Le denominazioni del sangue in area baltica

Acta Linguistica Lithuanica LVI (2007), 1 – 21 Обозначения крови в балтийском ареале* Maria Teresa Ademollo Gagliano Università di Firenze В этой статье я рассматриваю расхождение между балтийскими языками в обозначении крови. Латышская форма asins восходит к древнему индоевропейскому обозначению, тогда как тип, представленный литовским kraũjas и древнепрусским crauyo, может восходить ко времени существования отдельных языков, но мог быть и унаследован, хотя в любом случае он позднее, чем asins. Поскольку последняя возможность представляется более правдоподобной, можно предположить, что на каком-то доисторическом этапе оба обозначения крови одновременно существовали — хотя и выполняли разные функции — во всей индоевропейской области или, по крайней мере, в ее части. В балтийском ареале эта пара сохранилась без изменений в эпоху общности. Впоследствии в каждом отдельном балтийском языке она подверглась упрощению, причем латышские результаты отличались от литовских и древнепрусских. Если эта реконструкция верна, то все три балтийские области демонстрируют инновационное развитие по сравнению с унаследованным состоянием. Проблема расхождения обозначений крови в балтийском ареале (лит. kraũjas, др.-прус. crauyo, но латыш. asins) до сих пор не рассматривалась исследователями подробно. Trautmann и Endzelin в своих общих трудах по прусскому языку ограничиваются упоминанием этой пары в рамках * Я едва закончила эту работу, когда скончался Ruggero Stefanini, оставив глубокую пустоту и среди друзей и коллег во Флоренции, и во всем мире лингвистических исследований. Мы все будем помнить его за исключительную эрудицию, проницательность интуиции, ясность преподавания, а также за готовность помочь каждому, кто обращался к нему за помощью и советом, — как делала и я сама много раз. Так случилось, что в этой работе я обсуждала одну из его гипотез, выдвинутую много лет назад относительно типа kraũjas, и просила его разъяснить ситуацию с ихтионимами. Поэтому, но прежде всего в память о выдающемся ученом и человеке большой щедрости, я хотела бы посвятить эти страницы его памяти. 1 MARIA TERESA ADEMOLO GAGLIANO группы лексических расхождений между литовским и прусским, с одной стороны, и латышским — с другой, в которых и литовский с прусским, и латышский сохраняют индоевропейский термин (Trautmann 1910: X; Endzelin 1943: 14; ср. позднее Fraenkel 1962: 290, s.v. kraũjas: «das ebenfalls uralte asins»).1 Совершенно иную оценку kraũjas дает Euler: в специальной работе он утверждает, что эта форма не древнее балтийской эпохи (1998b: 33 и след.).2 Наконец, в кратком обзоре индоевропейских архаизмов в латышском языке (Ademollo Gagliano 1995 [1998]: 347–357, в особенности 348 и след., 355) я отнесла kraũjas к древним формам, которая, однако, лишь в очень позднюю эпоху — в литовском и прусском, как и в других областях, — приобрела значение «кровь». Таким образом, оценки этого расхождения были далеко не однозначны, главным образом из-за недостаточно подробного изучения ситуации, которую необходимо рассмотреть внимательнее. Чтобы установить, какое решение наиболее вероятно, необходимо выяснить, к какой эпохе можно с достаточным основанием отнести тип kraũjas, а значит, прежде всего определить, просто ли этот тип отсутствует в латышском языке или действительно исчез. От решения этой проблемы, разумеется, зависит возможность или невозможность рассматривать наличие asins в латышском как проявление консервативного поведения. Поскольку, как мы увидим, оба рассматриваемых слова имеют индоевропейскую этимологию, проблема выходит за пределы балтийского ареала; прояснив, насколько это возможно, индоевропейскую ситуацию, мы получим более прочную основу для попытки решить и наш частный вопрос. Итак, начнем с рассмотрения соответствий двух терминов в различных языках. Тип asins (Mühlenbach-Endzelin 1923–25: 143 и след.; Karulis 1992, I: 78; Pokorny 1959: 343) засвидетельствован, помимо балтийских языков, преимущественно в восточных областях (индийский, тохарский, хеттский, возможно армянский, греческий, вероятно, след в латинском) и исключительно в словах со значением «кровь»: санскр. asṛk, asnaḥ; тох. A ysār, B yasar; хетт. ešḫar, ešḫanas; арм. ariwn (согласно 1 Si vedano anche Toporov (1984: 163); Smoczyński (1981 [1982]: 224); Sabalauskas (1990: 12), ecc. 2 Si veda anche Euler (1998a: nota 12 di p. 93), dove si parla addirittura di un neologismo. 2 Le denominazioni del sangue традиционное объяснение, которое, однако, сегодня подвергается серьезной критике)3; греч. ἔαρ, εἶαρ; вероятно, лат. *aser (assarātum [Paul. ex Fest. p. 15 L s.v. assyr] = «напиток, смешанный из вина и крови»), однако это слово также может иметь нелатинское происхождение. 4 Очевидно, это непрозрачная форма, следовательно, изолированная, а с учетом гетероклитического склонения — очень древнего морфологического типа. Кроме того, значение «кровь» постоянно и исключительно, а значит — по крайней мере, насколько можно судить по имеющимся данным, — исходно. Итак, нет сомнений, что тип asins в этой форме и с этим семантическим значением восходит к индоевропейской эпохе и, следовательно, в определенный период был распространен по всей области. Рассмотрим теперь соответствия типа krau̯jas, засвидетельствованного в значении «кровь» вне балтийской области — в регионах, где asins не встречается или представлен лишь следами (Fraenkel 1962: 290; Toporov 1984: 159–165; Mažiulis 1993: 262–266; Pokorny 1959: 621 и след.). Действительно, krau̯jas засвидетельствовано в западных областях (латинской, кельтской, балтийской, славянской), поскольку сопоставляется — при некоторых различиях в корневом вокализме и словообразовании — с др.-слав. krъvь, польск. kry, др.-рус. krovь (ср. лит. krūvinas = «кровавый»); с лат. cruor = «пролитая кровь, текущая из раны»; с др.-исл. crú = «пролитая кровь», кимр. crau, корн. crow. Если же расширить рассмотрение на слова, не обозначающие кровь, корень засвидетельствован в вед. akravi hasta- = «не имеющий окровавленных рук», kraviṣ- = «сырое мясо»; в санскр. krūra- = «раненый, кровавый, сырой, жестокий, суровый»; в авест. xrū- = «сырое, окровавленное мясо», xrūnya- = «сделанный из крови», xrūra- = «окровавленный, ужасный»; в греч. κρέας = «мясо»; в др.-исл. hrár (*hrēu̯az) = «сырой, свежий, сочный», др.-в.-нем. (h)rō = «сырой»; в лат. crūdus и т. д. В латышском, как уже говорилось, krau̯jas не встречается, однако, несомненно, связано с этим словом... 3 La Olsen (1999: 490 sg.) propone una soluzione completamente diversa, per cui ariwn potrebbe derivare dalla radice del tipo krau̯jas, e in particolare da una proto-forma *kreu̯hnt-, da cui anche il genitivo gr. κρέατος, che però non compare nella documentazione prima del 338 a.C. (Frisk 1970: 11; Chantraine 1970: 580). Un’altra possibilità, sempre proposta dalla Olsen, è che ariwn possa rappresentare una contaminazione fra questa forma e un derivato di *es-r. Dal momento che la situazione è così incerta, nel seguito del lavoro non prenderemo in considerazione la testimonianza dell’armeno. 4 Ernout-Meillet (1959: 52); Walde-Hofmann (1965, I: 72), che non è d’accordo con questa ipotesi. 3 MARIA TERESA ADEMOLLO GAGLIANO ...форма kreve = «свернувшаяся кровь, струп на ране, корка, образующаяся при заживлении» (Mühlenbach-Endzelin 1925–27: 274 и след.; Karulis 1992, I: 424 и след., s.v. krevele). Кроме того, по мнению некоторых ученых (в том числе, например, помимо Pokorny, Toporov), от того же корня в балтийской области и за ее пределами могли происходить также слова, относящиеся к весьма различным семантическим сферам; исходным для них было бы значение «свернувшийся, высохший, затвердевший, твердый» и т. п. Например, лит. krušà = «град», латыш. kruvesis = «замерзшая грязь» (Fraenkel 1962: 290 s.v. kraũjas и 302 и след. s.v. krùšti; Mühlenbach-Endzelin 1925–27: 291, которые, однако, по-видимому, не поддерживают эту связь); греч. κρύος = «мороз» и его производные; лат. crusta = «корка, кора» (по всем этим формам см. обзор Linke 1985: 334–337, чрезвычайно широкий, хотя отчасти спорный). 5 Первое наблюдение, которое следует сделать, исходя из свидетельств существования этого корня, заключается в том, что ситуация здесь весьма отличается от предыдущего случая. Действительно, kraũjas восходит к продуктивному корню, образующему многочисленное семейство слов с различными корневыми вокализмами и типами словообразования и с разными семантическими значениями. Итак, на данном этапе уже рассмотренные нами данные позволяют предположить, что тип kraũjas следует считать более поздним, чем тип asins. Теперь, однако, остается установить, насколько действительно поздним является тип kraũjas в значении «кровь», то есть предшествует ли он эпохе отдельных языков или нет, поскольку именно решение этой проблемы влияет на оценку расхождения между латышской областью и другими балтийскими областями. Чтобы получить новые данные, которые помогут нам лучше прояснить ситуацию, необходимо подробно рассмотреть названия крови 5 С этими формами может быть родственно и оскское krustatar (см. последнее по времени обсуждение у Untermann 2000: 404 и след., где рассматриваются различные возможности), семантическое значение которого, однако, весьма сомнительно. Что касается греческого, Frisk (1970: 28 и след.) принимает связь κρύος с латыш. kruvesis, лат. crusta, а также с κρέας и cruor, тогда как Chantraine (1970: 588 и след.) согласен со связью с crusta, но не с cruor. Что касается латинского, Ernout-Meillet (1959. 153) согласен с сопоставлением crusta и латыш. kreve, но не уверен в сопоставлении с cruor, тогда как Walde-Hofmann (1965, I: 294 и след., 295 и след.) безусловно поддерживает сопоставление crusta и cruor, а значит, и kreve. 4 Le denominazioni del sangue область за областью.6 Этому рассмотрению следует предпослать одно замечание: в языке может быть несколько названий крови. Здесь возможны два случая. Первый: помимо основного названия, соответствующего нашему sangue, могут встречаться другие, явно вторичные названия, например обусловленные стилистическими причинами. К вторичным относятся, например, названия, образованные от слова, обозначающего красный цвет, которые встречаются в индийской области (rudhira-, lohita- и т. д.: Mayrhofer 1976: 81, 67 и след.), в кельтской области (др.-ирл. flann = «красный», употребляется в поэзии в значении «кровь»: DIL 1950: 162), в германской области (др.-исл. roðra, имеющее, в частности, значение «жертвенная кровь»: De Vries 1962: 450; Cleasby–Vigfusson–Craigie 1986: 502 s.v. roðra); либо, опять же в германской области, названия, образованные от корней со значением «капать, течь», например англосакс. dréor, древнесакс. drōr, др.-исл. dreyri = «текущая кровь» (Holthausen 1934: 77; De Vries 1962: 83), которые следует сопоставить с др.-в.-нем. trōr = «капляющая жидкость», гот. driusan = «падать» и т. д. Эти вторичные названия, которых в некоторых языках может не быть и о существовании которых мы в любом случае можем не знать, нас здесь не интересуют. Второй вариант состоит в том, что основных названий не одно, а два, причем каждое обладает особой семантической функцией; это, разумеется, не исключает a priori существования в той же области и других названий, вторичных, как в первом случае. Примером ситуации с двумя названиями служит латинский язык, где имеется пара sanguis/cruor: первое — немаркированное слово, которое может иметь и положительную коннотацию, а второе — маркированное, с явно отрицательной коннотацией (ср. ниже Mencacci 1986: 25–85, в частности 59–65, 81–85); в романских языках ему суждено исчезнуть. Такая ситуация с двумя названиями хорошо соответствует амбивалентности крови — хотя она вовсе не обязательно выражается двумя словами: в представлении первобытного человека кровь могла восприниматься и как положительное начало, жизненная сила, и как нечто отрицательное, отталкивающее и страшное, чего следует сторониться, поскольку оно может принести гибель и смерть.7 От двух названий можно перейти к одному, если различие в семантических значениях постепенно стирается, пока одно из них не становится излишним. 6 Buck (1949: 4.15). 7 Si veda Lévy-Bruhl (1973: 251–318 e 219–371). Un altro caso di doppia denominazione è quello del sumerico, per cui si veda Pettinato (1981: 37–46). 5 Maria Teresa Ademollo Gagliano Что касается нашего конкретного случая, как мы увидим, большинство возможных гипотез побуждает реконструировать существование на уровне, который может варьироваться от эпохи общего индоевропейского языка до эпохи отдельных языков, пары названий, из которых немаркированным, вероятно, был тип asins, а маркированным — тип krauǰas, учитывая его этимологию и, как следствие, отрицательную коннотацию этого слова, когда оно не является единственным названием крови, как, напротив, происходит в литовском, прусском и славянских языках. Начнём с рассмотрения индийской области, где, начиная с «Ригведы», названием крови является asṛk (Mayrhofer 1956: 66), то есть это тип asins. Тип krauǰas здесь не встречается, однако приведённые выше формы, такие как krūra- = «раненый, кровавый, сырой и т. д.», akravihasta- = «тот, у кого руки не в крови» и т. д., могут позволить нам реконструировать его наличие в эпоху, предшествовавшую началу письменной фиксации.8 Таким образом, возможны два варианта: либо в индийской области наряду с типом asins существовал также тип krauǰas, либо в индийской области имелись лишь предпосылки для его образования, которое, однако, так и не произошло. Переходя к иранской области, мы видим, что, по-видимому, здесь не засвидетельствованы ни тип asins, ни тип krauǰas, поскольку засвидетельствованный в Авесте термин vohuni, имеющий параллели среди других иранских названий крови (среднеперс. xōn, новоперс. xūn), не связан ни с одной из известных нам форм. Однако Шварц (1982: 193–196) выдвигает убедительными аргументами гипотезу, согласно которой тип asṛ-, который, по-видимому, полностью отсутствует, в действительности существовал и в этой области. Здесь его регулярным с фонетической точки зрения рефлексом была бы форма *ahr- или *ahra- (авест. *aŋra- и т. д.), которая совпала бы с *ahra- = «плохой, недоброжелательный» (авест. aŋra-). Чтобы избежать такого совпадения, название крови было бы заменено производным от *ǰahu-, обозначавшего благо (инд.-евр. *ǰesu-), посредством процесса, засвидетельствованного и в ряде других случаев. Таким образом, наличие vohuni было бы косвенным свидетельством древнего существования и в иранском языке слова, идентичного индийскому названию крови. С другой стороны, и для этой области нельзя исключить существование до начала письменной фиксации типа krauǰas, учитывая наличие в авестийском, как мы уже 8 Si veda Grassmann (1964: 359), che sulla base di akravihasta- ricostruisce appunto un *kravi- col valore di ‘sangue’. 6 Le denominazioni del sangue видели, таких форм, как xrūnya- = «сделанный из крови», xrūra- = «кровавый, ужасный» и т. д. Таким образом, иранские данные, как и индийские, оставляют применительно к типу krau̯jas два возможных варианта. Что касается тохарской области, единственное известное нам здесь название — ysār, то есть тип asins. То же самое относится к хеттской области, где употребляется eshar, поскольку форма mani-, которую прежде учёные считали переводимой как «светлая, артериальная кровь», в действительности, вероятнее всего, имеет иное значение. 9 В армянском языке также имеется лишь одно название — ariwn, этимология которого, как было показано выше, проблематична. В славянской области засвидетельствован только один тип: древнецерк.-слав. krъvъ, польск. kry, древнерус. krovь; тогда как в балтийской области, как мы знаем, засвидетельствованы и asins, и krau̯jas, и именно соотношение между этими двумя терминами мы пытаемся установить. Una situazione molto interessante è quella del greco (Tagliaferro 1981: 173–221, in particolare 186–192). Qui la denominazione di base è αἷμα, di etimologia sconosciuta (Chantraine 1968, 34), quindi difficilmente più antico dell’età greca. Accanto a questa denominazione fino dall’epoca omerica ne abbiamo altre, in parte derivate da radici ind europee, ma comunque di formazione recente ed evidentemente di livello letterario. Si tratta di βρότος (Chantraine 1968, 198), detto del sangue umano coagulato sulle ferite; di λύθρος, detto del sangue del guerriero, misto a polvere e sudore, che compare di solito nella formula omerica αἵματι καὶ λύθρῳ e in origine valeva ‘sporcizia’ (Chantraine 1975, 651 s.v. λύμα); 10 di φόνος, che vale propriamente ‘uccisione, strage’ (Chantraine 1970, 426 s.v. θείνω). 11 9 Si vedano, a favore della prima interpretazione, Friedrich (1952: 135) e Puhvel (1984: 305 sg. s.v. eshar), mentre Guterbock-Hoffner (1983: 163 e Tischler 1990: 119) sono a favore della seconda. A favore di quest’ultima, richiesto da me di un parere, si era espresso, per via epistolare, anche Ruggero Stefanini. 10 Cfr., per una situazione analoga, l’ingl. gore (OED 1989: 690; ODEE: 406; Holthausen 1934. 134; MED 1963: 252 sg.), che nelle fasi antica e media inglese, e anche oggi dialettalmente, ha il valore di ‘sporcizia, letame’, e altrimenti di ‘sangue coagulato dopo un versamento’, valore che è frequente in poesia (si veda anche l’espressione arcaica blood and gore, bloody gore). Si tratta evidentemente, anche in questo caso, di un valore di origine letteraria. 11 В Corpus Hippocraticum встречается практически только αἷμα, поскольку βρότος не засвидетельствовано, а λύθρος и φόνος появляются лишь по одному разу, в контекстах, касающихся отдельных лиц- 7 Maria Teresa Ademollo Gagliano Однако в этой области обнаруживается и след более древнего положения дел: как было показано выше, засвидетельствована форма ἔαρ, εἶαρ, сопоставимая с asins. В схолии к «Илиаде» Iliade 19.87 и у Гесихия она указывается как кипрская; начиная с Каллимаха, она встречается как архаизм у некоторых александрийских поэтов и, если принять чтение схолии, присутствовала также в гомеровском стихе в составе сложного слова εἰαροπῶτις = «пьющая кровь», эпитета Эринии. 12 Следует, однако, отметить, что, в отличие от других языков (санскрита, иранских языков), в греческом не засвидетельствованы производные от корня krau̯jas со значением «кровавый, обагрённый кровью». 13 In albanese la denominazione del sangue è gjak (Orel 1998, 129), che si confronta col lit. sakaī = ‘resina’, con l’a.sl.eccl. sokъ = ‘succo, brodo’, col gr. ὀπός = ‘resina’, col toc. A saku, B sekwe = ‘pus’ (Pokorny 1044; van Windekens 1976: 411), quindi si tratta di una forma che ha assunto in epoca tarda questo valore semantico. Una situazione di recenziorità si trova anche in germanico, dove la denominazione del sangue è il tipo got. blob, a.a.t. bluot (Feist 1939: 101; Kluge 1995: 121), presente solo in quest’area e derivato dalla radice del ‘germogliare’, ‘zampillare’, quindi una forma isolata, che avrà certamente sostituito un tipo più antico. L’area germanica dunque, come quella albanese, ha perduto senza nessuna traccia il tipo asins e non ha nessuna traccia del tipo krau̯jas. Что касается латинской области, то здесь, помимо *aser, которое, как говорилось, lari. È da notare che, secondo la Mariani (2001: 365), nell’Orestea fra αἷμα e φόνος esisterebbe lo stesso rapporto semantico che si individua in latino fra sanguis e cruor (cfr. più oltre), mentre secondo la Mencacci (1986, 69 sg.) sarebbe λύθρος la forma parallela a cruor. 12 В основных изданиях «Илиады» Iliade (Allen и Monro, 1902; West, 1998-2000) в обоих местах — и в 9.571, и в 19.87 — печатается чтение ἠεροφοι̂τις (Ἐρινύς). Однако Хейнсворт в комментарии к 19.87 (1993: 138) допускает, что исходный вариант формулы мог быть именно εἰαροπῶτις Ἐρινύς. О возобновлении элементов гомеровского текста в александрийской поэзии см. недавно опубликованную работу Rengakos (1993: 147 sg). 13 Il Fraenkel, rifacendosi al Leumann (1950: 49 sg.) e al Lommel (1931: 194 sg.), attribuisce all’aggettivo κρυόεις il valore di ‘blutig’, specificando che non si tratterebbe della stessa forma che vale ‘eiskalt’ e deriva da κρύος (cfr. sopra). In realtà, in tutta la documentazione non si trovano attestazioni che inducano ad una interpretazione di questo genere, né per κρυόεις né per κρυερός, che alcuni studiosi confrontano direttamente col sscr. krūra-. 8 Le denominazioni del sangue не вполне ясно, существуют два различных наименования, оба вполне самостоятельные (Mencacci 1986: 25–85). Действительно, с одной стороны, как уже говорилось, sanguis обозначает то, что течёт в человеческом организме в нормальных условиях, а также жизненную силу, поэтому это может быть немаркированный термин либо слово с ярко выраженной положительной коннотацией; с другой стороны, имеется маркированный термин cruor, обозначающий кровь, текущую из раны, кровь смерти в противоположность крови жизни. Sanguis — слово с неясной этимологией, вероятно, весьма позднее; оно, должно быть, заменило тип asins (Ernout-Meillet 1979: 593; Walde-Hofmann 1965, II: 474 sg.). 14Cruor, как мы видели выше, сопоставляется с литовским типом krau̇jas (Ernout-Meillet 1979: 152; Walde-Hofmann 1965, I: 294 sg.) и обречено исчезнуть в романских языках. Таким образом, в латинском языке общим, немаркированным термином служит позднее слово, тогда как маркированный термин, по крайней мере с точки зрения корня, унаследован. В этом случае мы имеем дело со структурированной оппозицией, которой до сих пор не обнаруживали ни в одной из рассматриваемых областей. Наконец, рассмотрим кельтскую область, в которой, по-видимому, также сосуществуют два термина: в древнеирландском находим пару fuil/crú, а в валлийском — пару gwaed/crau (последнее слово теперь вышло из употребления). Древнеирландское crú (Vendryes 1987: 248–249), по-видимому, означает «пролитая кровь» и, следовательно, кажется соответствующим латинскому cruor не только этимологически, но и функционально, тогда как fuil означает «кровь (вообще)» и, должно быть, заменило тип asins. Однако история fuil с точки зрения значения не линейна, поскольку это слово восходит к индоевропейскому корню, от которого происходят, например, кимрское gweli = «рана», древнеисландское valr = «труп на поле битвы», литовское vėlės, лит. vęli = «духи умерших», тохарское A wäl = «умирать», а также, с другими суффиксами, греческое οὐλή = «рана», латинское vulnus и т. д. (Pokorny 1959: 1144 sg.). По-видимому, первоначальное значение «кровь, вытекающая из раны, пролитая в битве» подверглось процессу генерализации. 15 14 Для sanguis была выдвинута, впрочем малоубедительная, гипотеза о происхождении от корня *es-r- в его слабой форме посредством суффикса с звонким лабиовелярным. Совсем недавно это предположение было вновь предложено у Balles (1999: 3–17). 15 Со временем, однако, два наименования fuil и crú в конечном счёте совпали, по крайней мере частично, поскольку оба могут иметь значение 9 MARIA TERESA ADEMOLLO GAGLIANO Что касается валлийского, форма crau идентична древнеирландскому crú, а gwaed, возможно, происходит от того же корня, что и gwyth = «вена», древнеирландское féith = «волокно» (Pokorny 1959: 1122 s.v. *uei-, где, однако, форма gwaed не приводится), следовательно, это явно вторичное и, соответственно, позднее образование. Теперь, рассмотрев все данные, представленные материалами по различным языкам, что можно заключить относительно древности типа kraūjas? Это слово со значением «кровь» встречается в латинской, кельтской, балтийской и славянской областях, тогда как его наличие в индо-иранской области лишь гипотетично. Здесь возможны различные гипотезы — в зависимости от того, какую точку зрения принять по двум отдельным вопросам. Первый — предварительный и принципиальный — касается неполного формального тождества свидетельств рассматриваемого типа в разных языках; второй — гипотетичности индо-иранского свидетельства. Действительно, хотя это и не всегда выражается явно и полностью осознанно, различие в оценках в основном обусловлено именно отношением к этим двум вопросам. Возможны четыре гипотезы: первые две реконструируют тип kraūjas как независимое параллельное новообразование в языках, где он засвидетельствован; третья и четвёртая относят возникновение этого слова к эпохе, предшествовавшей существованию отдельных языков. Однако, как мы увидим, первая гипотеза рассматривает расхождение между латышским и литовско-прусским в ином свете, чем остальные три, которые в этом отношении в сущности эквивалентны. Начнём с рассмотрения первых двух гипотез, согласно которым kraūjas было бы независимым параллельным новообразованием в областях, где оно засвидетельствовано. Согласно первой гипотезе (1), в балтийской области это новообразование возникло не на общебалтийском этапе, а позднее, когда область, которая впоследствии стала латышской, уже обособилась от остальных, а между тем могли установиться новые контакты между литовским и прусским. 16В этом случае asins действительно было бы латышским архаизмом внутри «род, племя» см. CDIL (1974: 553 sg. s.v. crú); DIL (1957: 470 sg. s.v. fuil), где fuil переводится как «кровь; истечение крови; рана; кровное родство, род, племя», а crú — как «кровь, запёкшаяся кровь; насильственная смерть, тяжёлая рана; род, племя». В целом о названиях крови в кельтских языках см. Rapallo (1985: 36–56). 16 Ademollo Gagliano (1995: 352–356). È da notare però che in questo lavoro, come ho specificato sopra, avevo sostenuto che l’innovazione da parte del lituano e del prussiano fosse a carattere esclusivamente semantico. 10 Le denominazioni del sangue в балтийском ареале, поскольку латышский язык всегда имел бы одно-единственное обозначение крови — индоевропейское, тогда как тип kraūjas был бы литовским и прусским нововведением, параллельным тому, которое мы наблюдаем в славянском, латинском и кельтском языках. В литовском и прусском, как и в славянском ареале, это нововведение — возможно, пройдя через стадию сосуществования пары полноправных обозначений — вступило бы в конкуренцию с типом asins и в конечном счёте вытеснило бы его. В латинском и кельтском языках, напротив, сложилась бы пара, в которой тип kraūjas, вероятно, был маркированным элементом; слова, заменившие в какой-то момент asins (лат. sanguis, др.-ирл. fuil), относятся по меньшей мере как обозначения крови к периоду моноглоттии. Что касается остальных ареалов, помимо латышского, консервативными были бы те, которые сохраняют тип asins и не обнаруживают нововведения kraūjas, то есть индийский, тохарский, хеттский и греческий ареалы, хотя в последнем тип asins сохраняется лишь в виде следа. Недостаток этой гипотезы, как и следующей, на наш взгляд, заключается в её малой правдоподобности, поскольку довольно трудно предположить, что различные формы типа kraūjas, представленные в разных языках, связаны между собой только на уровне корня. Действительно, с точки зрения надёжности реконструкции мы оказываемся в том же положении, если предположить (2), что тип kraūjas, как и выше, является нововведением, возникшим не ранее эпохи отдельных языков, однако в балтийском ареале восходит к эпохе общего языка, а не к более позднему периоду. Таким образом, на уровне общебалтийского языка, как и в славянском, латинском и кельтском ареалах, сложилась бы пара типа asins/kraūjas. В латинском и кельтском положение было бы таким же, как в гипотезе (1), тогда как в отдельных балтийских ареалах, как и в славянском ещё в эпоху общего языка, рассматриваемая пара была бы устранена, причём сохранился бы только один из двух элементов. 17 В этом случае и латышский, и литовский с прусским претерпели бы изменения, но с противоположными результатами, по сравнению с унаследованной от эпохи общего балтийского языка ситуацией двойного обозначения. Следует отметить, что Эйлер, который как раз считает тип kraūjas общебалтийским, непоследовательно утверждает, что пара asins/kraūjas представляет собой случай 17 Следует отметить, что в рамках этой гипотезы и двух рассматриваемых далее литовско-прусский и славянский сохранили бы первоначально маркированный член пары, ведя себя иначе, чем, например, романский ареал по отношению к латинской паре sanguis/cruor. 11 MARIA TERESA ADEMOLLO GAGLIANO в которой консервативность латышского противопоставляется нововведению других балтийских языков, что позволяет провести параллель между этим случаем и случаем svi̇ēdri/ prākaitas, prakāisnan — обозначениями пота, где литовский и прусский действительно демонстрируют нововведение, тогда как латышский сохраняет балтийское, а прежде того индоевропейское, слово. Рассмотрим теперь третью и четвёртую гипотезы, согласно которым формы типа kraūjas позволяют реконструировать единую исходную форму, более древнюю, чем эпоха отдельных языков, в которых они встречаются, как предполагали Траутманн и Эндзелин. Здесь возможны два решения, поскольку возникает вопрос о гипотетическом наличии этого слова также в индоиранском. Действительно, если мы не готовы реконструировать и для индоиранского ареала наличие типа kraūjas со значением «кровь» до начала письменной фиксации, то должны предположить, что это нововведение затронуло лишь часть индоевропейского ареала. Если же мы считаем такую реконструкцию для индоиранского ареала вероятной, то должны предположить, что kraūjas было общим индоевропейским словом, хотя и более поздним, чем asins. В первом из этих двух случаев (3) можно было бы предположить северо-западный лексический элемент: 18 в этой части индоевропейского ареала тип kraūjas мог существовать наряду с типом asins по меньшей мере с некоторого момента, предшествовавшего эпохе отдельных языков. Таким образом, консервативным по отношению к индоевропейской ситуации, предшествовавшей этому нововведению, был бы восточный ареал, где тип asins встречается единолично (индийский, тохарский, хеттский; в греческом — лишь как след), тогда как в северо-западном ареале, где встречается 18 По существу, это гипотеза, которую давно выдвинул в работе Руджеро Стефанини (1958: 18–41, особенно 37–39), посвящённой главным образом хетт. ešhar. Здесь ясно утверждается, что хеттское слово — древнейшее индоевропейское обозначение крови, а различные типы лит. kraūjas, др.-ирл. fuil, гот. blop классифицируются как «северо-западные» решения, восходящие к среде охотников и воинов. Среди них нас интересует только kraūjas, поскольку это единственный тип, засвидетельствованный в балтийском ареале, и единственный, который с учётом его распространения мог быть древним. О северо-западной лексике в целом см. Meillet (1908: 17–23); Devoto (1962: 177 сл., 277–289); Oettinger (2003: 183–193) (а о характеристиках этого ареала с точки зрения не лексики, а фонологии и морфологии — Huld 1996: 109–125). Следует отметить, что в юго-восточном ареале засвидетельствован корень, обозначающий собственно процесс свёртывания крови, *mera-, представленный в санскр. mūrchati и, возможно, в греч. βροτός (Devoto 1962: 289; Chantraine 1968: 198; Mayrhofer 1963: 665). 12 Le denominazioni del sangue также или только тип kraūjas, было бы нововведением. Внутри этого северо-западного ареала балтийский язык на общей стадии был бы единственным, для которого пару asins/kraūjas можно реконструировать непосредственно, и поэтому особенно точно отражал бы новую ситуацию. В латинском и кельтском языках сохранилась бы структура из двух элементов, но один из членов пары был бы заменён (лат. sanguis, др.-ирл. fuil). В славянском произошёл бы переход от ситуации с парой обозначений к ситуации с единственным обозначением, как это происходит на уровне отдельных балтийских языков. К северо-западному ареалу должен относиться и германский, в котором, однако, представлено одно, очень позднее слово; следовательно, оба унаследованных элемента были бы утрачены. Таким образом, и в этом случае, как и в (2), латышский и литовско-прусский претерпели бы изменения по сравнению с ситуацией двойного обозначения в общебалтийском языке; единственное различие состоит в том, что эта ситуация двойного обозначения была бы унаследована от более древней эпохи. Если же мы готовы реконструировать и для индоиранского ареала наличие типа kraūjas со значением «кровь» до начала письменной фиксации (4), это означает, что слово было не исключительно северо-западным, а достаточно древним общим индоевропейским, при том что, как уже говорилось, оно всё равно должно относиться к более позднему периоду, чем тип asins. Иными словами, начиная с определённого периода во всём индоевропейском ареале существовало бы два обозначения крови; следовательно, рассматриваемую пару следует предполагать исходной для всех языков, в том числе и тех, которые не сохранили ни одного из её элементов. 19 При таких условиях положение различных ареалов внутри балтийской группы, очевидно, совпадало бы с реконструированным в гипотезе (3), тогда как реконструкция индоевропейской ситуации, а значит, и положение балтийского ареала в целом по отношению к другим ареалам изменились бы: именно этот ареал был бы наиболее консервативным не только внутри северо-западной группы, но и во всём индоевропейском пространстве. В остальном латинский и кельтский языки находились бы в той же ситуации, что и в гипотезе (3), то есть были бы консервативны с точки зрения 19 Si veda Linke (1995: 333–334, 343-364), secondo il quale il protoindoeuropeo riconosceva appunto due diversi tipi di sangue: quello interno all’organismo, a cui corrisponde il tipo asins, e quello esterno, a cui corrisponde il tipo kraūjas 13 MARIA TERESA ADEMOLLO GAGLIANO с точки зрения структуры, но заменили бы немаркированный член пары; напротив, все области, где имеется только одно наименование, были бы неконсервативны и с точки зрения структуры, с той разницей, что одни (индийская, тохарская, хеттская, греческая, латышская) сохранили бы тип asins, другие (славянская и литовско-прусская) — тип kraūjas, тогда как третьи утратили бы оба типа, как это произошло в германской, албанской и иранской областях. В итоге в целом северо-западная область сохранила бы тип kraūjas, чья северо-западная принадлежность, таким образом, была бы результатом, а не исходным пунктом; восточная область сохранила бы тип asins, а балтийская, где сохранились бы оба типа, занимала бы промежуточное положение. Гипотезы (2), (3), (4), как уже говорилось, по существу эквивалентны с точки зрения отношений между отдельными балтийскими областями, поскольку все они предполагают, что тип kraūjas возник либо ещё в период общего балтийского языка, либо раньше и образовал пару с типом asins — независимо от того, когда именно, от праиндоевропейского периода до эпохи отдельных языков, это произошло. Если мы склонны принять одну из этих гипотез, то должны спросить себя, можно ли установить причину различий в результате упрощения от двух наименований до одного в балтийской области. Иными словами, можно ли понять, почему литовский и прусский, с одной стороны, и латышский — с другой, сделали разный выбор, когда пара asins/kraūjas, уже после окончательного разделения латышского и литовского языков, свелась к одному слову? Обычно исследователи оставляли без внимания проблему исчезновения asins в литовском и прусском и пытались лишь обосновать исчезновение kraūjas в латышском, которое, вслед за предложением Endzelin (1979 (1929): 486), 20 объясняли необходимостью избежать омонимии с kraùjš = «крутой» (ср. также kràuja = «крутой берег»: M–E 1925–27: 262). На первый взгляд это объяснение может показаться приемлемым, но на самом деле оно спорно. Прежде всего рассмотрим, где засвидетельствовано слово kraūjs. В латышском оно связано со словом kràulis = «крутой берег, обрыв» и не имеет соответствий в других балтийских областях, кроме как на уровне корня (лит. kriaūšīs = «крутой берег, откос», др.-прус. krūt = «падать» и т. д.: Mühlenbach-Endzelin 1925–27: 262, 263; Fraenkel 1962: 296), поэтому 20 Cfr. Fraenkel (1962: 290); Karulis (1992, I: 78); Sabaliauskas (1990: 12); Euler (1998b: 34). 14 Le denominazioni del sangue по-видимому, оно не древнее латышского периода. Однако в литовской области есть несколько гидронимов, например Kraujinė, Kraujupis, формально сопоставимых с латышскими топонимами типа Kraūja, Krauju upe. Для обеих групп можно предположить связь с типом kràuìš21; в таком случае можно было бы реконструировать его наличие уже в балтийский период. Однако тогда фактор омонимии должен был сыграть свою роль ещё до латышского периода, а kraũjas = «кровь» не должно было бы существовать также и в литовском и прусском. Но даже оставляя эти соображения в стороне, по-настоящему весомый довод против этой гипотезы состоит в том, что в целом представляется крайне маловероятным, чтобы унаследованное наименование крови, восходящее к балтийскому или более раннему периоду, было устранено во избежание омонимии с прилагательным подобного семантического значения. Скорее можно было бы ожидать, что именно существительное помешало бы образованию прилагательного, а не наоборот. Следовательно, объяснение через омонимию сопряжено с трудностями как в частном, так и в общем плане. С другой стороны, имеющиеся у нас данные не дают оснований для более убедительных объяснений, поэтому приходится заключить, что документация не позволяет установить причину этого различия в выборе. Иными словами, хотя обособление латышской области начиная с определённого периода в целом и объясняет некоторые различия в лексическом выборе между латышским и литовско-прусским, в данном случае мы не можем понять конкретную причину устранения kraũjas в латышском, равно как и устранения asins в литовском и прусском. Подводя итог сказанному до сих пор, для объяснения этого расхождения между литовско-прусским и латышским мы предложили несколько возможных гипотез; только гипотеза (1) относит рассматриваемое нововведение в балтийской области к периоду после окончательного отделения латышского языка, тогда как гипотезы (2), (3), (4) относят его к более раннему периоду — между эпохой общего балтийского языка и праиндоевропейским периодом. Следовательно, гипотезы (2)–(4), как уже говорилось, эквивалентны в отношении внутреннего расхождения 21 L’Endzelin (1961: 125) aveva appunto proposto, sia pure solo come possibilità, sia la connessione dei toponimi lettoni con kràuìa = ‘riva scoscesa’, sia quella con le forme lituane. Il Vanagas invece (1981: 163), seguito dal Toporov (1984: 165 s.v. crauyo), connette preferibilmente gl’idronimi lituani proprio con kraũjas e non cita la toponomastica lettone. 15 MARIA TERESA ADEMOLLO GAGLIANO в балтийской области. С точки зрения вероятности, однако, гипотезы (1) и (2), согласно которым тип kraūjas возник в результате независимых параллельных нововведений в индоевропейских областях, где он засвидетельствован, имеют общую особенность: они менее вероятны, чем остальные, поскольку формальные различия между отдельными свидетельствами этого типа объективно не настолько велики, чтобы создавать реальное препятствие для реконструкции единой исходной формы. Следовательно, более вероятной представляется реконструкция ситуации, при которой тип kraūjas существовал ещё до эпохи отдельных индоевропейских языков, а значит, и до балтийского периода, как предполагают выдвинутые выше гипотезы (3) и (4). Однако следует сказать, что, если бы мы хотели отдать предпочтение одной из этих двух возможностей, у нас, откровенно говоря, не было бы решающих оснований для выбора. В заключение отметим, что в данном случае мы сталкиваемся с особенно сложной ситуацией внутри группы литовско-прусских изоглосс, которым в латышском соответствуют унаследованные элементы; поэтому было бы неправильно безоговорочно говорить об инновации или сохранении в тех или иных областях. Действительно, нельзя отрицать, что индоевропейский тип asins сохранился только в латышском, но путь от индоевропейского периода к латышскому в данном случае нельзя с уверенностью представить как непрерывную прямую линию, поскольку наличие этого слова можно было бы рассматривать как свидетельство временами консервативного характера латышского языка (см. gùovs в отличие от лит. kárvē, sviēdri в отличие от лит. prākaitas, vepris в отличие от лит. mētēlis и т. д.) только в том случае, если kraūjas было инновацией, возникшей позднее эпохи окончательного отделения этого языка от литовского. Иными словами, верно, что asins — самое древнее наименование крови во всём индоевропейском мире, но нас здесь интересует балтийская перспектива и отдельные балтийские области; с этой точки зрения тип kraūjas, вероятно, может быть столь же древним, а сохранение asins в латышской области может быть обусловлено не консервативностью по отношению к исходному индоевропейскому состоянию, а, как мы видели, более сложным процессом, который состоял прежде всего в упрощении этого состояния и, следовательно, по сути являлся инновацией. 16 Le denominazioni del sangue БИБЛИОГРАФИЯ И СОКРАЩЕНИЯ Ademollo Gagliano, M. T. 1995 [1998]: Eredità lessicali ind europee in lettone. In: A. Bammesberger, Hg., Baltistik: Aufgaben und Methoden. Tagung vom 10. bis 11. November 1995. Katholische Universität Eichstätt. Heidelberg: Winter, 347–357. Ademollo Gagliano, M. T. 1998 [1999]: Le denominazioni della femmina del bovino in area baltica. Linguistica Baltica 7, 7–23. Balles, I. 1999: Lat. sanguis = “Blut”. In: H. Eichner & H. Chr. Luschützky, Hg., Compositiones indogermanicae in memoriam Jochem Schindler. Praha: Enigma Corporation, 3–17. Buck, C. D. 1949: A Dictionary of Selected Synonyms in the Principal Indo-European Languages. Chicago: The University of Chicago Press. CDIL 1974 = Contributions to a Dictionary of the Irish Language. C, fasc. 3. Дублин: Королевская ирландская академия. Chantraine, P. 1968: Dictionnaire étymologique de la langue grecque. Histoire des mots I. Paris: Klincksieck. Chantraine, P. 1970: Dictionnaire étymologique de la langue grecque. Histoire des mots II. Paris: Klincksieck. Chantraine, P. 1975: Dictionnaire étymologique de la langue grecque. Histoire des mots III. Paris: Klincksieck. Cleasby, R., Vigfusson, G. & Craigie, W. A. 1986: An Icelandic-English Dictionary. Second edition with a supplement by W. A. Craigie. Oxford: Clarendon Press. Devoto, G. 1962: Origini indeuropee. Firenze: Sansoni. DIL 1950 = Dictionary of the Irish Language III. Дублин: Королевская ирландская академия. DIL 1957 = Dictionary of the Irish Language IV. Дублин: Королевская ирландская академия. Endzelin, J. 1943: Senprūšu valoda. Rīga: Universitātes apgāds. Endzelin, J. 1961: Latvijas PSR vietvārdi I, 2. Rīga: Latvijas PSR Zinātņu akadēmijas izdevniecība. 17 Maria Teresa Ademollo Gagliano Endzelin, J. 1979: Darbu izlase III, 1. Riga: Zinātne. Ernout, A. & Meillet, A. 1959: Dictionnaire étymologique de la langue latine. Histoire des mots. 4e éd. Paris: Klincksieck. Euler, W. 1998a: Die Aufgliederung des Baltischen – Fragen zur Chronologie. Res Balticae 3, 87–107. Euler, W. 1998b: “Schweiss” und “Blut” in den baltischen Spachen: Überlegungen zur Stellung des Altpreussischen und Nehrungskurischen. In: A. Bammesberger, Hg., Baltistik: Aufgaben und Methoden. Tagung vom 10. bis 11. November 1995. Katholische Universität Eichstätt. Heidelberg: Winter, 33–34. Feist, S. 1939: Vergleichendes Wörterbuch der gotischen Sprache. 3. Aufl. Leiden: Brill. Fraenkel, E. 1962: Litauisches etymologisches Wörterbuch I. Heidelberg: Winter – Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht. Friedrich, J. 1952: Hethitisches Wörterbuch. Heidelberg: Winter. Frisk, H. 1970: Griechisches etymologisches Wörterbuch II. Heidelberg: Winter. Grassmann, H. 1964: Wörterbuch zum Rig-Veda. Wiesbaden: Harrassowitz. Güterbock, H. G. & Hoffner, H. A. 1983: The Hittite Dictionary 3, 2. Chicago: The Oriental Institute of the University of Chicago. Hainsworth, B. 1993: The Iliad: A Commentary. Gen. ed. G. S. Kirk. III: Books 9–12. Cambridge: University Press. Holthausen, F. 1934: Angelsächsisches etymologisches Wörterbuch. Heidelberg: Winter. Huld, M. E. 1996: Meillet’s Northwest Indo-European Revisited. In: K. Jones-Bley & M. E. Huld, eds., The Indo-Europeanization of Northern Europe. Papers presented at the International Conference held at the University of Vilnius, Lithuania, Sept. 1–7, 1994. Washington: Institute for the Study of Man, 109–125. Karulis, K. 1992: Latviešu etimoloģijas vārdnīca I. Rīga: Avots. Kluge, F. 1995: Etymologisches Wörterbuch der deutschen Sprache. 23. Aufl., bearbeitet von E. Seebold. Berlin–New York: de Gruyter. 18 Le denominazioni del sangue Leumann, M. 1950: Homerische Wörter. Basel: Reinhardt. Levy-Bruhl, L. 1973: Sovrannaturale e natura nella mentalità primitiva. Trad. it. di S. Lener. Roma: Newton Compton italiana. Linke, U. 1985: Blood as metaphor in Proto-Indo-European. Journal of Indo-European Studies 13, 3/4, 333–376. Lommel, H. 1931: Ablauts-Betrachtungen. Kuhns Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung 59, 193–204. Mariani, M. 2001: Teorie genetiche nell’Orestea di Eschilo. In: Cinquant’anni di ricerche linguistiche: problemi, risultati e prospettive per il terzo millennio. Atti del IX Convegno internazionale di linguisti, Milano, 8–10 ottobre 1998. Alessandria: Edizioni dell’Orso, 365–378. Mayrhofer, M. 1956: Kurzgefasstes etymologisches Wörterbuch des Altindischen I. Heidelberg: Winter. Mayrhofer, M. 1963: Kurzgefasstes etymologisches Wörterbuch des Altindischen II. Heidelberg: Winter. Mayrhofer, M. 1976: Kurzgefasstes etymologisches Wörterbuch des Altindischen III. Heidelberg: Winter. Mažiulis, V. 1993: Prūsų kalbos etimologinis žodynas 2. I–K. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. MED 1963 = Middle English Dictionary. G 2. Под редакцией Sh. M. Kuhn & J. Reidy. Анн-Арбор: Издательство Мичиганского университета. Meillet, A. 1908: Les dialectes indo-européens. Paris: Librairie ancienne H. Champion. Mencacci, F. 1986: Sanguis/cruor. Designazioni linguistiche e classificazione antropologica del sangue nella cultura romana. Materiali e discussioni per l’analisi dei testi classici 17, 25-85. Mühlenbach, K. & Endzelin, J. 1923–25: Lettisch-deutsches Wörterbuch I. Рига: Министерство образования Латвии. Mühlenbach, K. & Endzelin, J. 1925–27: Lettisch-deutsches Wörterbuch II. Рига: Латвийский культурный фонд. 19 Maria Teresa Ademollo Gagliano ODEE 1966 = The Oxford Dictionary of English Etymology. Под редакцией C. T. Onions. Оксфорд: Издательство Кларендон. OED 1989 = The Oxford English Dictionary VI. 2-е изд. Оксфорд: Издательство Кларендон. Oettinger, N. 2003: Neuerungen in Lexikon und Wortbildung des Nordwest-Indogermanischen. In: A. Bammesberger & Th. Vennemann, eds., Languages in Prehistoric Europe. Heidelberg: Winter, 183–193. Olsen, B. A. 1999: The Noun in Biblical Armenian. Berlin–New York: Mouton de Gruyter. Orel, V. 1998: Albanian Etymological Dictionary. Leiden–Boston–Köln: Brill. Pettinato, G. 1981: Il sangue nella letteratura sumerica. In: Atti della settimana: Sangue e antropologia biblica. A cura di F. Vattioni. Roma: Ed. Pia Unione del Preziosissimo Sangue, 37–46. Pokorny, J. 1959: Indogermanisches etymologisches Wörterbuch I. Bern–München: Francke. Puhvel, J. 1984: Hittite Etymological Dictionary 1–2. Berlin–NewYork–Amsterdam: Mouton. Rapallo, U. 1985: Il sangue nelle lingue celtiche. In: La parola, il testo e la cultura. Linguistica e antropologia del “sangue”. Roma: Ed. Pia Unione del Preziosissimo Sangue, 36–56. Rengakos, A. 1993: Der Homertext und die hellenistischen Dichter. Stuttgart: Steiner. Sabaliauskas, A. 1990: Lietuvių kalbos leksika. Vilnius: Mokslas. Schwarz, M. 1982: Blood in Sogdian and Old Iranian. In: Monumentum G. Morgenstierne II. Leiden: Brill, 189–196. Smoczyński, W. 1981 [1982]: Indoeuropejskie podstawy słownictwa bałtyckiego. Acta Baltico-Slavica 14, 211–240. Stefanini, R. 1958: Itt. eshar (= sangue). Problemi formali ed etimologici. Archivio Glottologico Italiano 43, 18–41. Tagliaferro, E. 1981: Sangue: area lessicale nell’epica greca arcaica. In: Atti della 20 Le denominazioni del sangue Неделя: Кровь и библейская антропология. Под редакцией F. VaittIoni. Рим: Ed. Pia Unione del Preziosissimo Sangue, 173–221. Tischler, J. 1990: Hethitisches etymologisches Glossar 5–6. Innsbruck: Institut für Sprachwissenschaft der Universität. Toporov, V. N. 1984: Prusskij jazyk. Slovar’. K–L. Moskva: Nauka. Trautmann, R. 1910: Die altpreussischen Sprachdenkmäler. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht. Untermann, J. 2000: Wörterbuch des Oskisch-Umbrischen. Heidelberg: Winter. Vanagas, A. 1981: Lietuvių hidronimų etimologinis žodynas. Vilnius: Mokslas. Van Windekens, A. J. 1976: Le tokharien confronté avec les autres langues indo-européennes I. La phonétique et le vocabulaire. Louvain: Centre International de Dialectologie Générale. Vendryes, J. 1974: Lexique étymologique de l’irlandais ancien. R S. Paris: Dublin Institute for Advanced Studies – Centre National de la Recherche Scientifique. Vendryes, J. 1987: Lexique étymologique de l’irlandais ancien. C. Paris: Dublin Institute for Advanced Studies – Centre National de la Recherche Scientifique. Walde, A. & Hofmann, J. B. 1965: Lateinisches etymologisches Wörterbuch I, II. Heidelberg: Winter. Walde, A. & Pokorny, J. 1930: Vergleichendes Wörterbuch der indogermanischen Sprachen I. Berlin–Leipzig: de Gruyter. Maria Teresa Ademollo Gagliano Флорентийский университет Кафедра лингвистики Пьяцца Брунеллески, 4, I-50129 Флоренция, Италия [email protected] 21