечатке стремились улучшить стиль, например: Я. Якнавичюс, также происходивший из местности (<места), расположенной дальше от изоглоссы an || un I, с. 483; которые еще значительно варьируют в зависимости от ударения и интонации (<смотря по ударению и интонации) I, с. 484; Здесь, разумеется, нет смысла искать истоки интересующего нас письменного языка (<не приходится) I, с. 484; окрестности Вильнюса (< окрестностей) до перехода к слоговому типу ударения, вероятно (<скорее всего), относились к области II I, с. 486; где NAUJŲ DARBŲ APŽVALGA 167 Искать истоки письменного языка XVII в., как мы видели, нет смысла (<не приходится) I, p. 486; ополячивание (<процесс ополячивания) уже затронуло их I, p. 492; в общественной жизни государства (<государственной жизни) I, p. 493; иезуиты, оценив значение распространения религиозных (<религиозных) истин среди всех жителей страны (<широких слоев населения) на понятном языке I, p. 493; Авторы и переводчики книг принадлежали к привилегированным слоям жителей Вильнюса (< были представителями привилегированных слоев жителей Вильнюса) I, p. 493; язык катехизиса сравнительно единообразен (<един) I, p. 495; Степень его единства (<единообразия) определялась (<обусловливалась) условиями того времени I, p. 495; они свидетельствуют о сильном ополячивании (<степени ополячивания) тогдашних литовских священников, писавших эти тексты I, p. 497; встречаются и исправления в противоположном направлении: большинство (<большая часть) духовенства, особенно высшего, были поляками I, p. 492. Исправлялись словообразование и употребление некоторых форм. Упрощалось образование форм сравнительной степени прилагательных: более ранний > более ранний (I, p. 479, 497), более поздний>более поздний (I, p. 479, 483x2, 484 и др.); однако оставлены формы в более ранней (I, p. 490), в более ранних (I, p. 495), в более поздних (I, p. 495, примечание 101). Аналогично исправлялось образование наречий, например: Здесь везде они употребляются факультативно (<необязательно) (I, p. 486). Формы среднего рода превосходной степени прилагательных заменялись соответствующими наречиями: В городе Вильнюсе <...> тогда, вероятнее всего (<вероятнее всего), слишком сильно колебались между č, dž и c, dz I, p. 485; вероятнее всего (<вероятнее всего), она проходила по северо-западной части ближайших окрестностей Вильнюса I, p. 486. Формы мужского рода заменялись женскими, например: здесь очень распространены (<распространены) и соответствующие формы других частей речи с местоименным склонением, содержащие j I, p. 484–485. Исправлялось употребление падежей: нет <...> во многих небольших текстах (они могли случайно не попасть в них (<туда)) I, p. 487; писали на родных говорах, разбавленных особенностями других диалектов (<особенностями) I, p. 497; Отмечены следующие лексические исправления: то тут, то там мелькали (<проступали) отдельные элементы родного говора (I, p. 481x2; аналогичное исправление внесено и в I, p. 495); ни (<ни) одна из подговоров современного восточноаукштайтского диалекта I, p. 482; С другой стороны (<с другой стороны), похоже, совсем нет таких свидетельств, которые противоречили бы вильнюсскому происхождению рассматриваемого письменного языка, по крайней мере, до сих пор их не удалось обнаружить (<нащупать) I, p. 488; Любви к литовскому языку <...> в восточных литовских письменных памятниках не обнаруживаем (<не находим) I, p. 493–494; религиозные книги предназначались главным образом не непосредственно (<непосредственно) народу I, p. 494; В первых (<более ранних) письменных памятниках различных языковых колебаний <...> было гораздо больше, чем в более поздних (<позднейших) I, p. 494; они использовали (<употребляли) <...> книги религиозного содержания I, p. 496. Хотя исправления вносились тщательно, с точки зрения современных норм всё же остались сомнительные места, ср.: об этом будет сказано ниже I, p. 483; в отличие от упомянутых выше территорий I, p. 485; искать в этом крае истоки письменного языка XVII в., как мы видели, не приходится I, p. 487, примечание 67; Язык письменных памятников К. Сирвида <...> в сущности ничем не отличается от языка всей остальной восточнолитовской письменности XVII в. I, p. 488. Некоторые исправления редактора несколько меняют смысл текста, ср.: языковые различия (все они (<совершенно) незначительны) I, p. 481; В первых (<ранних) небольших текстах I, p. 483; в издании «Agenda parva» 1616 г. (<в публикации) I, p. 488, примечание 69 (аналогичное исправление внесено и в I, p. 497, примечание 112); Первые молитвы должны были произноситься (<переводиться) на восточноаукштайтский диалект (<диалект) I, p. 490; в нем увеличивалось число представителей других диалектов <...> (< число представителей <...> элементов) I, p. 490 (предложение осталось неясным); [рукописные тексты] сохранились записанными (<вплетенными) на чистой странице печатной книги I, p. 492; язык этой литературы <...> сравнительно гармоничен (<един) I, p. 494; Человек, записавший молитвы <...> возможно, происходил (<мог происходить) из местности к северо-востоку от Вильнюса I, p. 494. 168 | ARTŪRAS JUDŽENTIS Во многих случаях изменен порядок слов автора, например: автор, исследовавший с точки зрения диалектологии язык катехизиса 1605 г., установил I, p. 481, ср. автор, исследовавший язык катехизиса 1605 г. с точки зрения диалектологии, установил Zinkevičius 1972: 83; в церкви св. Иоанна и других церквах целых 10 лет проповедовал горожанам по-литовски I, p. 488, ср.: целых 10 лет проповедовал по-литовски горожанам в церкви св. Иоанна и других церквах Zinkevičius 1972: 90. Порядок слов остался неисправленным: здесь очень распространены (<распространены) <...> формы с j: baltój, baltiej > balčiej, baltuoj I, p. 485–486. Цитаты при подготовке статьи к переизданию не были проверены и исправлены. Например, цитируя статью К. Яблонскиса, уже в 1972 г. общий язык заменено на литературный язык (Zinkevičius 1972: 91; ср. I 490), для более широких слоев — на для более широких слоев (там же); при переиздании статьи цитата была дополнительно отредактирована: Этот диалект <...> не был, конечно, установлен; им (<он) сам собой стал центральный диалект (I, p. 490). Немного исправлена и английская аннотация статьи I 498–499: в заглавии rise «происхождение» заменено на origin; Great Dukedom of Lithuania везде заменено на Grand Duchy of Lithuania, исправлено несколько синтаксических конструкций и по нескольку случаев употребления предлогов и артиклей. При переиздании исправлены опечатки, например: последние (<пасукутин) (I, p. 485, примечание 59); Gwagnini (<Gwagnin) (I, p. 494, примечание 98), православных (<провославу) (I, p. 490). Остались и неисправленные места: Меркине (диалект Тургелиса (>Тургелю) I, p. 489; айшкай (>ясно) I, p. 494; эти тексты, особенно в XVIII веке, пестрели полонизмами I, p. 497. Как часто бывает, при переиздании возникли новые ошибки. Например, в примечании 52 кабеля не было и быть не должно (I, p. 484); заглавие труда Я. Отрембского в примечании 34 (I, p. 480) написано со строчной буквы; в заглавии перевода катехизиса Р. Беллармина в примечании 18 (I, p. 479) появился лишний кабель (после слова Anno). В предисловии автор решил не унифицировать написание иностранных фамилий и зарубежных имен, поскольку оно «в Литве постоянно менялось, не отличалось последовательностью» (I, p. 8). И всё же унифицировать написание имен при повторной публикации статей, вышедших в разное время, было бы не так уж сложно, а издание стало бы более цельным и им было бы удобнее пользоваться. В издании не унифицирован порядок оформления выходных данных публикаций, указанных в сносках и списках литературы. В ссылках остались и ошибки. Так, на с. 489, в сноске 76, указано K. Jablonskis, Senoji lietuviška knyga, Kaunas, 1947, 104–105. На самом деле К. Яблонскис не является автором указанной книги, даже ее редактором (ответственным редактором был В. Миколайтис): в этом сборнике опубликована его статья «Жизнь и окружение Мажвидаса», которую и следовало указать в сноске. Та же ошибка повторяется в сносках 90 и 93 статьи. Ошибки остались и в названиях старых литовских письменных памятников. Например, в заглавии «Пунку сакымай» К. Сирвида Punktų sakymų (с. 478, сноска 8): kazan (>kazan), Jezykiem (>Językiem), после слова Litewſkiem пропущено слово Przez, W Wilne (>W Wilnie); вызывает сомнение написание и отсутствие нескольких диакритических знаков. В сносках странно выглядят пометы печататься возле давно вышедших из печати и даже повторно опубликованных в том же томе статей самого автора (ср. I, p. 479, 482, 490, 494, 496...). Оставлена и ссылка на будущую монографию автора Литовский язык Вильнюса в XVII веке (I, p. 494, примечание 97), которая, насколько мне известно, до сих пор не опубликована... (вероятно, имелась в виду книга Литовская антропонимика. Имена литовцев Вильнюса в начале XVII века, Вильнюс: Mokslas, 1977). Не хватает также авторских примечаний и указаний на связь между статьями, выходившими в разное время. Например, в сносках 58 и 100 статьи «Восточнолитовский язык письменных памятников XVII века, его происхождение и исчезновение», опубликованной в первом томе, уточняются сведения о ранее вышедшей и перепечатанной во втором томе NAUJŲ DARBŲ APŽVALGA 169 положения статьи «О диалекте катехизиса около 1605 г.» (I, с. 485, 495), однако в соответствующем месте этой статьи те же положения не уточнены, нет даже ссылок на более позднюю статью, напечатанную в первом томе сборника (ср. II, с. 48, 115). Такие и другие случаи вызывают сомнения в порядке расположения статей сборника. Статьи, опубликованные в последней главе первого тома «Происхождение письменного языка», тесно связаны со статьями, перепечатываемыми в главе второго тома «Язык старых письменных памятников», поэтому было бы удобнее поместить их в один и тот же том. Сборник статей Зинкявичюса — полезная книга для каждого лингвиста (и балтиста). Замечания о подготовке издания, изложенные в этом обзоре, нисколько не умаляют ценности самих статей. Завершая обзор, следует хотя бы кратко упомянуть не рассмотренные в нем труды по языкознанию, вышедшие в 2002 году. Это словари: прежде всего заключительный, двадцатый том Lietuvių kalbos žodyno (буква Ž, главный редактор Vytautas Vitkauskas, Vilnius: Lietuvių kalbos instituto leidykla, XXII, 1158 с.), второе, исправленное издание Sinonimų žodyno Antanas Lyberis (редактор Jonas Paulauskas, Vilnius: Lietuvių kalbos instituto leidykla, XIV, 586 с.) и электронный вариант четвертого издания Dabartinės lietuvių kalbos žodyno (главный редактор Stasys Keinys, Vilnius: Lietuvių kalbos institutas). О крупных юбилейных датах языкознания напоминает сборник юбилейных статей, составленный Zita Šimėnaitė и Jolanta Zabarskaitė, Dvidešimt Lietuvių kalbos žodyno tomų (Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, 48 с.), а также каталог международной выставки, составленный Ona Aleknavičienė и Jolanta Zabarskaitė, Biblijos vertėjas Jonas Bretkūnas (Vilnius: Lietuvos dailės muziejus, 159 с.). Красивую книгу о лексикографе Bronė Vosylaitė составили Kazys Morkūnas и Klementina Vosilytė (Bronė Vosylytė: kelias į didįjį Žodyną, Vilnius: Lietuvių kalbos instituto leidykla, 198 с.). LITERATŪRA AMBRAZAS, V. 1986: Lietuvių kalbos sakinio sintaksinės ir semantinės struktūros vienetai. Lietuvių kalbotyros klausimai 25, 4–44. BACEVIČIŪTĖ, R. 2001: Šalių šnektos fonologinė sistema: prozodija ir vokalizmas. Daktaro disertacija, rankraštis, Vilnius: Vilniaus pedagoginis universitetas. BALČIKONIS, J. 1955/1978: Surastas kalbos mokslo dokumentas. Rinktiniai raštai I, sudarė Aldonas Pukis, Vilnius, 246–249. BUSSMANN, H., Hrsg. 2002: Lexikon der Sprachwissenschaft, Dritte, aktualisierte und erweiterte Auflage, Stuttgart: Alfred Kröner Verlag. FRAENKEL, E. 1962: Litauisches etymologisches Wörterbuch I: A – привѣкиuoti, Heidelberg: Carl Winter, Universitätsverlag. GAIVENIS, K. 1979: Bendrieji lietuvių terminijos kūrimo ir norminimo principai. Lietuvos TSR MA darbai A 3 (68), 77–86. GAIVENIS, K. 1983: S. Šalkauskio terminologijos teorija. Lietuvių kalbotyros klausimai 22: Lietuvių kalbos specialioji leksika, 128–136. GAIVENIS, K. 1985: Lietuvių kalbos profesionalizmai. Lietuvos TSR MA darbai A 4 (93), 74–80. GAIVENIS, K. 1994: Tarptautinių terminologijos principų taikymas mūsų terminijai. Lietuvių kalbotyros klausimai 31, 11–17. GAIVENIS, K. 1996a: Apie du terminų norminimo principus. Lituanistica 1 (25), 75–79. GAIVENIS, K. 1996b: Kalbiniai ir loginiai terminų reikalavimai. Terminologija 3, 26–38. GAIVENIS, K. 1997: Terminologizacija ir determinologizacija. Terminologija 4, 4–7. GAIVENIS, K. 2000: Terminų pragmatika. Terminologija 7, 5–8. GAIVENIS, K., KEINYS, S. 1990: Kalbotyros terminų žodynas, Kaunas: Šviesa. 170 | ARTŪRAS JUDŽENTIS GIRDENIS, A., GIRDENIENĖ, D. 1997: 1795 metų „Ziwato“ indeksas, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. JASANOFF, J. H. 1994: Aspects of the Internal History of the PIE Verbal System. Früh-, Mittel-, Spätindogermanisch, Akten der IX. Fachtagung der Indogermanischen Gesellschaft 1992 in Zürich, hrsg. von G. E. Dunkel, G. Meyer, S. Scarlata, Chr. Seidl, Wiesbaden, 149–168. JONIKAS, P. 1972: Lietuvių bendrinės rašomosios kalbos kūrimasis antrojoje XIX a. pusėje, Čikaga: Pedagoginis lituanistikos institutas. KARALIŪNAS, S. 1987: Baltų kalbų struktūrų bendrybės ir jų kilmė, Vilnius: Mokslas. KAUKIENĖ, A. 1994: Lietuvių kalbos veiksmažodžio istorija I, Klaipėda: Klaipėdos universitetas. KEINYS, S. 1980: Terminologijos abėcėlė, Vilnius: Mokslas. KEINYS, S., red., 1993: Dabartinės lietuvių kalbos žodynas, trečias pataisytas ir papildytas leidimas, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. KEINYS, S., red., 2000: Dabartinės lietuvių kalbos žodynas, ketvirtas leidimas, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. KEINYS, S., red., 2002: Dabartinės lietuvių kalbos žodynas, elektroninis ketvirto leidimo variantas, Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. KOCH, CH. 1990: Das morphologische System des altkirchenslavischen Verbums I–II, München. LAURÉN, C., PICHT, H., Hrsg. 1993: Ausgewählte Texte zur Terminologie, Wien: TermNet. LAURÉN, C., MYKING, J., PICHT, H. 1998: Terminologie unter der Lupe. Vom Grenzgebiet zum Wissenschaftszweig, Wien: TermNet. LESKAUSKAITĖ, A. 2001: Pietvakarių pietų aukštaičių vokalizmas ir prozodija: fonologinis ir eksperimentinis tyrimas. Daktaro disertacija, rankraštis, Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, Vytauto Didžiojo universitetas. MAŽIULIENĖ, I. I. 1996: Centrinės šiaurės žemaičių tarmės prozodija. Instrumentinis ir sociolingvistinis tyrimas. Kalbotyra 45 (1), 30–115. MORKŪNAS, K., par. 1999: Lietuvių kalbos enciklopedija, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. MURINIENĖ. L. 2000: Akmenės šnektos fonologinė sistema: vokalizmas ir prozodija. Daktaro disertacija, rankraštis, Vilnius: Vilniaus universitetas. PAKERYS, A. 1994: Akcentologija 1: Daiktavardis ir būdvardis, Kaunas: Šviesa. ROSINAS, A. 1996: Lietuvių bendrinės kalbos įvardžiai: funkcija ir semantika, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. SLIŽIENĖ, N., VALECKIENĖ, A. 1992: Lietuvių kalbos skyryba ir rašyba, Vilnius: Mokslas. SUBAČIUS, G. 1998: Žemaičių bendrinės kalbos idėjos. XIX amžiaus pradžia, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. ŠVAMBARITĖ, J. 2003: [Rec.:] Jolanta Gelumbecaitė, Linksnių ir prielinksnių konstrukcijų sintaksė Jono Bretkūno Biblijos Evangelijoje pagal Luką. Opera linguistica Lithuanica 1. Vilnius: Lietuvių kalbos instituto leidykla, 2002, 296 p. – Archivum Lithuanicum 5, 2003, 311–314. VITKAUSKAS, V. 1976: Šiaurės rytų dünininkų šnektų žodynas, Vilnius: Mokslas. VITKAUSKAS, V. 2003: [Rec.:] Daiva Atkočaitytė. Pietų žemaičių raseiniškių prozodija ir vokalizmas. Vilnius: Lietuvių kalbos instituto leidykla, 2002, 222 p. – Acta linguistica Lithuanica 48, 185–187. WÜSTER, E. 1974/2001: Die Allgemeine Terminologielehre – Ein Grenzgebiet zwischen Sprachwissenschaft, Logik, Ontologie, Informatik und den Sachwissenschaften. Terminologie und Wissensordnung. Ausgewählte Schriften aus dem Gesamtwerk von Eugen Wüster, hrsg. von H. Picht, K.-D. Schmitz, Wien: TermNet, 131–174. ZINKEVIČIUS, Z. 1966: Lietuvių dialektologija, Vilnius: Mintis. ZINKEVIČIUS, Z. 1972: Rytietiškoji XVII a. lietuvių raštų kalba, jos kilmė ir išnykimas. Baltistica 8 (1), 79–100. ŽULYS, V. 1969: Vadinamųjų nekaitomųjų įvardžių vieta lietuvių kalbos gramatinėje sandaroje. Baltistica 5 (2), 167–177. Artūras Judžentis