Dėl daiktavardinėmis „kaip“ konstrukcijomis reiškiamos antrinės predikacijos pobūdžio

Acta Linguistica Lithuanica LVII (2007), 123 – 160 Примечания Замечания О характере вторичной предикации, выражаемой субстантивными конструкциями как 0. В пятьдесят шестом номере журнала Acta Linguistica Lithuanica опубликована статья Лоретты Вайчюлите-Семениене «Субстантивные конструкции как как аналитический показатель маркирования предикативов», существенно дополняющая пока еще немногочисленные литовские публикации по вопросам вторичной предикации. Эта публикация стала еще одним шагом вперед в модернизации концептуальной базы грамматики литовского языка. Как уже показывает само название статьи, автор прежде всего стремилась установить приоритеты морфосинтаксического маркирования вторичных предикативов. Анализ данных литовского языка показал, что чаще всего предикативные конструкции как с именной группой (далее как + DF — R. M.) выражают обстоятельственные значения, а наиболее характерно с помощью этой аналитической формы обозначать причину включения субъекта или объекта в предикацию всего предложения. Для предикативных комплементов, напротив, более характерно маркирование творительным падежом. Эти выводы подтверждают приведенные в статье иерархии маркирования предикативов и степени их включенности в сферу действия основной (то есть глагольной группы) предикации, составленные Хенчелем (2005, 2007). Все это в конечном счете позволяет автору статьи сформулировать один важный вывод эмпирического характера: чем меньше вторичный предикатив включен в основную предикацию, тем больше склонность маркировать его аналитически, в данном случае — конструкцией как + DF. Однако прежде чем провести эмпирическое исследование, автору статьи пришлось выполнить и определенную теоретическую работу — переформулировать в терминах единой концепции вторичной предикации то, что в существующих описаниях грамматики литовского языка называлось по-разному: простыми или причинными приложениями, именными частями сказуемого или предикативными определениями, сравнительными (тождественными) конструкциями или обстоятельствами. При чтении статьи внимание автора этих замечаний привлекли некоторые теоретические аспекты вторичной предикации. Но обо всем по порядку. 0.1. Неодинаковая трактовка рассматриваемых конструкций в трудах по грамматике литовского языка отчасти объясняется тем, что традиционно они обсуждаются в разных разделах описания, посвященных отдельным грамматическим функциям (то есть так называемым членам предложения). Опираясь на новейшие исследования вторичной предикации, автор статьи критически 123 Pastabos оценивает эту литовскую традицию, выявляя некоторую неадекватность понятий, используемых для описания конструкций как + DF, а отчасти и возникающий вследствие этого нежелательный синкретизм грамматической категоризации, при котором существенно различные грамматические явления недостаточно четко разграничиваются и пытаются охватить одним понятием. Так, в Грамматике современного литовского языка (Ambrazas, ред., 2006) таким понятием с нечетким определением становится «сравнительная (тождественная) конструкция». Автор статьи метко замечает, что описываемые в Грамматике этим понятием конструкции как + DF на самом деле не выражают никакого сравнения: характер предикации, выражаемой рассматриваемыми конструкциями в таких предложениях, как Старая Пикчюрнене во всей округе славилась КАК ХОРОШАЯ БАБУШКА, и в таких предложениях, как Он прибыл в столицу КАК ПОСЛАННИК, по существу ничем не различается, хотя только для последних авторы Грамматики не признают сравнительного значения и называют их предикативными определениями. Действительно, во всех таких предложениях используемые конструкции как + DF выражают вторичную предикацию (отсюда и термин вторичные предикативы), синтаксически связаны с основным предикатом (отношением комплементации или модификации), а семантически — также с одним из его аргументов. Этим такие конструкции отличаются от сравнительных конструкций как + DF, которые, хотя и выражают дополнительную (или вторичную) предикацию, выступая в предложении в качестве (обычно образа действия) обстоятельств, лишь модифицируют основной предикат, но не ориентированы на спецификацию какого-либо его аргумента. 0.2. Описывая несравнительные конструкции как + DF в терминах вторичной предикации, в дальнейшей части своего исследования автор статьи отграничивает их как от традиционно называемых приложений, предикация которых, по ее мнению, выражается на уровне не предложения, а именной группы, так и от конструкций как + DF с сравнительной функцией, для которых более уместен традиционный термин «обстоятельства», а не «вторичные предикативы». В статье последовательно рассматриваются синтаксические связи предикативных конструкций как + DF1 и их грамматические функции в предложении. Эти конструкции связывает с глаголом-предикатом предложения либо отношение комплементации — тогда они характеризуются как обязательные (вторичные) предикативы, — либо отношение модификации — тогда речь идет о свободных (вторичных) предикативах. Последние далее подразделяются на депиктивы и 1 В соответствии с литовской грамматической традицией для рассматриваемых конструкций следовало бы констатировать «двойную синтаксическую связь» — согласование с существительным в позиции субъекта или объекта и управление либо примыкание к глаголу-сказуемому. О порочности понятия «двойной синтаксической связи» в последнее время писали неоднократно, ср. Holvoet (2005: 157–161); также Holvoet, Judžentis (2005: 29, сноска 27); Holvoet, Tamulionienė (2005: 123, сноска 7). 124 Pastabos обстоятельственный предикатив (англ. circumstantials). В целом такого подхода к синтаксису вторичных предикативов и их грамматическим функциям придерживаются и в третьем томе «Грамматики литовского языка», где эти вопросы рассматриваются в отдельной статье (Holvoet, Tamulionienė 2005: 117–137). Говоря о свободных вторичных предикативах, здесь констатируется, что, хотя все они связаны отношением модификации с глаголом предложения, одни семантически в большей степени ориентированы на один из аргументов основного предиката (тем самым включаются в сферу действия основной предикации), другие — на само событие, обозначаемое этим предикатом. В последнем случае предикативы функционально сближаются с обстоятельствами, выраженными наречиями, предикация которых лишь дополняет основную предикацию предложения, но не является ее составной частью. Факт, что некоторые обстоятельства, выраженные наречиями, по существу характеризуют не само действие, а одного из его участников (ср. Jonas virto aukštielninkai; Duris nudaužė žaliai), позволяет авторам упомянутой статьи говорить о наличии целого ряда переходных случаев между типичными свободными вторичными предикативами и типичными глагольными обстоятельствами. Автор статьи в целом разделяет эту мысль, констатируя, что конструкции kaip + DF, функционирующие как свободные предикативы, также образуют некоторую шкалу в зависимости от степени их включенности в основную предикацию предложения. Однако специфика обсуждаемых конструкций позволяет ей несколько иначе определить опорные точки этой шкалы. На одном ее конце находятся так называемые депиктивы. Это конструкции kaip + DF, выполняющие в сущности рестриктивную функцию: они указывают, в каком отношении тот или иной участник глагольного отношения включается в предикацию, выражаемую глаголом, и тем самым ограничивают сферу действия этой предикации. На другом конце шкалы находятся так называемые обстоятельственные предикативы. Это конструкции kaip + DF, которыми обычно обозначается причина или цель включения субъекта или объекта в сферу действия предикации всего предложения, реже — условие или время. Типичные депиктивы отличаются от типичных обстоятельственных предикативов не только семантикой, но и грамматическими свойствами. Например, только первые попадают в сферу действия отрицания основного предиката предложения, что свидетельствует об их тесной связи с глагольной группой. Вторые же скорее связаны с содержанием пропозиции, выражаемой всем предложением. Сравнительные конструкции kaip + DF, обычно модифицирующие образ действия, также по существу связаны только с глаголом предложения. Подобно депиктивам они попадают в сферу действия отрицания предиката, хотя, в отличие от них, семантически не связаны ни с одним из его аргументов. 0.3. В статье неоднократно выражается согласие автора с высказанной в литературе мыслью о том, что в предложениях со свободными вторичными предикативами фактически выражаются две предикации, одна из которых, вторичная, подчинена основной по времени и модальности. Это позволяет говорить об относительной самостоятельности таких предикативов 125 Pastabos выражаемой предикации. В этом отношении обязательные вторичные предикативы в большей степени интегрированы в семантическую структуру основного глагола, поэтому можно говорить о комплексном характере предикации, выражаемой последним (ср. Holvoet, Tamulionienė 2005: 130). Очевидно, что вторичный предикатив в качестве своего комплемента требуют только предикаты определенного значения. В случае конструкций kaip + DF наиболее характерны в этом отношении так называемые глаголы перцепции, или восприятия, такие как suprasti, interpretuoti, apibūdinti и т. д. Обычно предикативные комплементы этих глаголов выполняют по отношению к основной предикации предложения рестриктивную функцию, подобно депиктивам. К предикатам, требующим дополнения, автор статьи, в отличие от авторов упомянутой статьи из «Грамматики литовского языка» (ср. Holvoet, Tamulionienė 2005: 133–136), склонна относить и так называемые глаголы функционирования, такие как dirbti, tarnauti, figūruoti и др. Комплементы этих глаголов могут выражаться не только конструкцией kaip + DF, но и творительным падежом соответствующего существительного, ср. Dvare jis tarnavo kaip samdinys / samdiniu. Išties tenka pritarti autorės minčiai, kad veiksmažodžiai dirbti ir dirbti kuo / kaip kas существенно различаются своими семантическими (валентностными) свойствами. Развивая эту мысль, можно было бы даже утверждать, что валентностные свойства обсуждаемых глаголов (требование комплементации) обусловлены более общим значением конструкции ANOM FUNKCIONUOJA KAIP BNOM (BIN, VIETOJE BGEN, UŽ (PER) BACC). Выбор автора статьи в пользу такого анализа существенно подкрепляет и эмпирический факт, что предикативные комплементы в литовском языке принято выражать творительным падежом имен. В целом соглашаясь с кратко изложенной здесь теоретической характеристикой вторичных предикативов в рассматриваемой статье, я все же хотел бы высказать пару дискуссионных замечаний по поводу некоторых положений автора. 1.0. В статье неоднократно высказывается мысль, что между грамматическими функциями, выражаемыми предикативными конструкциями kaip + DF, нет строгих границ. Такой взгляд на грамматические функции как на «градуальные» категории как будто подтверждают и данные эмпирического исследования, представленные автором в конце статьи в виде упомянутых иерархий. С такой теоретической установкой относительно природы грамматических категорий трудно согласиться без оговорок. Прежде всего следует отметить, что границы научной категоризации проводятся однозначно, поэтому границы грамматических категорий (в данном случае — грамматических функций) строго определены и их не следует смешивать с эмпирически устанавливаемыми фактами их выражения. Последние отчасти отражают различные неравномерности лингвистического кодирования, но отчасти обусловлены и субъективными решениями исследователя. Рассмотрим эти вопросы по порядку. 1.1. В целом упомянутые неравномерности лингвистического кодирования обусловлены тем фактом, что средствами ограниченного набора языковых выражений может передаваться 126 Pastabos по существу неограниченное количество значений, в том числе и грамматических. В конкретно рассматриваемом случае следует говорить об обозначении ограниченным количеством морфосинтаксических средств языковых значений, которые могут охватывать различные грамматические функции. В прототипических случаях, отражающих языковую конвенцию и устанавливаемых также эмпирически, отдельные грамматические функции выражаются свойственными им морфосинтаксическими средствами. Именно на эти прототипические случаи опираются при определении грамматических функций. Однако даже мотивированное определение носит априорный характер. Без строго разграничиваемых грамматических категорий невозможен никакой лингвистический анализ. Нередко встречающаяся в языке возможность альтернативного анализа (и альтернативной интерпретации) той или иной сложной структуры лишь подтверждает существование границ грамматических категорий. Из лингвистической практики нам известны и так называемые «промежуточные случаи», когда грамматические функции выражаются несвойственными им морфосинтаксическими средствами. Нередко даже такие случаи нестандартного выражения с помощью эмпирических исследований располагают на шкалах прототипичности, строят различные иерархии, однако таким образом лишь выявляются так называемые эффекты прототипа (критику их отождествления со структурой логической категории см. Lakoff 1987: 136–152), которые не следует непосредственно связывать с разграничиваемыми пределами грамматических категорий. 1.2. Прототипические случаи выражения грамматических функций важны не только потому, что они мотивируют определения этих категорий и тем самым косвенно способствуют лингвистическому анализу сложной языковой структуры — предложения, но и потому, что тот или иной прототип грамматического выражения, несомненно, используется при семантической интерпретации предложения, то есть приписывании ему конкретного семантического содержания. В когнитивной грамматике интерпретация сложной языковой структуры понимается как та или иная ее концептуализация. Говоря конкретнее, понимание семантического содержания, передаваемого предложением, зависит прежде всего от способа концептуализации структуры этого предложения. Какой путь избирает воспринимающий, зависит как от внешних факторов (в первую очередь — контекста), так и от внутренних. Последние связаны с возможностями семантического расширения структурных единиц, составляющих предложение, и их комбинаторики (семантической интеграции). Именно эти факторы, связанные с внутренней структурой предложения, и обусловливают «неадекватное» выражение грамматических функций, которое, если становится конвенционализированным, открывает путь к альтернативному прочтению предложения. Далее рассмотрим некоторые более заметные случаи нетипичного выражения грамматических функций и попытаемся выявить внутренние причины такого выражения. 1.2.1. Говоря о функциональном сближении или «родстве» свободных вторичных предикативов и обстоятельств, часто упоминают обстоятельства, ориентированные на того или иного участника ситуации, передаваемой предложением (англ. participant-oriented) (ср. Holvoet, Tamulionienė 2005: 121–127 с литературой), ср.: 127 Pastabos (1) Девочка весело бегала по двору. (2) Девочка весело бегала по двору. Сопоставляя эти примеры, можно утверждать, что в первом из них семантически ориентированная на существительное — подлежащее предложения девочка вторичная предикация (свободный вторичный предикатив) выражена типичным образом — формой прилагательного весёлая, согласованной с этим существительным в числе, роде и падеже. Во втором же примере вторичная предикация по существу того же содержания выражена нетипичным образом — наречием, которое в силу присущих ему морфосинтаксических свойств не может указывать направление семантической связи с участником профилируемой ситуации (обычно считается, что оно такое же, как и в первом примере). Как известно, наречия образа действия прототипически модифицируют само действие. Если поддаться внушению этого прототипа, второе предложение нетрудно концептуализировать так, что наречие в нем будет указывать прежде всего (или исключительно) на способ совершения действия. Действительно, нетрудно представить, что, если девочка, бегая, весёлая, то и сам ее бег весёлый, то есть она бегает весело. Нетрудно заметить, что семантическую основу для такого лингвистического «перекодирования» вторичной предикации создает метонимический перенос предицируемого свойства: свойство, присущее существительному-подлежащему, естественным образом приписывается (и) действию, совершаемому его референтом. Такой метонимический перенос «именного» свойства на глагол, по-видимому, зависит также от семантики самого глагола: например, наречие весело в сочетании с некоторыми глаголами звучит особенно естественно, ср. Девочка весело скакала по тротуару. Таким образом, некоторые необычные случаи выражения грамматических функций можно объяснять и посредством метонимии, не считая их аномалиями лингвистического кодирования (или обозначения). Такая теоретическая позиция тем более приемлема, если исходить из того, что свободные вторичные предикативы, как и обстоятельства, связаны с глаголом предложения отношением модификации. Посредством описанного метонимического переноса модификатор глагола, выражающий вторичную предикацию предложения, концептуально переориентируется с одной грамматической функции на другую. Для фиксации изменения концептуальных связей закономерно выбирается и другой прототип формального выражения. 1.2.2. Так называемые результативы, пожалуй, наиболее тесно связаны с предикацией, выражаемой глаголом. Сочетаясь с перфективными глаголами, они обозначают состояние субъекта или объекта, подвергшегося воздействию действия, ср. двор стал полон подъехавших; наполнил стакан до краёв. К сожалению, выражение результативной предикации прилагательными в литовском языке встречается редко. Не следует удивляться и тому, что в нашем языке (в отличие от латышского) для этой функции обобщилось употребление соответствующих наречий, учитывая уже упомянутую тесную связь результативного значения с ходом динамически развивающегося действия. Некоторые наречия, регулярно употребляемые в таком значении, даже приобрели грамматическую 128 Pastabos функцию показателя вида — они указывают, что действие модифицируемого ими глагола доводится до конца, ср. задушил насмерть, разделся догола и т. д. (ср. Holvoet, Tamulionienė 2005: 125, сноска 8). Поскольку в конструкциях kaip + DF, рассматриваемых в статье, результативы, как отмечает автор, не маркируются, далее я о них говорить не буду. 1.2.3. Перейдём к примерам, более близким к рассматриваемым в статье конструкциям kaip + DF. С помощью рассматриваемой конструкции могут выражаться не только свободные или обязательные вторичные предикативы, но и обстоятельства образа действия с функцией сравнения. Выбор интерпретации может определяться не только внешними факторами контекста, как мы увидим далее, но и особенностями внутренней структуры предложения, ср.: (3) Он подошёл ко мне подтянутый, как воспитанник кадетского корпуса. (4) Я поверил, что ваша забота о моей страсти не будет риторической, что вы искренне, как учёный, движимый любопытством экспериментатора, превратите, как и обещали, меня в свой медиум. (Пример адаптирован из Vaičiulytė-Semėnienė 2007: 95.) В этих предложениях конструкции kaip + DF, следующие за модификаторами глаголов pasitempęs и nuoširdžiai, скорее будут восприниматься как уточняющие их сравнительные обстоятельства образа действия, а не как вторичные предикативы, обозначающие причину действия. Последняя интерпретация возможна лишь в том случае, если воспринимающему известно, что субъекты предложений действительно являются соответственно учёным и воспитанником кадетского корпуса, иными словами, если конструкциям kaip + DF в рассматриваемых примерах приписывается признак фактивности. О том, что конструкциям со сравнительной функцией фактивность не свойственна, речь пойдёт далее. 1.2.4. Вследствие процессов семантического расширения одна и та же морфосинтаксическая форма может выражать несколько грамматических категорий. Например, инструментальное значение существительного в творительном падеже посредством метафоры легко может расширяться до обстоятельства образа действия или вторичного предикатива с ограничительной функцией. Поэтому неудивительно, что несколько грамматических функций в языке могут иметь одно и то же морфосинтаксическое выражение, ср.: (5) Мальчик камнем разбил окно. (6) Несчастный упал с крыши камнем. (7) В детстве отец служил у фермеров пастухом. По той же причине одна и та же грамматическая функция может выражаться различными морфосинтаксическими средствами, ср.: tarnavo piemeniu, kaip piemuo, už (per) piemenį, 129 Pastabos вместо пастуха. Следовательно, либо отдельные грамматические функции, происходящие из одного и того же семантического ствола, сохраняют одну и ту же морфосинтаксическую форму, либо, сформировавшись в результате конвергенции более частных грамматических значений в более общую грамматическую категорию, эта категория наследует весь набор средств выражения. В любом случае определённый синкретизм или варьирование средств выражения грамматических функций не свидетельствует об отсутствии чётких границ между ними, поскольку грамматические категории определяются прежде всего семантически. Разумеется, определённые практические трудности в грамматическом анализе могут возникать из-за того, что несколько грамматических категорий имеют общую семантическую основу, или из-за того, что морфосинтаксические показатели, перенятые у другой грамматической категории, влекут нежелательные импликации. Тогда может потребоваться принять условное решение. 1.2.4.1. При анализе конкретных примеров иногда бывает трудно решить, к какой категории — обязательных комплементов или депиктивов — отнести вторичные предикативы. Ведь в обоих случаях вторичная предикация, podkategorizuodamos одного из участников профилируемого события, выполняет рестриктивную функцию по отношению к основной предикации, ср.: (8) Люблю Чюрлёниса как живописца. (Пример из Holvoet, Tamulionienė 2005: 133.) (9) Он прибыл в столицу как посланник. (Пример из Ambrazas, ред., 2006: 627.) Глагол прибыл, употреблённый в предложении (9), по-видимому, не относится к предикатам восприятия или функционирования, требующим именного комплемента, и конструкцию как посланник здесь можно было бы считать свободным вторичным предикативом — депиктивом, модифицирующим глагол. Попробуем развернуть выражаемую им вторичную предикацию в придаточное связки, подчинённое основной предикации по времени и модальности, ср. Он прибыл в столицу, будучи посланником. Однако такое стандартное эксплицирование вторичной предикации не передаёт всего содержания предложения (9). Кажется, гораздо точнее было бы следующее: Он прибыл в столицу служить (то есть функционировать!) посланником. Это эксплицирование показывает, что глагол предложения (9) целесообразно интерпретировать как комплексный предикат, составной частью которого является подразумеваемый глагол функционирования. Анализируя таким образом предикацию, выраженную в этом предложении, мы должны признать, что конструкция как посланник в нём является комплементом глагола прибыл (обязательным вторичным предикативом). Кроме того, при сопоставлении приведённых выше предложений обращает на себя внимание ещё одно различие в их семантической структуре. В предложении (8) депиктив как живописца, указывающий на аспект, в отношении которого ограничивается основная предикация (выраженная глаголом люблю), типично обозначает ту подкатегорию индивида, которая считается его 130 Pastabos сущностью: Чюрлёнис — живописец (художник), а Чюрлёнис — композитор (музыкант) — это две профессиональные категории, определяющие идентичность этого человека. Поэтому ограничительный характер депиктива можно подчеркнуть и соответствующими лексическими средствами, ср. Я люблю Чюрлёниса, но только как живописца. Вероятно, поскольку в предложении (9) профессиональная категория, приписываемая индивиду (он) посредством конструкции как с существительным посланник, не считается частью его идентичности, подчеркнуть ограничительный характер конструкции здесь аналогичными лексическими средствами мы не можем (по крайней мере, не исказив содержание предложения): ср.? Он прибыл в столицу, но только как посланник. Такой тест может пригодиться на практике при разграничении свободных и обязательных вторичных предикативов. 1.2.4.2. Когда конструкция как + DF, выполняющая ограничительную функцию посредством подкатегоризации одного из актантов, приписывает этому актанту несвойственную ему категорию, бывает трудно решить, к какой грамматической функции — депиктиву или сравнительному обстоятельству образа действия — ближе вторичная предикация, выражаемая конструкцией, ср.: (10) Корни лопуха можно есть сырыми как салат. Молодые листья тоже употребляют как овощ. (Пример адаптирован из Vaičiulytė-Semenienė 2007: 95.) Употреблять лопухи в пищу не принято, поэтому части этого растения, отнесённые посредством вторичной предикации к пищевым категориям — салата или овоща, — по существу таковыми не становятся. В контексте этих предложений обсуждаемые категории из-за своей «нереалистичности» функционально очень сближаются с существительными, выполняющими функцию стандарта сравнения в сравнительных конструкциях, выражаемой ими предикации также несвойственна фактивность (ср. Корни лопуха можно есть сырыми как салат / вместо салата и Корни лопуха можно есть сырыми как / словно салат.). Несмотря на такое опасное сближение с обстоятельствами сравнительной функции, ограничительный характер конструкций как + DF в рассматриваемых предложениях всё же можно распознать, и их обоснованно можно считать депиктивами. Это возможно только при чётком понимании границ этой грамматической функции (то есть её семантического определения). 1.2.5. Следовательно, при интерпретации предложения с нетипичным морфосинтаксическим выражением, обусловленным различными процессами семантического расширения, или когда приходится выбирать одну из его обычных концептуализаций, не обойтись без грамматических категорий, основанных на прототипах, но имеющих чёткие границы. Если бы эти категории «постепенно» переходили одна в другую, то есть не имели чётких границ, как якобы показывают эмпирические исследования, никакая работа по концептуализации или анализу лингвистической структуры была бы невозможна. В действительности результаты таких исследований лишь показывают общие тенденции языкового кодирования. 1.3. Наконец, хотелось бы подробнее прокомментировать один характерный случай, когда грамматические 131 Pastabos трудности анализа обусловлены внешними факторами, то есть, по существу, отсутствием более широкого контекста. В конце статьи (с. 93) автор выражает мысль о том, что между конструкциями kaip + DF, выступающими в качестве обстоятельств образа действия, то есть модификаторов первого уровня, и конструкциями, выступающими в качестве свободных предикативов, нет чёткой границы. Действительно, на практике во многих случаях бывает трудно разграничить эти грамматические функции, особенно если при анализе высказываний отвлечься от их более широкого контекста. Однако это никоим образом не опровергает тот факт, что существуют теоретические основания для разграничения этих категорий (на это, кстати, ясно указывает и возможность двоякого прочтения цитируемых далее предложений). Утверждается, что с синтаксической точки зрения связь как конструкций kaip + DF, классифицируемых как обстоятельства образа действия, так и конструкций, рассматриваемых в качестве вторичных (свободных) предикативов, с основным предикатом предложения является отношением модификации. Однако способ модификации основной предикации в том и другом случае, если рассматривать его теоретически, по существу должен различаться — иначе нет оснований выделять две грамматические функции: обстоятельств и свободных вторичных предикативов. Теоретически (то есть в идеальном случае) обстоятельства kaip + DF непосредственно модифицируют действие глагола (указывают на его образ действия), тогда как вторичные (свободные) предикативы аналогичных конструкций делают это опосредованно: подкатегоризуя одного из участников глагольного отношения посредством своего предикативного существительного, они указывают на аспект, в котором этот участник включён в основную предикацию, или, иными словами, сужают охват этой предикации в определённом отношении (модифицируют её профиль). Отсюда и их рестриктивная функция, на которую прежде всего следует обратить внимание в поиске функциональной мотивации свободных вторичных предикативов (raison d’être). Разумеется, можно утверждать, что и конструкции kaip + DF, используемые для модификации образа действия, делают это не непосредственно, как наречия, а выражая сравнение. Более того, сравнение можно усмотреть и при углублённом рассмотрении семантики предикативных конструкций kaip + DF: ведь предпосылкой любой когнитивной операции категоризации является сравнение выбранной сущности с некоторым (эталоном сравнения) (Langacker 1987: 91). Хотя это наблюдение и объясняет, почему в языке для разных грамматических функций выбрана одна и та же конструкция, с синхронной точки зрения только в первом случае сравнение открыто используется как средство модификации действия (образа действия), тогда как в случае предикативов сравнение можно выделить (постулировать) лишь на когнитивном уровне — как предпосылку подкатегоризации одного из актантов, соотносимой с рестриктивной функцией основной предикации. С другой стороны, можно сказать, что и конструкции kaip + DF, модифицирующие образ действия посредством сравнения (подобно наречиям образа действия), также подкатегоризуют это действие, однако различие состоит в том, что в качестве эталона сравнения здесь выбирается не референт их существительного, как при подкатегоризации актантов, а действие, обычно свойственное этому референту. 132 Pastabos Последний факт указывает на другую, более общую особенность функционирования сравнительных конструкций: предикация, выражаемая глаголом имплицируемой ими пропозиции, не подчинена основной предикации, длительность действия такого глагола не зависит от длительности действия основного глагола, кроме того, имплицируемое действие не обязательно совпадает по времени с актуальным. Следует также обратить внимание на то, что эта имплицируемая пропозиция нередко нефактивна, поскольку в качестве эталона сравнения обычно формируется на основе общих утверждений или метафор, а те и другие в силу своей эпистемической природы в принципе нефактивны; ср. цитируемые в статье примеры (8) и (41): Настурции цвели, как пламя = Настурции цвели так, как ГОРИТ ПЛАМЯ; Здесь нас встретили как почётных гостей — с оркестром и песнями = Здесь нас встретили так, как ВСТРЕЧАЮТ почётных гостей (хотя мы такими не были или себя такими не чувствовали), — с оркестром и песнями. Между тем имплицируемые свободными вторичными предикативами («латентные») глагольные связи, по-видимому, всегда ФАКТИВНЫ. Иначе и быть не может, поскольку для реализации рестриктивной функции предполагается существование субкатегорий акта (их обозначает существительное в конструкции kaip), которое пресуппозируется, — оно не менее реально, чем существование самого субкатегоризируемого акта. Кстати, именно благодаря фактивности эти конструкции могут приобретать обстоятельственное значение причины. Если контекстом или текстовыми маркерами (например, вынесением в тему) подчеркнуть фактивность выражаемой рассматриваемыми конструкциями (вторичной) предикации, разрешается и кажущийся вопрос об отсутствии границы между названными категориями; ср. Как почётных гостей, нас встретили с оркестром и песнями. — в этом предложении конструкция kaip + DF может пониматься только как обстоятельственный предикатив причины. 1.3.1. Из всех этих рассуждений следует, что общим для всех вторичных предикативов kaip + DF является выражение аспекта, или рестриктивная функция по отношению к основной предикации, которая уже на уровне предложения может дополнительно приобретать и какое-либо обстоятельственное значение (обычно причины) (последнее изменение значения рассматриваемых конструкций, как мы увидим далее, сопровождается в случае рестриктивной интерпретации вынесением в профиль предложения фактивной пропозиции, которая лишь пресуппозируется). По-видимому, сравнительные обстоятельства образа действия прежде всего следует отличать от депиктивов с рестриктивной функцией: обе эти грамматические функции реализуются сходным образом — посредством субкатегоризации. И хотя, как мы видели, охват предикаций тех эталонов сравнения, которые выбираются для этой цели, в принципе различается, при отсутствии более широкого контекста он может быть недостаточно очерчен, особенно если контекст не даёт более ясных указаний на фактивную интерпретацию «латентной» связи конструкции kaip + DF. 2.0. Другое замечание также связано с границами грамматических функций. В статье автор отвлекается от смежных конструкций kaip + DF, считая их приложениями, то есть 133 Pastabos по сути, определениями. Утверждается, что в таких конструкциях (ср. Jonas, (kaip) rūpestingas sūnus, visada padeda tėvams; с. 81, сноска 19) предикация выражается на уровне ниже предложения, и тем самым признаётся, что так называемое приложение вместе с определяемым словом образует одну именную группу. Не отрицая тесной семантической связи некоторых конструкций kaip + ИГ с одним (непосредственно соседним) именным аргументом предиката предложения (или, иначе говоря, выполнения по отношению к нему функции спецификации) и не отрицая самой грамматической категории приложения, всё же приходится заметить, что в рассматриваемых случаях отнесение конструкций kaip + ИГ к именной группе аргумента проблематично. Поэтому проблематично и утверждение о «пониженной предикации» (англ. downgraded predication) в таких конструкциях. Утверждение о предикации, выражаемой на более низком уровне (уровне именной группы), звучит убедительнее в случае так называемого атрибутивного употребления приложений, ср. Rūpestingas sūnus Jonas visada padeda tėvams, — в этом случае нет сомнений, что «атрибут» существительного Jonas rūpestingas sūnus образует с ним одну именную группу. Какие же более веские аргументы не позволяют с лёгкостью отнести рассматриваемые конструкции kaip + ИГ к приложениям? Для начала поищем их в самой статье. Во-первых, как литовские авторы, цитируемые в статье (Žukauskaitė 1961: 269; Balkevičius 1963: 182), так и зарубежный автор (Flaate 1999: 10) признают за некоторыми так называемыми приложениями kaip + ИГ рестриктивную функцию по отношению к основной предикации (последний автор даже называет их «адъяцентными именными предикативами с als» (нем. adjazente substantivische als-Prädikative)). В этом отношении они ничем не отличаются от рассматриваемых далее депиктивов (ср. Prasidedančius mokslo metus profesorius pirmą kartą sutinka kaip Gedimino ordino kavalierius; с. 83, 88–89). Во-вторых, не один литовский автор, цитируемый в статье (Žukauskaitė 1961: 270; Balkevičius, loc. cit.), признаёт, что во многих случаях рассматриваемые «приложения» kaip + ИГ связаны с предикатом предложения причинным (или целевым) отношением. Итак, выражаясь современными терминами, такие «приложения» связаны синтаксическим отношением модификации с глаголом предложения (а точнее, с самим предложением — R. M.). Кроме того, как замечают упомянутые авторы, причинные (и другие) связи с предикатом не свойственны приложениям без связующего слова kaip (если это верно, то операция подстановки в качестве доказательства «приложенческого» характера рассматриваемых конструкций kaip + ИГ была бы неправомерной). Поэтому не видно причин, по которым адъяцентные конструкции kaip + ИГ с таким значением нельзя было бы рассматривать вместе с другими обстоятельственными предикативами (цитируемый в статье Balkevičius и приложения с kaip считает «определёнными обстоятельствами», ср. также упомянутую характеристику Flaate). В-третьих, в цитируемой в статье литературе указывается критерий разграничения «приложенческих» и предикативных конструкций kaip + ИГ — их место 134 Pastabos в синтаксической последовательности — по-видимому, надёжно неприменим (по крайней мере, в литовском языке). Такие конструкции часто оказываются в предложении непосредственно между подлежащим (дополнением) и сказуемым, и неясно, к чему из них они ближе, ср. Brolienės dukte Veronę, kaip dėdingą, pavėžino namo (с. 76). В-четвёртых, в статье признаётся, что, подобно случаю свободных предикативов, «и на уровне именной группы между определением (приложением) и определяемым им словом существует [латентное — R. M.] копулятивное отношение» (с. 81, сноска 19). Следовательно, можно утверждать, что в предложениях с так называемыми приложениями kaip + ИГ, подобно предложениям со свободными предикативами, фактически выражены две одновременные предикации, одна из которых (вторичная) подчинена другой (основной) в отношении времени и модальности, ср. Jonas, kaip rūpestingas sūnus, visada padeda tėvams → Jonas, būdamas rūpestingas sūnus, visada padeda tėvams → Kadangi Jonas yra rūpestingas sūnus, jis visada padeda tėvams. Итак, рассматриваемые «приложенческие» конструкции kaip + ИГ, как и другие обстоятельственные предикативы (особенно причинные), легко можно развернуть в обстоятельственные придаточные предложения, субъект которых кореферентен одному из именных аргументов предиката главного предложения. По-видимому, это трудно сделать со свободными предикативами, выражающими ограничение предикации (ср. Labai mėgstu Čiurlionį kaip tapytoją (≈ Čiurlionį, kaip tapytoją, labai mėgstu), bet?Labai mėgstu Čiurlionį. Jis yra (buvo) tapytojas), поскольку их «латентная» бытийная связка лишь пресуппозируется, но не входит в профиль предложения (предикацию в узком смысле) (ср. Holvoet, Tamulionienė 2005: 134). Кроме того, этот факт ясно показывает, что обстоятельственные вторичные предикативы модифицируют скорее всё предложение, а не его глагол. И наконец, в-пятых, отнесению адъяцентных конструкций kaip + ИГ с причинной функцией к именной группе аргумента препятствует и эмпирический факт: в статье он подтверждается иерархией, составленной Hentschel (2006: 172): КОМПЛЕМЕНТ < ДЕПИКТИВ < ОБСТОЯТЕЛЬСТВЕННЫЙ ПРЕДИКАТИВ ВРЕМЕНИ < ОБСТОЯТЕЛЬСТВЕННЫЙ ПРЕДИКАТИВ УСЛОВИЯ < ОБСТОЯТЕЛЬСТВЕННЫЙ ПРЕДИКАТИВ ПРИЧИНЫ. Она показывает, что из всех вторичных предикативов именно обстоятельственные предикативы причины в наименьшей степени включены в основную предикацию, или, пользуясь термином, употребляемым в статье, — в глагольную группу. Известно, что один из путей включения вторичной предикации в основную проходит через спецификацию аргумента основного предиката (субкатегоризацию референта его существительного). По-видимому, причинные предикативы связаны с одним из именных аргументов предиката лишь упомянутой кореферентностью субъекта подразумеваемых ими пропозиций с этим аргументом; спецификационное отношение здесь усмотреть труднее, а обстоятельственное значение отодвигается на второй план. Итак, такую конструкцию kaip + ИГ с обстоятельственной функцией, несмотря на её адъяцентное положение, трудно считать частью именной группы аргумента. 135 Pastabos 2.1. Дополнительные аргументы в пользу того, почему конструкции как + DF, стоящие рядом с существительным, нельзя считать приложениями, можно получить, лишь исследовав пределы предикации, выражаемой представителями этой грамматической категории (адъективными именными группами), функциональную мотивацию их употребления в предложении и возможные синтаксические связи с глаголом-сказуемым. В литовском языкознании приложение обычно считается именным определением, которому свойственна особая функция — оно сообщает дополнительное, второстепенное наименование предмета, уже названного определяемым словом (Labutis 2002: 329). Отмечается, что приложениями чаще всего характеризуются лица (Ambrazas, red., 2006: 257), поэтому определяемое ими слово обычно является именем собственным. Считая приложение определением, одновременно признают, что оно связано с определяемым словом подчинительной связью (Morkūnas, par., 1999: 500) и образует с ним одно словосочетание. Поскольку в литовском языкознании укоренилось мнение, что согласование является способом выражения синтаксических связей², неудивительно, что некоторые лингвисты приписывают приложению двойные синтаксические отношения: якобы существительное-приложение связано с определяемым словом (существительным-субъектом или объектом) отношениями согласования, а с глаголом-сказуемым — отношениями управления (ср. Sirtautas, Grenda 1988: 55). Балкявичюс не признаёт согласования приложения с определяемым словом (1963: 176; 1998: 37–38). По его мнению, совпадение падежей обоих существительных обусловлено одной и той же синтаксической связью с глаголом-сказуемым — оба управляются им. В последнее время литовские авторы также называют приложение апозицией. В Энциклопедии литовского языка (Morkūnas, par., 1999: 500) этот термин, по-видимому, приводится лишь как международный эквивалент приложения, а не как название особой синтаксической связи. Понятие апозиции у упомянутого Балкявичюса понимается чрезмерно широко — как «второй антецедент того же денотата, указывающий, что представляет собой его определяемое слово» (1998: 37). Рассматривая по существу только предикативные (связочные) конструкции апозиции³, определяемое слово и приложение он считает лишь отдельным случаем выражения таких конструкций (ibid., 38). Сходный подход к апозиционному сочетанию двух существительных как к редуцированному связочному относительному предложению (постулируемому только в глубинной структуре), как мы увидим далее, в семидесятые годы разделяли некоторые представители генеративной грамматики. Такой генеративный подход, по-видимому, не чужд и Sirtautas и Grenda (1988: 101), утверждающим, что «приложение, вероятнее всего, является 2Согласование как способ выражения синтаксической зависимости отвергают только авторы «Трудов по грамматике литовского языка» (ср. Holvoet, Judžentis 2003: 17). 3 Pasak Balkevičiaus (1998: 102), „APK [apozicijų predikatines konstrukcijas – R. M.] sudaro bazinis veiksmažodis ir du tarpusavyje koreliuoti antecedentai, kurie, įvardydami tą patį denotatą, vienas kitam yra apozicija“. 136 Pastabos результатом утраты предикации сложного именного сказуемого, «понижения» в ранге». Поскольку Балкявичюс не считает совпадение форм приложения и определяемого им слова согласованием (он предлагает называть его корреляцией, как и Labutis (1994 II: 91; 2002: 328), или подбором), но по-прежнему считает согласование выражением синтаксической подчинительной связи, ему, не находя иной основы для установления синтаксической связи между такими существительными, приходится констатировать, что «сочетание апозиций» не образует словосочетания (Balkevičius 1998: 37–38). Разумеется, при таком понимании апозиции существительных нет смысла говорить о её главном компоненте, хотя во многих случаях его нетрудно определить даже интуитивно. Главный компонент апозиции, устанавливаемый на основании синтаксического представительства, позволяет говорить об эндоцентричности именного словосочетания4; это свойство присуще и модификационному (традиционно — атрибутивному) словосочетанию. Следовательно, по крайней мере некоторые компоненты именной апозиции всё же связаны отношением подчинения и поэтому относятся к одному и тому же словосочетанию. 2.1.1. В литовской литературе о приложениях немало внимания уделяется описанию их семантических типов (ср. Sirtautas, Grenda 1988: 102–103; Labutis 2002: 331–333); также рассматриваются их структура (нераспространённые vs. распространённые), место в предложении (перед определяемым словом или после него, в конце предложения), пунктуация; вскользь упоминаются функции приложений в предложении (дополнение или уточнение информации, выраженной определяемым словом), а также некоторые более проблематичные случаи разграничения приложений и определяемых ими слов. Понятие апозиции в западном понимании, исходя из описания приложений в литовском языкознании (по крайней мере, судя по основным грамматическим описаниям литовского языка), не рассматривается. Не обсуждаются характер референции компонентов апозиции и различия между ними — вопросы, важные для понимания апозиции как особой синтаксической связи. Что означает часто упоминаемая в лингвистической литературе кореферентность существительного и его приложения? Как меняется характер апозиции в зависимости от соотношения специфической vs. неспецифической референции её компонентов и в какой степени это связано с определённостью vs. неопределённостью именной группы? Насколько характер референции именной группы зависит от типа предиката предложения? Как синтаксические связи одного из апозитивов — приложения — с другими членами предложения зависят от функциональной мотивации его употребления? Если не ставить этих вопросов и не пытаться на них ответить, описание приложения как грамматической категории останется поверхностным и противоречивым. Поэтому неудивительно, что в качестве сочетаний существительных с приложениями рассматриваются названия составных понятий, обозначающие по сути один и тот же денотат: врач-резидент, учитель-стажёр, инженер-дорожник, священник-профессор, 4 Apie šį Bloomfieldo terminą trumpai žr. Matthews (1997: 114). 137 Pastabos beržas svyruoklis ir pan. (plg. Labutis 2002: 331–332), arba daiktavardžių samplaikos tėvas motina,tėvai‘, vyrai moterys,žmonės‘, rankos kojos,galūnės‘ ir pan. (plg. Ambrazas, red., 2006: 557), kurie veikiau priskirtini žodžių darybos sferai. Tradiciškai Vakarų lingvistikoje skiriami glaudžiosios ir laisvosios apozicijos atvejai lietuvių autorių neaptariami. Paprastai laisvajai apozicijai priskiriamas semantiniu bei intonaciniu savarankiškumu pasižymintis priedėlis lietuvių kalbininkus iki šiol tedomino skyrybos požiūriu. Teigiant, kad „priedėlis ir jo pažymimasis žodis abu yra daiktavardžiai, žymintys tą patį realios tikrovės daiktą ar reiškinį“ (Balkevičius 1963: 177), apytikriai užčiuopiamas minėtasis esminis apozicijos požymis – jos dėmenų koreferentiškumas, bet neskiriant dėmesio tų dėmenų referencijos specifikai daroma pernelyg plati išvada dėl jų sintaksinio lygiavertiškumo, esą priedėlis, lygiai kaip ir jo pažymimasis žodis, galįs sakinyje atstoti visą daiktavardinį junginį (plg. Balkevičius 1963: 176; Morkūnas, par., 1999: 500). Tuo tarpu toks teiginys, kaip vėliau matysime, be išlygų galioja tik tais laisvosios apozicijos atvejais, kai abu jos dėmenys turi specifinę referenciją. Visuose lietuvių kalbos gramatikos aprašuose po daiktavardžio einančios kaip + DF konstrukcijos laikomos priedėliais. Nors ne vieno lietuvių autoriaus (be minėtų Žukauskaitės ir Balkevičiaus, dar plg. Sirtautas, Grenda 1988: 104) seniai yra pastebėtas tokių „priedėlių“ funkcinis artimumas aplinkybėms, tačiau nesiryžta jų apibūdinti antrinės predikacijos terminais. Tuo tarpu, kaip vėliau matysime, kiek išsamesnė priedėlių sintaksės analizė rodo, kad laisvaisiais antriniais predikatyvais pagrįstai galėtų būti laikomi ir kai kurie „tikrieji“ (t. y. be kaip) priedėliai. To, kas pasakyta, pakanka išvadai, kad lietuvių kalbotyroje įsitvirtinusi priedėlio samprata nėra adekvati šių pastabų analizės uždaviniams: nėra pakankamai apibrėžti nei šios gramatinės kategorijos atstovų sintaksinis rangas, nei jų reiškiamos predikacijos orientacija bei aprėptis. Todėl toliau tai, kas tradiciškai vadinama pažymimuoju priedėlio ir daiktavardžio junginiu, mėginsiu pateikti ir analizuoti kaip daiktavardinę apoziciją, remdamasis vakarietiška šio termino samprata. Kur reikia vartosiu ir tradicinį priedėlio terminą. 2.2. Внешний признак, определяющий именную апозицию как синтаксическую категорию, — кореферентность её компонентов. Иначе говоря, оба существительных апозиции (точнее — именные группы) обозначают одно и то же сущее, хотя нередко указывают на него разными способами (характер референции различается) (ср. Taylor 2002: 235). Традиционно апозиция подразделяется на тесную (или ограничительную) и свободную (или неограничительную) (ср. Burton-Roberts 1975: 391). Компоненты тесной апозиции образуют интонационное единство (ср. поэт Майронис, сосед-сапожник), тогда как компоненты свободной апозиции обладают интонационной, а часто и семантической самостоятельностью (ср. Валдас Адамкус, 138 Pastabos Президент Литовской Республики; автор гимна Литовской Республики, Винцас Кудирка; Путинас, поэт) (ср. Van Langendonck 2007: 126). 2.2.1. Прототипическую тесную аппозицию образуют имя собственное и подкатегоризирующее его нарицательное существительное, которое обычно предшествует этому имени собственному, ср.: (11) Лингвист Казимерас Буга родился в 1879 году. То, что именная аппозиция в этом примере образует одну интонационную единицу, показывает произнесение второго ее компонента с особым ударением (логическим ударением), ср. Лингвист Казимерас Буга родился в 1879 году. С точки зрения референции компоненты этой аппозиции явно неравноправны. Как известно, только имя собственное является имманентно определенной и, следовательно, референциальной именной группой с конкретной референцией. Поэтому оно без потерь может заменить всю аппозитивную группу, ср. Казимерас Буга родился в 1879 году. Между тем определенность и характер референции нарицательного существительного в этой аппозиции не столь ясны. Оно (вопреки тому, что иногда утверждается) может заменить всю аппозитивную группу только при особых контекстуальных обстоятельствах, когда ясно, о каком лингвисте идет речь. Следовательно, по меньшей мере его референция не является конкретной. В лингвистической литературе определенность таких нарицательных аппозитивов обсуждается на материале языков с артиклями, в которых они часто употребляются с определенным артиклем, ср. англ. the singer Robeson, the lawyer Wright, но также и singer Robeson, lawyer Wright. Однако употребление определенного артикля в языке с артиклями не всегда связано с пресуппозицией уникальной идентификации референта определяемой именной группы, ср. the core of an apple = an apple core. Один из компонентов тесной аппозиции (в прототипическом случае — нарицательное существительное) всегда указывает на категорию референта другого компонента (имени собственного) — класс профессиональной, социальной или иной принадлежности, то есть подкатегоризирует его. Можно утверждать, что его референт инстанцируется не в действительности, а в типологическом пространстве5. Таким образом, существительное в тесной аппозиции, соответствующее традиционному приложению, не имеет конкретной референции, но в определенном смысле является определенным. Такую его определенность можно назвать ТИПОЛОГИЧЕСКОЙ. Содержание дескрипции определенности, обеспечиваемой определенным артиклем, в приведенных выше примерах английского языка как раз и составляет пресуппозиция категориальной принадлежности референта имени собственного. 5 Первым различие между так называемым атрибутивным и референциальным употреблением дескрипции определенности заметил Доннеллан (1966). Широко обсуждавшийся в лингвистической литературе его пример Smith’s murderer is insane: двоякая интерпретация этого предложения как раз и основана на возможности интерпретировать референт именной группы в позиции подлежащего как тип (убийцу Смита) или как инстанциацию этого типа (конкретного человека). 139 Pastabos 2.2.2. О том, что распределение конкретной vs. неконкретной референции компонентов является ограничением, характеризующим тесную аппозицию, свидетельствует и тот факт, что такая аппозиция не допускает двух определенных именных групп с конкретной референцией, ср.: (12) Творчество Адама Мицкевича, выдающегося певца польского романтизма, оказало сильное влияние и на литовских поэтов XIX века. (13) ?Творчество выдающегося певца польского романтизма Адама Мицкевича оказало сильное влияние и на литовских поэтов XIX века. Уникальность референта именной группы выдающийся певец польского романтизма в этих примерах выводится из наших знаний о литературе XIX века и формально маркируется определенной формой прилагательного в превосходной степени (традиционно — местоименной формой)6. Как видим, эта определенная именная группа может выступать вместе с кореферентным именем собственным только в качестве компонента свободной аппозиции. Референция существительного-приложения в тесной аппозиции может сужаться даже радикально, например посредством его модификации притяжательным местоимением, однако, пока референт этого существительного не идентифицируется уникально (не является конкретным), рассматриваемая аппозиция возможна, ср.: (14) В кладовую вбежали и мой учитель Страздас с перепуганным Папевюсом. (пример из Labutis 2002: 328–329). Хотя притяжательные местоимения часто называют детерминантами определенной именной группы, в литовском языке они могут связываться с дескрипцией определенности только при благоприятных контекстуальных или эпистемических обстоятельствах, когда уникальность референта именной группы воспринимается безоговорочно (ср. Holvoet, Tamulionienė 2006: 24). Например, нет гарантий, что референт предикативной именной группы в эквативном предложении Страздас — мой учитель представляет собой уникально идентифицируемого индивида, то есть моего единственного учителя, поскольку у меня может быть и больше учителей. Поэтому, по-видимому, принципиального различия с точки зрения референции между этим эквативным предложением и его аскриптивным соответствием Страздас — учитель, которое часто подчеркивается (ср. Holvoet, Čižik-Prokaševa 2005: 79), нет. С другой стороны, в предложении Мой учитель — Страздас референт той же именной группы в позиции подлежащего всегда будет восприниматься как единственный обучающий меня человек. 6 О вкладе значений морфем сравнительной и превосходной степени прилагательных в формирование определенности модифицированной именной группы см. Mikulskas (2006: 48–49). 140 Pastabos Если уникальная референция именной группы, модифицированной притяжательным местоимением, выводится из соответствующей идеализированной когнитивной модели (ICM), то такая посессивная конструкция не может выступать в тесном приложении с именем собственным, ср.: (15) Мой муж любит картофельные оладьи. (16) (Мой) Антанас любит картофельные оладьи. (17) ?Мой муж Антанас любит картофельные оладьи. Предложение (17) звучит странно, поскольку привычная нам ICM СЕМЬИ, в которой у женщины только один муж, поддерживает специфическую референцию фразы мой муж. 2.2.3. Поскольку определённость аппозитивного существительного в тесном приложении не находится на одном уровне с определённостью его партнёра, асимметрия такого именного сочетания очевидна и грамматически значима. Эта асимметрия побуждает при описании рассматриваемых аппозитивных сочетаний попробовать не отделять их от других именных сочетаний, основанных на отношениях модификации и комплементации. Представители трансформационной генеративной грамматики (ср. Burton-Roberts 1975: 397–405) пытались описывать тесные приложения как случаи модификации, обосновывая статус приложения как модификатора его деривацией из пресуппонируемого рестриктивного относительного предложения (ср. Лингвист Казимерас Буга родился в 1879 году < Казимерас Буга, который был лингвистом, родился в 1879 году). На то, что случаи тесного приложения обоснованно могут считаться модификационными сочетаниями, указывает и их очевидный эндоцентрический характер: одно существительное аппозитивного сочетания, обычно обладающее специфической референцией, синтаксически может представлять всё сочетание. Например, в рассматриваемом примере таким является имя собственное в приложении лингвист Казимерас Буга — именно оно однозначно является главным компонентом именной группы (англ. head). Первый же аппозитив (лингвист), как уже отмечалось, может замещать в предложении всё сочетание лишь при особых контекстуальных условиях, когда посредством анафорических связей он соотносится с личностью Казимераса Буги, то есть когда ясно, о каком лингвисте идёт речь. Эндоцентрический характер тесного приложения позволяет ещё яснее увидеть так называемую асимметрию S / P (самостоятельный / зависимый) в отношениях между его компонентами, свойственную также сочетаниям, связанным отношением модификации. Асимметрию S / P, лежащую в основе образования сложных структур, здесь прежде всего следует понимать как относительную концептуальную самостоятельность или зависимость компонентов. В случае модификации одна из подструктур компонента, профилирующего определённое отношение (а значит, концептуально зависимого), семантически уточняется (элаборируется) другим, концептуально самостоятельным (и обычно семантически более насыщенным) компонентом. Оба компонента рассматриваемого приложения — существительные — обычно обозначают предмет, а не отношение (за исключением названий родства или некоторых социальных ролей, а также ряда других случаев), однако выражаемые ими категории находятся на разных уровнях как по степени абстрактности, так и по когнитивной выделенности (о когнитивных категориях трёх уровней см. Ungerer, Schmid 1996: 60–113). 141 Pastabos отношение (за исключением наименований родственных или некоторых социальных ролей, а также ряда других случаев), однако выражаемые ими категории относятся к разным уровням как по степени абстрактности, так и по когнитивной выделенности (о когнитивных категориях трёх уровней см. Ungerer, Schmid 1996: 60–113). В случае прототипической тесной аппозиции имя собственное (Kazimieras Būga), помимо указания на конкретного индивида, своей формой одновременно сообщает и базовую категорию этого индивида (среднего уровня) (ЧЕЛОВЕК, МУЖЧИНА). Мы можем обоснованно предположить, что другой член аппозиции (приложение), указывая на категорию индивида ниже базовой (например, его профессию), семантически уточняет её, подобно тому как существительное pyragas уточняет категорию ПИЩА, лишь схематически имплицируемую прилагательным skanus в прототипическом модификационном словосочетании skanus pyragas. В этом (ограниченном) аспекте имя собственное концептуально зависит от семантически уточняющего (дополняющего) его нарицательного существительного. Но если прежде всего учитывать основную, дейктическую функцию имени собственного, то есть его указание на конкретного индивида, концептуально зависимым компонентом, необходимым для уточняющего (фактически — определяющего) референцию обозначаемой им сущности дополнения, можно считать приложение, указывающее на подкатегорию этого индивида (ЛИНГВИСТ). Как видим, без такого дополнения одно существительное-приложение не может функционировать в актуальном пространстве дискурса. Комплементный, присущий от природы определённому именной аппозиции компоненту характер хорошо показывают такие примеры, как: (18) Факт, что Земля плоская, очевиден всем. (19) Мысль о том, что он мог это сделать, невыносима. Здесь существительные факт и мысль из-за чрезмерно общего (категориального) значения сами по себе, без дополнений (что Земля плоская и что он мог это сделать), не могли бы выступать субъектами предложений, ср.: (20)?Факт очевиден всем. (21)?Мысль невыносима. Эти аппозитивные комплементы обладают специфической референцией: будучи номинализациями целых (финитных) предложений, они унаследовали от них определённость (пресуппозицию уникальной ситуации) и поэтому должны считаться полноценными именными группами (Langacker 1991: 34–35; 148–149). С точки зрения структуры аппозиция, один из компонентов которой представляет собой номинализацию пропозиционального происхождения, сопоставима с прототипическим случаем тесного приложения, один из компонентов которого — имя собственное (Heyvaert 2003: 213–221). В последнее время структурные свойства тесного приложения даже рассматриваются как критерий определения имени собственного (Van Langendonck 2007: 125– 142 Pastabos 143). Таким образом, описывая синтаксические связи между компонентами тесного приложения, можно обойтись обычными понятиями комплементации и модификации. Приложение такого типа, выражающее пресуппозицию о категориальной принадлежности кореферентного компонента, само нуждается в комплементе — существительном со специфической референцией, определяющем его референт7. С точки зрения синтаксического представления последнее следует считать главным компонентом аппозитивной группы, а приложение — его модификатором8. 2.2.4. Рассматривая асимметричный характер референции компонентов тесного приложения и обусловленные этой асимметрией синтаксические отношения между ними, я опирался на прототипическую модель, в которой перед собственным существительным в приложении стоит нарицательное существительное, задающее его субкатегоризацию. Функциональная мотивация употребления таких обычных приложений в дискурсе, как правило, не слишком очевидна, и их вполне обоснованно можно было бы назвать немаркированными случаями тесного приложения. Действительно, можно было бы предположить, что во многих случаях собственное имя само по себе способно обеспечить уникальную идентификацию своего референта в дискурсе и потому не нуждается в дополнительном уточнении референции. Тот факт, что нарицательные компоненты прототипических тесных приложений не несут особой коммуникативной нагрузки, иконически отражается в том, что в сочетании на них также не падает логическое ударение: обычно выделительной интонацией произносится только компонент с собственным именем, ср.: (22) Сейчас будет выступать поэт Айдас Марченас. 7 Используя обычные теоретические конструкты когнитивной грамматики, субкатегоризующее приложение в тесном приложении можно определить и более строго — как аппозитив относительной природы, обладающий определённой валентной структурой. Границу профилируемого им отношения образует референт, инстанцированный в типологическом пространстве категорий, а траектор — лишь абстрактно воспринимаемое кореферентное существительное, для которого установлено единственное семантическое ограничение — специфическая референция. Именно эту субструктуру приложения семантически уточняет (разрабатывает) его партнёр по приложению — существительное, обозначающее уникально идентифицируемый референт. 8 В типологической литературе, опирающейся преимущественно на примеры из языков, где модификация именной группы возможна только посредством приложения, встречаются попытки охарактеризовать один из аппозитивов как синтаксически неинтегрированный модификатор. Предполагается, что такой «аппозитивный модификатор» выполняет в именной группе те же семантические функции, что и его интегрированный эквивалент (ср. Rijkhoff 2002: 22–23). Однако в литовском языке так можно было бы охарактеризовать разве что компонент свободного приложения. Как мы видели, тесное приложение позволяет усмотреть между его компонентами ту или иную связь концептуальной зависимости, которая обосновывает и их синтаксическую зависимость (то есть, с одной стороны, отношение модификации, а с другой — отношение комплементации). Поэтому, если определять синтаксическую связь в терминах зависимости, «синтаксически неинтегрированный модификатор» — это contradictio in adjecto. 143 Pastabos Можно обоснованно предположить, что в приложениях, подобных примеру (22), приложения не играют существенной роли в установлении референта собственного имени: подобно устойчивым эпитетам, указывающим участникам коммуникативного акта на привычную субкатегорию носителя имени, они делают идентификацию референта почти автоматической. Однако в некоторых случаях роль такого приложения в указании на категориальную принадлежность референта собственного имени может быть более значимой, особенно в письменной речи. Ведь носителей одного и того же имени может быть несколько, поэтому более широкому кругу адресатов (читателей) может быть неясно, какое именно лицо имеется в виду, когда в речи (тексте) упоминается его имя, ср.: (23) Мы проехали мимо усадьбы математика Кубилюса. (Пример из Labutis 2002: 329.) В Литве много людей с фамилией Кубилюс, и если соответствующим приложением не уточнить профессию референта, адресату (читателю) может быть непонятно, о каком Кубилюсе — математике, литераторе, политике и т. д. — здесь говорится (пишется). 2.2.5. Употребление приложений тесного типа в речи может быть связано с коммуникативными целями, отличными от идентификации референта. Функция таких приложений в предложении может быть близка к рестриктивной функции депиктивов как + DF, когда основная предикация предложения сужается в нужном направлении посредством выражаемой ими вторичной предикации, ср.: (24) Большинству литовцев Maironis как священник знаком менее, чем Maironis как поэт. (25) Большинству литовцев священник Maironis знаком менее, чем поэт Maironis. (26) Большинству литовцев Maironis-священник знаком менее, чем Maironis-поэт. Очевидно, что назначение приложений тесного типа в предложениях (25) и (26) — не облегчить идентификацию референта имени Maironis: он и так всем известен. С помощью приложений священник и поэт денотат имени Maironis (то есть лицо как определённый культурный феномен) сужается и формируется в соответствии с коммуникативными целями: как и соответствующие депиктивы в предложении (24), они выражают аспекты, в которых имеет силу предикация, выраженная основным глаголом предложения (знаком). Функциональную мотивацию и дополнительную коммуникативную нагрузку приложений в этих примерах помогает распознать и обратный по сравнению с обычным интонационный контур компонентов приложения, ср.: поэт Maironis, Maironis поэт. Такие случаи тесного приложения обоснованно 144 Pastabos можно называть маркированными (эффект маркированности в последнем примере ещё заметнее из-за постпозиционного положения приложения). 2.2.6. Реже тесную аппозицию образуют два нарицательных существительных. В литературе часто отмечается, что не всегда ясно, какой компонент такой аппозиции является главным (определяемым), а какой его модифицирует (определяющим). В целом к таким нетипичным случаям тесной аппозиции применимо то же требование к расположению компонентов с определённой и неопределённой референцией. Обозначение уникально идентифицируемого референта в предложении представляет всю аппозитивную группу и становится её главным компонентом. Нередко в качестве формального отличительного признака главного компонента указывается его начальная позиция в аппозиции, которая интуитивно позволяет судить о том, о чём именно говорится в предложении, ср. мой сосед врач, англ. my neighbour the doctor. Действительно, в таких группах специфическую референцию обычно (то есть в немаркированных случаях) имеет первая именная группа — она и является главным компонентом аппозиции, тогда как определённость второй группы (хотя в английском примере она и обозначена эксплицитно — артиклем) носит лишь типологический характер. Иными словами, логика образования тесной аппозиции в приведённом примере основана на обычной пресуппозиции, передаваемой аскриптивным предложением Мой сосед — врач, а не эквативным предложением Этот врач — мой сосед. Когда перед нами целое предложение, легче сказать, десигнат какого компонента аппозиции является мишенью пропозиции, ср.: (27) За головой дочери и отец-жемайт становился для аукштайта непонятным. (Пример из Labutis 2002: 331.) Ведь ясно, что утверждение этого предложения относится к отцу, а не к жемайту! 2.2.7. Функциональная мотивация тесной аппозиции двух нарицательных существительных также может быть связана не только с облегчением идентификации референта, но и с выражением дополнительной предикации по отношению к основной предикации предложения, ср.: (28) Мой сосед-врач часто не ночует дома. В этом примере главным компонентом тесной аппозиции следует считать именную группу с определённой референцией мой сосед, а её приложением — второй компонент, интерпретируемый неопределённо и, вероятно, произносимый здесь с выделительной интонацией⁹ мой сосед врач. Логическое ударение второго компонента аппозиции сви- 9Интонационный контур тесной аппозиции прежде всего связан с коммуникативными интенциями: определяя, какой компонент группы следует считать приложением, нельзя полагаться только на интонацию, ср.: Я знаю соседа (то есть живущего по соседству) врача, он тебе поможет. При интерпретации этого предложения определённая референция (но не обязательно оп- 145 Pastabos …ли бы и дополнительную коммуникативную нагрузку. Действительно, функциональная мотивация такого приложения может быть связана не только с уточнением референции первого компонента, но и с выражением вторичной предикации. В рассматриваемом случае можно утверждать, что приложением (gydytojas) имплицитно сообщается также причина действия, совершаемого субъектом предложения: сосед часто не ночует дома, потому что такова его профессия — врача, обычно неотделимая от срочных вызовов и ночных дежурств. Вероятность такой импликатуры, конечно, тесно связана со значением главного предиката (фактически «вставка» такого приложения в предложение часто мотивирована главной предикацией). Нетрудно привести пример, когда разные значения предикатов предложения обусловливают разные интерпретации одного и того же приложения, ср.: (29) Мой сосед-сапожник ходит в дырявых ботинках. (30) Мой сосед-сапожник выиграл в лотерею туристическую поездку в Испанию. В первом примере функциональная мотивация приложения при тесном аппозитивном сочетании, вероятно, связана с выражением вторичной предикации — уступки: сосед ходит в дырявых ботинках, хотя, будучи сапожником, мог бы легко их починить. Во втором примере мотивы представления дополнительной информации (о том, что он сапожник) о референте именной группы мой сосед не столь очевидны; их можно просто связать с облегчением идентификации референта первого компонента. 2.2.8. Приведённые выше примеры тесных аппозитивных сочетаний показывают, что мотивация их образования (употребления приложений) во многих случаях может быть связана с дополнительной рестриктивной или обстоятельственной функцией по отношению к главной предикации предложения. С функциональной точки зрения приложения в таких аппозитивных сочетаниях очень близки к предикативам свободных конструкций как + ИГ вторичной предикации, то есть соответственно к депиктивам и обстоятельственным предикативам. Разница заключается в том, что вторичная предикация, выражаемая приложениями, может лишь имплицироваться из общего значения предложения, тогда как во втором случае она эксплицитно выражается адекватными конструкциями (ср. Мой сосед, как врач, часто не ночует дома). Однако имплицитный характер дополнительно выражаемой предикации не является причиной, по которой рассматриваемые приложения нельзя было бы называть вторичными предикативами. Прежде всего, этому препятствуют структурные соображения: приложение в тесном аппозитивном сочетании вместе с модифицируемым им главным компонентом …определённость) приписывается второму аппозитиву, который здесь произносится с логическим ударением. Именно он представляет в предложении всё аппозитивное сочетание, а предшествующее ему приложение (соседа) указывает на его подкатегорию как главного компонента. Функциональную мотивацию создания тесного аппозитивного сочетания в этом примере следует связывать с сужением объёма обозначаемого объектным существительным (врача). 146 Pastabos представляет тот же аргумент главного предиката, а значит, синтаксически является составной частью комплемента предикативного глагола: считать такое приложение ещё и модификатором этого глагола было бы слишком затруднительно. 2.2.9. Вероятно, из-за частичного совпадения упомянутых функций в литовском языкознании и утвердилось мнение, что конструкции как + ИГ также следует считать приложениями. Такое мнение, по-видимому, подкрепляется и определённым онтологическим родством приложений в тесных аппозитивных сочетаниях и соответствующих конструкций как + ИГ. Действительно, употребление таких приложений прежде всего основывается на пресуппозиции фактического связочного высказывания о категориальной принадлежности референта главного компонента (в английском языке, как мы видели, об этом свидетельствует определённый артикль при именной группе приложения). Такая пресуппозиция лежит в основе употребления приложений в тесных аппозитивных сочетаниях и в тех случаях, когда они имплицитно ограничивают охват главной предикации предложения, то есть выполняют по отношению к ней рестриктивную функцию. И лишь при дополнительной предикации обстоятельственного значения это высказывание вследствие взаимодействия с главной предикацией выводится из пресуппозиции на уровень предложения и становится частью его профиля (предикации в узком смысле). Иными словами, причина действия, выраженного предикатом предложения, или какое-либо иное обстоятельство может имплицироваться из приложения только в том случае, если упомянутое фактическое высказывание не просто предполагается пресуппозицией, но легко воспринимается как неотъемлемая часть значения предложения. Если вспомнить, то и выражение рестриктивной функции у депиктивов конструкций как + ИГ основывается на пресуппозиции фактического связочного высказывания, субкатегоризующего референт существительного, обозначающего один из аргументов предиката (как мы видели при обсуждении примера Я очень люблю Чюрлёниса как художника, вторичный предикатив (как художника) трудно развернуть в соответствующее связочное предложение, не исказив смысл предложения). Только если такое фактическое высказывание не предполагается пресуппозицией, а имплицируется из предикации, выраженной всем предложением, возможна и «обстоятельственная» интерпретация рассматриваемых предикативных конструкций10. О принадлежности к профилю предложения фактического связочного высказывания, подтверждающего эту интерпретацию, свидетельствует и лёгкость его экспликации, ср. Мой сосед, как врач, часто не ночует дома → Мой сосед, будучи врачом, часто не ночует дома → Мой сосед часто не ночует дома, потому что он врач. Тем не менее выбор описывать рассматриваемые конструкции как + ИГ как свободные конструкции, модифицирующие глагольную группу 10 Строго говоря, только вторичные предикативы конструкций как + ИГ со значением обстоятельства подчинены главному предикату по времени и модальности (зависят от него). Депиктивы соответствующих конструкций в этом отношении независимы ввиду их пресуппозиционного характера: время выражаемой ими предикации лишь совпадает (или пересекается) со временем главного предиката. 147 Pastabos вторичные предикативы, по-видимому, не оставляют возможности трактовать некоторые случаи употребления этих конструкций иначе — как приложения «пониженной предикации». Последнее определение подходит только для приложений при тесном приложении, а конструкции kaip + DF, синтаксически не входящие в именную группу аргумента, к ним относить нельзя. 2.3. Осталось рассмотреть приложения при свободном приложении и выяснить, что связывает их со вторичными предикативами конструкций kaip + DF. Как уже отмечалось, именные конструкции свободного приложения отличаются от соответствующих сочетаний тесного приложения семантической и интонационной самостоятельностью своих компонентов. Обычно (то есть в немаркированных случаях) приложением при свободном приложении называют второй апозитив, который выделяется запятыми. Формально лишь такие приложения можно сопоставлять с соответствующими вторичными предикативами конструкций kaip + DF, ср.: (31) Паулюс Галаунэ, идеолог группы «Арс», также подвергался яростным нападкам со стороны критиков литовского модернизма. (32) Паулюс Галаунэ, как идеолог группы «Арс», также подвергался яростным нападкам со стороны критиков литовского модернизма. Насколько приложения при свободном приложении сопоставимы со вторичными предикативами рассматриваемых конструкций с точки зрения семантических функций, увидим позднее. Сейчас было бы полезно подробнее рассмотреть референцию и синтаксис компонентов свободного приложения. 2.3.1. Теоретически свободное приложение состоит из двух референциально самостоятельных именных групп, которые используются совместно для обозначения одного и того же существа в соответствии со специфическими коммуникативными целями. Например, в ранее рассмотренном предложении (12) (далее приводимом как (33)) оба апозитива являются именными группами с определённой специфической референцией и способны также самостоятельно функционировать в дискурсе, ср.: (33) Творчество Адама Мицкевича, величайшего певца польского романтизма, оказало сильное влияние и на литовских поэтов XIX века. (34) Адам Мицкевич был широко известен в Литве XIX века. Творчество величайшего певца польского романтизма оказало сильное влияние и на литовских поэтов того времени. Одна из именных групп, образующих свободное приложение, чаще всего также является именем собственным, а другая — кореферентной нарицательной группой, дополняющей или уточняющей её семантическое определение. Последняя, расширяя именную группу, вводимую в актуальное пространство дискурса, обычно имя собственное или иное дейктическое 148 Pastabos информативность употребляемого слова (например, местоимения), а также облегчает идентификацию его референта в ходе коммуникативного акта. Фактически только эта корректирующая функция и позволяет называть один из компонентов свободной аппозиции приложением. Функциональная и структурная связь таких свободных аппозитивов с собственно коррекциями давно отмечена (ср. Burton-Roberts 1975: 410–411). Кроме того, функцию дополнения или коррекции информации, помогающей идентифицировать референт, в свободной аппозиции именная нарицательная группа может выполнять и по отношению к другой нарицательной группе; в нетипичном же случае собственное имя также может скорректировать семантическую определённость нарицательной группы и помочь распознать её референт, ср.: (35) В зал двумя рядами вошли воины, соратники погибшего, готовые вынести гроб. (36) Люди из Жемайтии называли своего старого настоятеля, священника Адама Шлепавичюса. (пример адаптирован из Labutis 2002: 330.) В первом примере корректирующий характер приложения можно подчеркнуть, переместив его в конец предложения, ср. В зал двумя рядами вошли воины, готовые вынести гроб, — соратники погибшего. 2.3.2. По мнению некоторых исследователей, рассмотренные выше примеры свободной аппозиции и следует считать аппозицией в собственном смысле этого термина. Только в случае такой аппозиции обе следующие рядом именные группы в силу тождественной референции одинаково соотносятся с глаголом предложения и, кстати, не образуют при этом единой именной группы. Мы бы сказали, что обе именные группы совместно занимают одну и ту же позицию комплемента глагола. Как мы увидим далее, не все случаи свободной аппозиции удовлетворяют критерию тождественной референции компонентов. Поэтому для отделения собственно аппозиции от таких случаев представители генеративного направления применяли тесты на взаимозаменяемость компонентов, их разделение, вставку так называемого маркера аппозиции (англ. APP-marker) и др.; эти тесты основаны на предположении, что собственно аппозиция возникает из двух самостоятельных предложений, не совпадающих в глубинной структуре (Burton-Roberts 1975: 405–419). Хотя обеим именным группам в собственно аппозиции обычно свойственна определённость, необходимым условием такой аппозиции является специфическая референция обоих аппозитивов. Однако она не всегда совпадает с дескрипцией определённости vs. неопределённости. Например, в артиклевой английской речи именная группа с неопределённым артиклем может указывать как на специфический, так и на неспецифический, уникально неидентифицируемый (свободно выбираемый) референт (Langacker 1991: 103–107), а употребление определённого артикля, как мы видели, также не всегда связано с пресуппозицией уникальной идентификации референта существительного. Итак, оба компонента собственно аппозиции 149 Pastabos могут быть неопределёнными существительными, но оба обязательно должны указывать на специфический референт, ср.: (37) Какая-то учительница, женщина чуть моложе среднего возраста со светлыми волосами, прочитала выпускникам задания экзамена. К этому предложению применимы все упомянутые выше тесты на собственно аппозицию, ср.: (38) Женщина чуть моложе среднего возраста со светлыми волосами, какая-то учительница, прочитала выпускникам темы сочинений. (39) Женщина чуть моложе среднего возраста со светлыми волосами прочитала выпускникам темы сочинений. (40) Какая-то учительница прочитала выпускникам темы сочинений. (41) Какая-то учительница, то есть женщина чуть моложе среднего возраста со светлыми волосами, прочитала выпускникам темы сочинений. Таким образом, оба аппозитива в примере (37) являются самостоятельными именными группами, хотя и соотносятся с одним и тем же референтом, который здесь интерпретируется как неопределённый. Функциональную мотивацию таких аппозитивов, как и их определённых соответствий, в целом можно охарактеризовать как уточнение именной референции, поэтому они не связаны с выражением вторичной предикации. Поскольку между соседними именными группами со специфической референцией нет синтаксических связей, их аппозицию точнее было бы описать как именную (или последовательность двух существительных), а не как именную группу. 2.3.3. Именные группы, отделённые интонацией (и запятыми) от кореферентного компонента11, могут не иметь специфической референции. Хотя такие случаи не всегда исключают из числа свободных аппозиций, есть основания полагать, что функциональная мотивация включения в предложение смежных именных групп здесь обычно связана с обстоятельствами основной предикации, ср.: (42) Юозас, старательный студент, всегда тщательно готовится к лекциям. В этом примере интонационно обособленная именная группа stropus studentas может быть без труда интерпретирована как свободный предикатив, обозначающий причину действия в предложении (ср. парафраз этого предложения: Juozas, būdamas stropus studentas, visada kruopščiai rengiasi paskaitoms, который ясно показывает, что обсуждаемое обстоятельственное значение неотделимо от предикации всего предложения). Именно из-за неспецифической референции 11 Для удобства будем использовать термин «компонент», хотя, строго говоря, он оправдан только в случае тесной аппозиции, тогда как в случае свободной аппозиции такое наименование аппозитива может быть лишь условным. 150 Pastabos смежная именная группа и приобретает свойство предикативности, то есть способность выражать вторичную предикацию. Последняя, как и в рассмотренных ранее случаях тесной аппозиции, реализуется опосредованно — посредством субкатегоризации именной группы-аргумента со специфической референцией. То, что референт именной группы stropus studentas не является уникально идентифицируемым индивидом, нетрудно показать, эксплицировав силлогизм, на котором основывается пропозиция предложения (42); ср.: (43) Прилежный студент всегда тщательно готовится к лекциям (генерическое утверждение, составляющее посылку). (44) Юозас — прилежный студент (факт). (45) (Следовательно, ничего удивительного в том, что Юозас всегда тщательно готовится к лекциям (вывод). Эта экспликация показывает, что причинная связь между утверждениями, выраженными предложениями (45) и (44) (они составляют профиль предложения (42)), основывается на генерическом утверждении, подразумеваемом общим фондом знаний и выраженном здесь предложением (43). Видим, что лишь в типологическом пространстве инстанцированы как референт предикативной именной группы в фактивном предложении-связке (44), так и референт той же группы, выступающей субъектом генерического предложения (43). 2.3.4. Очевидно, что из-за интонационной самостоятельности (которая, кстати, здесь грамматически значима) только что рассмотренные именные группы с неспецифической референцией нельзя считать компонентами именного сочетания в тесной аппозиции, но нельзя отнести их и к «собственно» аппозиции. Поскольку такие синтаксически относительно самостоятельные смежные именные группы обычно выражают обстоятельственные значения, ничто не мешает считать их свободными вторичными предикативами, модифицирующими основную предикацию предложения. Такое решение подкрепляется тем, что рассматриваемые именные группы без потери смысла легко преобразуются в соответствующие конструкции как + DF, ср.: Юозас, как прилежный студент, всегда тщательно готовится к лекциям. Естественность такого преобразования и по существу тот же характер выражаемой дополнительной предикации наводят на мысль, что смежные именные группы, вводимые для модификации основной предикации предложения, и стали основой возникновения рассматриваемых конструкций. Существенное для грамматической функции этих конструкций значение слова как можно объяснить как эксплицитное указание интерпретировать следующую за ним именную группу в качестве модификатора глагола предложения. Однако, как мы видели, такая интерпретация смежной именной группы возможна и без этого эксплицитного указания: её семантическая основа закладывается взаимодействием значений этой группы и главного предиката в предложении. 151 Pastabos 2.3.5. Второе замечание я хотел бы завершить тем, с чего начал. Развитые выше соображения, с помощью которых я попытался охарактеризовать не вполне ясную и противоречивую категорию приложения в литовском языкознании, опираясь на более строгие термины аппозиции, как будто показывают, что единственная возможность считать по крайней мере некоторые случаи конструкций kaip + DF приложениями «пониженной предикации» связана с возможностью считать приложениями и генетически близкие им именные группы смежной позиции с неопределённой референцией. Предварительные эмпирические данные показывают, что такие именные группы, вставляемые в предложение рядом с именным комплементом одного из его глаголов, с самого начала функционально ориентированы на модификацию предикации, выражаемой этим глаголом. Рассматриваемые именные группы можно было бы считать аппозитивами, или приложениями, только в том случае, если бы более подробное исследование эмпирических данных позволило предположить обратное относительно функциональной мотивации таких групп: что выражаемая ими предикация по своей природе ориентирована не на модификацию главного предиката, а на модификацию именной группы аргумента при нём, образуя с последней единое именное сочетание. Аргументы в пользу такого решения должны были бы быть достаточно вескими, чтобы позволить игнорировать интонационную самостоятельность такого аппозитива. Тогда пришлось бы полагать, что лишь в некоторых случаях такие «неинтегрированные модификаторы», подобно приложениям тесного аппозитивного типа, используются также для целей вторичной предикации. С точки зрения эволюции конструкции kaip + DF не позволяют легко приравнять к соответствующим смежным именным группам и один, по-видимому, формальный, но грамматически значимый элемент конструкции — начальное слово kaip. Именно оно окончательно оформляет «переориентацию» рассматриваемой именной группы на модификацию главной предикации предложения и вполне обоснованно может считаться грамматической осью анализируемых в настоящей статье конструкций. Но по сути та же мысль уже выражена в самом названии статьи, где рассматриваемые именные конструкции названы аналитическим показателем маркирования предикативов. LITERATŪRA AMBRAZAS, V., red., 2006: Dabartinės lietuvių kalbos gramatika. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. BALKEVIČIUS, J. 1963: Dabartinės lietuvių kalbos sintaksė. Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla. BALKEVIČIUS, J. 1998: Lietuvių kalbos predikatinių konstrukcijų sintaksė. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. 152 Pastabos Burton-Roberts, N. 1975: Nominal Apposition. Foundations of Language 13, 391–419. Donnellan, K. S. 1966: Reference and Definite Descriptions. Philosophical Review 75, 281–304. Flaate, I. 1999: PRO-blematische als-Prädikative im Deutschen. In: Nordlyd: Tromsø University Working Papers on Language and Linguistics 27, 1–23. Hentschel, G. 2005: Morphosyntaktische Markierung sekundärer Prädikate. (Rankraštis.) Hentschel, G. 2006: Zur Klassifikation sekundärer Prädikate am Beispiel von als-Phrasen des Deutschen und jako-Phrasen des Polnischen. In: Slavistische Linguistik, 2005, München (spaudoje). Heyvaert, L. 2003: A Cognitive-Functional Approach to Nominalization in English. Berlin–New York: Mouton de Gruyter. Holvoet, A. 2005: Dėl sintaksinių ryšių skirstymo. Acta Linguistica Lithuanica 52, 157–161. Holvoet, A., Čižik-Prokaševa, V. 2005: Papildiniai ir aplinkybės. In: Holvoet & Mikulskas, red., 2005, 65–92. Holvoet, A., Judžentis, A. 2003: Sintaksinių ryšių tipai. In: Holvoet & Judžentis, red., 2003, 11–35. Holvoet, A., Judžentis, A. 2005: Sintaksinės priklausomybės tipai: papildymai ir patikslinimai. In: Holvoet & Mikulskas, red., 2005, 11–38. Holvoet, A., Judžentis, A., red., 2003: Sintaksinių ryšių tyrimai. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. (Lietuvių kalbos gramatikos darbai, 1.) Holvoet, A., Mikulskas, R., red., 2005: Gramatinių funkcijų tyrimai. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. (Lietuvių kalbos gramatikos darbai, 3.) Holvoet, A., Mikulskas, R., red., 2006: Daiktavardinio junginio tyrimai. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. (Lietuvių kalbos gramatikos darbai, 4.) Holvoet, A., Tamulioniene, A. 2005: Antriniai predikatyvai. In: Holvoet & Mikulskas, red., 2005, 117–137. 153 Pastabos Holvoet, A., Tamulioniene, A. 2006: Apibrėžtumo kategorija. In: Holvoet & Mikulskas, red., 2006, 11–32. Kazlauskas, J., Laigonaitė, A., Urbutis, V., red., 1961: Dabartinė lietuvių kalba. Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla. Labutis, V. 1994: Lietuvių kalbos sintaksė 2. Vilnius: Vilniaus universiteto leidykla. Labutis, V. 2002: Lietuvių kalbos sintaksė. Trečiasis papildytas leidimas. Vilnius: Vilniaus universiteto leidykla. Lakoff, G. 1987: Women, Fire, and Dangerous Things: What Categories Reveal about the Mind. Chicago–London: University of Chicago Press. Langacker, R. W. 1987: Foundations of Cognitive Grammar. Vol. 1, Theoretical Prerequisites. Stanford, CA: Stanford University Press. Langacker, R. W. 1991: Foundations of Cognitive Grammar. Vol. 2, Descriptive Application. Stanford, CA: Stanford University Press. Matthews, P. H. 1997: The Concise Oxford Dictionary of Linguistics. Oxford–New York: Oxford University Press. Mikuls kas, R. 2006: Apibrėžiamųjų būdvardžių aprašo perspektyva. In: Holvoet & Mikulskas, red., 2006, 33–65. Morkūnas K., par., 1999: Lietuvių kalbos enciklopedija. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. Rijkhoff, J. 2002: The Noun Phrase. Oxford: Oxford University Press. Sirtautas, V., Grenda, Č. 1988: Lietuvių kalbos sintaksė. Vilnius: Mokslas. Taylor, J. R. 2002: Cognitive Grammar. Oxford / New York: Oxford University Press. Ungerer, F, Schmid, H.-J. 1996: An Introduction to Cognitive Linguistics. London: Longman. Vaičiulytė-Semėnienė, L. 2007: Daiktavardinės kaip konstrukcijos kaip analitinis predikatyvų žymėjimo rodiklis. Acta Linguistica Lithuanica 56, 73–101. 154 Pastabos Van Langendonck, W. 2007: Theory and Typology of Proper Names. Berlin–New York: Mouton de Gruyter. Žukauskaitė, J. 1961: Kaip vartojimas jungiamuoju žodžiu ir jungtuku. In: Kazlauskas, Laigonaitė & Urbutis, red., 1961, 217–278. Rolandas Mikulskas Lietuvių kalbos institutas P. Vileišio g. 5, LT-10308 Vilnius, Lietuva 14 mažmožis Keisti yra dabar tarmių tekstų žodynėliai. Šitaip sakau susipažinęs su A. Leskauskaitės Kučinų krašto tekstų (2006) knygos žodynėliu (p. 401–425). Visi juk žinome, kad tarmės, šnektos dabar egzistuoja greta bendrinės kalbos (mokykla, radijas, televizija, valdžios raštinės), dvikalbystės (net daugiakalbystės), žargono (slengo) – jaunimo, mokinių, raštinių darbuotojų šneka. Mokslui, žodžių etimologijai, tarmių istorijai svarbiausia yra paveldėtoji leksika, o naujovės įdomios tik sociologiškai. Tarptautinių žodžių iškraipos yra laikinos, įsigilinus nebebūna nei tokių faktų, kaip anālīzas, garnizōnas, fabrikė, kantōra (1!), karasėlė (2), liminādas, litināntas,leitenantas‘, narvas,nervas‘, pilstukas, rādija, šakmātai, šoferis, šoferiauti, šoferiukas (kokie negirdėti dzūkiški žodžiai!), triperis (?), vitirinōrius,veterinaras‘ (dėl nekirčiuotų e redukcijos). Kučinų kraštas buvo Béržnyko (autorės paverstu Béržininkais) visiškai sulenkėjusios, kovojusios prieš Lietuvą parapijos dalis, tai tų skolinių daug, jie dabar net pajuokiami, stribų ir kitokių veikėjų (ypač prekybininkų) išplatinti: bajávas, -à, blestvà (tekste blæ.stva – 158 p., vadinasi, pakartotas svetimas žodis), basanõškė (tekste basanõšku – p. 366), burtākas (Lp, Drsk girdėta, jaunimo bordà.kas!), cielkà (2),nekaltybę išlaikiusi mergina‘ (tekste cielkos, p. 388, vėl pakartotas svetima kalba žodis – autorės sulietuvinamas), bufàikė,vatinė‘, dačà (?) (Švendubrės dvikalbių dá.čà), davái,nagį‘, dūryti,kvailinti‘ (iš prezidento Brazausko rinkimų kampanijos), centrafūga (!), fáinas,puikus‘, lapkà (tekste lá.pka, p. 262 – vadinasi, grynas svetimas žodis), načiálnykas (grynai rusiškas žodis), paslòvica (!),patarle‘, põdlas,niekšingas‘, pratìbნას,šleikštus, priešingas‘, tužõlas,sunkus‘, zakõnas,įstatymas‘, zastãvas (iš lenkų sargybos) ir t. t. Jau latvių didysis mokslininkas J. Endzelīnas recenzijoje apie K. Būgos LKŽ pirmuosius sąsiuvinius yra mokęs, kad daugiakalbių žmonių var- 155