Ineta Savickienė. “The Acquisition of Lithuanian Noun Morphology”

RECENZIJOS 143 литовское также, превращённое студентами также, здесь, кажется, уже не нужно было распространять. В диалектах «студенческое» — и здесь «понауненное» — четвероногое. Авторы словаря многое существенно изменяют: например, все односложные слова с циркумфлексным ударением заменяют словами с акутовым ударением: tuõs, šiõs, kuriõs, jìe, tìe и т. д. по всему тексту, но откуда взялись įjėję, ijėję, ijėję, juõsios (а также jūosius) (см. с. 569). Создаётся впечатление, что стык слов представлен слишком обобщённо и единообразно. В бытовой речи такие стыки часты: гласные, дифтонги — ai и a, e — гласные, но -ai, -‘ai и -u, -o не сливаются: atėiv’ei ó-k’iec’ei Жвр, acārg’ei užriek Бажорайтис и др. Словарь занамыкского говора важен по многим параметрам — объёмом, прекрасными примерами разговорной речи. Над ним самоотверженно и искренне работало много людей. Словарная работа трудна, требует большой тщательности, зоркости и настойчивости. Постоянного коллектива составителей словаря не было, состав менялся, менялись руководители, поэтому встречаются колебания. В связи с этим в литературе не обсуждался и вопрос о гипернормализмах Антанаса Татаре, возникших из-за глагольных суффиксов -yti и -inti (исследованных проф. Зигмасом Зинкявичюсом⁵); по существу, этот вопрос не рассмотрен и во введении к словарю. Vytautas Vitkauskas Lietuvių kalbos institutas P. Vileišio g., 10308 Vilnius, Lietuva Получено 21.04.2004 INETA SAVICKIENĖ УСВОЕНИЕ МОРФОЛОГИИ ЛИТОВСКОГО ИМЕНИ СУЩЕСТВИТЕЛЬНОГО Wien: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 2003, 152 p., ISBN 3-7001-3138-0 (Veröffentlichungen der Kommission für Linguistik und Kommunikationsforschung, 28) Рецензируемая монография⁶ — первая попытка описать становление именных грамматических категорий в речи литовского ребёнка. Поэтому она заслуживает особого внимания и несколько более подробного обзора, поскольку всякое дальнейшее исследование усвоения имён существительных должно будет опираться на новаторскую работу Инеты Савицкене из Университета ВДУ в Каунасе. Сбор и обработку данных об усвоении литовского языка начала в 1992 году проф. Магдалена Смочиньская (Ягеллонский университет, Краков); на исчерпывающее описание усвоения морфологии одним литовским ребёнком⁷ ушло более десяти лет. Ещё одним учёным, чьи усилия в значительной степени способствовали этому исследованию, был проф. Вольфганг У. 5 Zinkevičius, Z., Lietuvių kalbos istorija IV, Vilnius, 1990, 202–203 (apie matindamas ‘matydamas’, suvalginsių ir kt.). 6 Монография основана на докторской диссертации: Ineta Savickienė, Lietuvių vaiko daiktavardžio morfologija, Kaunas, VDU, 1999. 7 Усвоение глаголов на основе того же корпуса данных рассмотрено автором этой рецензии (Paweł Wójcik, The Acquisition of Lithuanian Verb Morphology: A Case Study, Kraków: Universitas (Baltica Varsoviensia, 2). 144 | RECENZIJOS Дресслер, инициатор и spiritus movens международного «Межъязыкового проекта по преморфологии и протоморфологии в усвоении языка». В. У. Дресслер также был редактором рецензируемой монографии. Исследование состоит из семи глав (11–124), которым предшествуют краткое представление В. У. Дресслером проекта по преморфологии и протоморфологии и самой монографии (7–8), а также предисловие (9–10). В качестве дополнения включена статья, в которой сопоставляется усвоение именной морфологии в литовском и немецком языках (125–138). В первой, вводной главе (11–15) представлены эмпирические данные, являющиеся предметом исследования. В своем лонгитюдном исследовании Савицкене проанализировала расшифровки записей разговоров с литовской девочкой по имени Рута, сделанные и переведенные в электронный формат ее матерью. Проанализированный материал охватывает период от 1 года и 7 месяцев (1;7) до 2 лет и 6 месяцев (2;6). За это время было записано почти 35 часов разговоров. Высказывания Руты и ее родителей кодировались с помощью CHILDES — программы, широко используемой психолингвистами. Представив данные, автор отмечает, что исследование проводилось в рамках естественной морфологии, и кратко описывает начальные этапы усвоения морфологии: преморфологию, протоморфологию и модульную морфологию. Она также указывает, что одна из целей исследования — проверить, соответствует ли становление именных категорий у Руты результатам исследований усвоения других языков, согласно которым дети сначала усваивают диминутивы, затем число и, наконец, падеж. Во второй главе (16–36) рассматривается усвоение диминутивов. Савицкене делает несколько замечаний о значении диминутивов в целом, обсуждает появление диминутивных форм в речи Руты и их употребление девочкой и ее матерью, семантику диминутивных форм, использованных участниками разговора, а также прагматику диминутивов. Результаты расчетов, проведенных автором, показывают, что девочка начала употреблять диминутивы очень рано (уже в возрасте 1;7), причем их доля была высока по сравнению с общим количеством именных форм (чаще всего встречались формы, обозначающие животных, игрушки и части тела). Рута усвоила диминутивы раньше, чем флективные окончания, и в целом их употребление определялось прагматическими факторами (например, выражением нежности, смягчением неприятной ситуации и т. д.), тогда как значение малости выражалось при помощи прилагательного mažas («маленький», «небольшой»). Третья глава (37–48) посвящена категории числа. Прежде всего автор объясняет, как эта категория функционирует в современном литовском языке, и кратко излагает результаты исследований усвоения категории числа в других языках. Затем описывается становление этой категории в речи Руты. Здесь Савицкене отмечает весьма интересный факт: девочка очень рано (уже в возрасте 1;7) воспринимала различие между единственным и множественным числом, однако продолжала выражать множественность, взаимозаменяемо употребляя (нередко неправильно) числительное du «два» и наречие daug «много». Первые формы множественного числа появились в возрасте 1;8, а в 1;9 был зафиксирован всплеск их употребления и отмечены первые противопоставления форм единственного и множественного числа. В самой объемной главе, посвященной усвоению категории падежа (49–90), Савицкене анализирует появление и распределение отдельных падежей в речи Руты, а также комментирует семантические и синтаксические функции конструкций, в которых они употребляются. Первое противопоставление, отмеченное автором в возрасте 1;8, — винительный/родительный падеж RECENZIJOS | 145 единственного числа и именительный падеж единственного числа. Одновременно появились формы именительного падежа множественного числа и звательного падежа единственного числа. На протяжении всего изучаемого периода преобладали формы единственного числа, однако число форм множественного числа заметно возросло лишь после достижения двухлетнего возраста. Что касается значения падежей, девочка сначала усвоила основные значения и лишь позднее — периферийные, как и следовало ожидать. Чаще всего употреблялись именительный падеж в функции грамматического подлежащего, притяжательный родительный и винительный падеж для обозначения прямого дополнения. Последовательность усвоения падежей Рутой соответствует результатам исследований других языков. В этой главе Савицкене также обсуждает ошибки, которые девочка допускала при образовании существительных. Например, в первые месяцы изучаемого периода (1;7–1;11) Рута обычно заменяла окончания «преморфемой» -a (например, smėlia вместо smėlis «песок:NOM», bulia вместо bulvė «картофель:NOM», obuoliuka вместо obuoliuko «яблоко:DIM.GEN.SG»)⁸, а также долго употребляла окончания дательного падежа женского рода в именительном падеже единственного числа, например Pauliukui вместо Pauliukė (имя собственное). Девочка также ошибалась в употреблении падежей: например, до возраста 2;3 было зафиксировано несколько случаев, когда при отрицании не происходил переход от винительного падежа к родительному (ausytž nekauda вместо ausytės neskauda «ухо:DIM.ACC не болит»). В пятой главе (91–104) рассматривается усвоение типов склонения. Прежде всего автор отмечает, что в современных исследованиях литовской грамматики нет единой, общепринятой классификации типов склонения, и предлагает новую классификацию существительных, основанную на теории, разработанной Вольфгангом Дресслером. В результате были выделены два макрокласса — мужской (I) и женский (II); внутри первого макрокласса выделены семь микроклассов, а внутри второго — четыре микрокласса и отдельная женская парадигма (sesuo «сестра»). Автор кратко объясняет понятия «микрокласс» и «макрокласс», «флективная продуктивность» и т. д., однако эти описания могли бы быть более подробными. Например, какие критерии использовались, чтобы определить, является ли микрокласс продуктивным или непродуктивным? К продуктивным классам относятся существительные мужского рода на -as (класс I.1) и -is, -ys (I.3), а также существительные женского рода на -a (II.1) и -ė (II.3). Автор отмечает, что в изученном корпусе существительные этих классов встречались чаще всего, и их склонение было усвоено первым. В шестой главе исследования (105–118) кратко рассматривается усвоение местоимений, особое внимание уделяется проблеме самообозначения и способам обращения к собеседнику. Исследования разных языков показали, что в ранних разговорах местоимения редко встречаются как в речи ребенка, так и в речи родителей. Вместо них употребляются имена собственные или термины родства. То же наблюдалось в высказываниях Руты и ее матери. 8 Подобное явление можно наблюдать и у глаголов: Рута обычно употребляла нейтральный гласный -a или повторный слог вместо возвратных аффиксов или приставок. Однако, на мой взгляд, для таких замен лучше использовать термин «заполнитель», поскольку трудно однозначно определить причины употребления подобных «пустых» слогов. Вполне возможно, что ребенок стремится сохранить просодическую форму слова или фразы, а не обозначить грамматическое значение. 146 | RECENZIJOS В заключении (119–124) Савиккене отмечает, что анализ данных Руты позволяет выделить три этапа морфологического развития: преморфологический этап (1;7), на котором девочка широко использовала звукоподражания, междометия и слова, значение или форму которых нельзя было однозначно определить; этап протоморфологии (1;8–2;3), на котором появились первые грамматические маркеры; и этап модульной морфологии (2;4–2;5), на котором категории начали продуктивно использоваться. Кратко подведя итоги, автор отмечает, что процесс усвоения существительных Рутой соответствует результатам исследований усвоения других языков. Сходные выводы были сделаны на основе сравнения усвоения существительных Рутой и мальчиком Яном, говорившим на австрийском варианте немецкого языка и описанным в статье-приложении к монографии (см. сноску 3). Кроме того, сопоставленные данные подтвердили тезис о том, что дети, усваивающие языки с более сложной морфологией, раньше обнаруживают и начинают использовать морфологические различия, чем дети, усваивающие языки с менее развитой морфологией. К интерпретации автором фактов или форм можно высказать немного критических замечаний. Несколько неожиданным представляется морфемное членение на с. 24, где форма trup-uć-iuk-ą «маленький» приводится как пример диминутива с двойной суффиксацией. С синхронной точки зрения простая форма trupučiu ką — это trup-ut-i (хотя формально и семантически она напоминает диминутив), поэтому trupučiu ką нельзя приводить в качестве примера, соответствующего žmog-el-iuk-as «человек:DIM». Я также не согласилась бы с утверждением, что в раннем возрасте (особенно в 1;7) Рута опускала первый слог, произнося своё имя (говорила Tytė, Telė вместо Rūtytė, Rūtelė) из-за трудностей с произношением звука /r/ (с. 27). Наличие трудного звука в форме не означает, что весь слог обязательно должен опускаться: в возрасте 1;7 наряду с Tytė, Telė встречаются случаи, когда ребёнок использовал форму Ūtvė. В разделе 2.2.4 (с. 20) Савиккене утверждает, что высказывание Фергюсона о том, что речь, обращённая к младенцам, представляет собой упрощённый регистр, неприменимо к литовскому языку. В качестве аргумента она приводит тот факт, что в разговорах с детьми родители часто употребляют диминутивы, которые длиннее и труднее для усвоения, чем простые формы. На мой взгляд, этот вывод сформулирован слишком категорично. Частое употребление диминутивов — лишь один из «экспрессивных процессов» (также рассматриваемых Фергюсоном). Примеры упрощения и прояснения, говоря терминологией Фергюсона, чрезвычайно многочисленны в речи, обращённой к литовским детям: высказывания короче, формы, фразы или предложения часто повторяются, используется множество лексем детской речи и т. д. Как уже отмечалось, интерпретации форм и фактов, а также выводы Инеты Савиккене в целом верны. Однако следует высказать несколько замечаний относительно представления эмпирических данных, использованных автором, а также некоторых основанных на них подсчётов. Представляя эмпирические данные, Савиккене отмечает, что цитаты, звукоподражания и формы детской речи были исключены из исследования (с. 12). Такой подход оправдан, поскольку эти формы не свидетельствуют о том, что ребёнок активно освоил грамматическую категорию. Однако автор не исключает формы, непосредственно смоделированные по высказываниям взрослых. Полагаем, что следовало объяснить причины включения этих форм в исследуемый корпус. Имитированные формы могут повлиять на результаты подсчётов, а их неисключение может привести к некоторым ошибочным выводам. RECENZIJOS | 147 Следует, однако, отметить, что в основной части монографии автор не забывает об этом общем правиле и указывает, какие существительные не были полностью спонтанными. Во введении Савиккене не сообщает об общем количестве существительных, зафиксированных в ходе бесед и использованных в анализе. В основной части книги обнаруживаются расхождения в результатах подсчётов, и не вполне ясно, сколько именно форм было проанализировано. Согласно таблице, показывающей распределение падежей, общее число употреблений у ребёнка, по-видимому, составляет 9,851, а мать употребила существительные 12,869 раз (с. 60–61); между тем в таблице распределения существительных по типам склонения приведены числа 9,677 и 12,812 соответственно. Следует подчеркнуть, что расхождение незначительно и не влияет отрицательно на общие результаты, поскольку автор обычно представляет данные в виде процентов. Наконец, в разделе, посвящённом употреблению падежей Рутой и её матерью, можно заметить некоторые несоответствия. В таблице 4.2 (с. 54) звательный падеж правомерно исключён из анализа, и его формы не подсчитываются. Однако в таблицах 4.3 и 4.4, показывающих распределение падежей с учётом признака одушевлённости, формы звательного падежа в таблицах не представлены, но включены в подсчёты (сумма процентов по шести падежам не равна 100). Эта ошибка влияет на результаты подсчётов, поскольку звательный падеж очень редко употребляется с неодушевлёнными существительными. Кроме того, относительная частотность неодушевлённых существительных в звательном падеже различается в высказываниях девочки и её матери. Упомянутые выше замечания касаются незначительных ошибок, которые не умаляют ценности этой исчерпывающей и тщательно подготовленной монографии. Исследование проведено тщательно, а выводы сформулированы лишь после подробного обсуждения результатов исследований усвоения других родственных, а также типологически отличающихся языков. Наконец, следует отметить, что книга тщательно отредактирована, а приводимые формы и фрагменты бесед снабжены всей необходимой грамматической информацией. Структура книги логична, основные главы разделены на более мелкие пронумерованные разделы. Благодаря этому читателю легко ориентироваться в тексте. Нет сомнений, что монография Инеты Савиккене станет источником полезной информации не только для лингвистов и психолингвистов, но и для всех, кто интересуется усвоением родного и второго языка или психологией развития. Paweł Wójcik Uniwersytet Warszawski Katedra Językoznawstwa Ogólnego i Bałtystyki Krakowskie Przedmieście 26/28 PL-00-927 Warszawa Получено 2004 06 08