“Particles and Connectives in Baltic”

GÖTZ KEYDANA G e o r g - A u g u s t - U n i v e r s i t ä t G ö t t i n g e n Области исследований: фонологическая реконструкция: реконструкция фонологических грамматик (акцентология, слогоделение), фонетическое обоснование диахронических фонологических процессов; исторический синтаксис, структура аргументов и падеж, подчинение (главным образом ведийский санскрит). ЧАСТИЦЫ И СОЮЗНЫЕ СРЕДСТВА В БАЛТИЙСКИХ ЯЗЫКАХ Acta Salensia 2. Под редакцией Nicole Nau, Norbert Ostrowski. Vilnius: Vilniaus Universitetas, Asociacija „Academia Salensis“, 2010, 221 p. ISBN 978-609-95126-1-7 Рецензируемая книга представляет собой сборник из шести оригинальных статей. В неё входят обширное введение, предметный указатель и указатель слов. Тематика книги охватывает диахронические и синхронические исследования синтаксиса, семантики и функций частиц и союзных средств в литовском и латышском языках. Все статьи написаны на английском языке, а примеры тщательно глоссированы. Поэтому книга доступна не только студентам балтийских языков, но и всем лингвистам, интересующимся этой областью. Во «Введении» Nicole Nau и Norbert Ostrowski дают краткий исторический обзор изучения частиц и союзных средств в балтийских языках. Затем авторы рассматривают терминологические вопросы и недавний вклад в теорию изучаемых здесь частей речи. Третья часть введения посвящена кратким примерам, иллюстрирующим развитие балтийских частиц и союзных средств по типичным путям грамматикализации. Введение завершается краткими обзорами статей, опубликованных в рассматриваемой книге. Статья Joanna Chojnicka «Как будто одного недостаточно: о множественных функциях латышского it kā „как будто, словно“» представляет собой корпусное исследование функций it kā в современном латышском языке. Chojnicka начинает с описания своего корпуса (www.korpuss.lv), из которого она извлекла 216 предложений с it kā. Затем она рассматривает трактовку it kā в латышских словарях и разрабатывает формальные критерии для разграничения союзов и частиц, в основном опираясь на работу Grochowski (1986). Далее следует подробный корпусный анализ it kā в функции союза и частицы. В её корпусе союз it kā обычно- Recenzijos / Reviews 173 GÖTZ KEYDANA …тически вводит придаточные предложения с финитными глаголами в сослагательном наклонении, а отрицательные предложения с it kā всегда содержат глагол nebūtu. It kā-придаточные используются для введения либо того, что Chojnicka называет гипотетическими сравнениями, либо выводимых из контекста причин. Гипотетические сравнения служат для «описания [...] ситуации, которая [...] могла бы вызвать у большинства людей такое же или по крайней мере сходное чувство» (49). Выводимая из контекста причина, напротив, используется, когда «говорящий предполагает или считает, что знает причину [события, обозначенного главным предложением, — G. K.], но не уверен в ней [...]» (52). В сочетании с причастной фразой частица it kā выполняет те же функции. Однако в финитных предложениях она обычно функционирует как хедж, маркируя эвиденциальность, гипотетические сравнения или чужую речь. Статья Chojnicka представляет собой ценный вклад в изучение латышского it kā, однако в ней есть некоторые небольшие недостатки. Один из них, который признаёт и сама автор, — малое количество примеров, на которых основано исследование. Например, рецензент счёл примечательным ограничение употребления nebūtu в отрицательных придаточных с it kā. Однако, поскольку вся выборка очень мала, а Chojnicka не приводит число примеров этого типа предложения, сведения остаются анекдотическими. Малая выборка также не позволяет Chojnicka разграничить подчинительный союз it kā и комплементатор — важное различие, проведённое Holvoet в его статье. Кроме того, аргументации порой недостаёт связности. Как видно из приведённых выше цитат, автор должным образом не определяет ключевые понятия «гипотетическое сравнение» и «выводимая из контекста причина». Главы о типах предложений заметно несбалансированы, поскольку автор постоянно смешивает синтаксис, семантику и функцию. В заключение рецензент хотел бы добавить, что употребление it kā как «маркера речевой неуверенности» (61) сходно с употреблением like в американском английском. Статья Axel Holvoet называется «Заметки о комплементаторах в балтийских языках». Holvoet вводит два категориальных различия между комплементаторами. Первое — различие между истинностными и неистинностными комплементаторами. Истинностные комплементаторы обычно употребляются с verba dicendi, а неистинностные — в волитивных контекстах. Второе различие — между комплементаторами реального и ирреального наклонения. Хотя эти различия часто пересекаются, Holvoet показывает, что в принципе они ортогональны. Он иллюстрирует это положение на примере латышского комплементатора lai, который не является истинностным. Тем не менее он обычно выбирает формы глагола реального наклонения, а ирреальное наклонение с lai используется лишь для обозначения меньшей «степени уверенности говорящего/субъекта» (75). Однако в балтийских языках также засвидетельствовано различие между комплементаторами ирреального и реального наклонения. Holvoet приводит примеры древнелитовского jog (реальное наклонение) и kad (ирреальное наклонение). Комплементаторы ирреального наклонения могут включать показатели ирреальности, как показывают древнелитовский jeib и латгальский kab. Ещё одно важное 174 Acta Linguistica Lithuanica LXIV–LXV Particles and Connectives in Baltic различие между комплементаторами связано с контролем и тем, что Holvoet вслед за Lichtenberk (1995) называет «опасенческой эпистемической модальностью» (86). В латышском опасение и низкая степень контроля обычно обозначаются с помощью ka ne, тогда как высокая степень контроля выражается посредством lai ne. Затем Holvoet переходит к обсуждению истинностно-квалифицирующих комплементаторов; примерами служат литовское esą и латышское it kā. Последнее, употреблённое как подчинительный союз, имеет контрфактическое значение. Однако в роли комплементатора оно служит для квалификации истинности. Holvoet завершает обзор несколькими общими наблюдениями о комплементаторах, утверждая, что они часто избыточно кодируют модальность. Эта избыточность может приводить к разным изменениям. В литовском избыточные комплементаторы ирреального наклонения исчезли. В латышском же избыточность привела к новым изменениям: комплементаторы, первоначально обозначавшие ирреальность, теперь используются для маркирования предикатов притворства, как их называет Noonan (2007). Статья Holvoet весьма информативна и вдохновляет на дальнейшие исследования. Разграничение различных аспектов модальности позволяет ему провести тонкий анализ функций комплементаторов в балтийских языках. Однако статье пошёл бы на пользу более строгий описательный аппарат. Используемая терминология часто остаётся неопределённой. Особенно это заметно на примере слова «контроль», которое в лингвистике употребляется в самых разных значениях. Порой используемые термины довольно обманчивы. Хотя обозначения truth-valued и non-truth-valued интуитивно понятны, они неудачны. В интенсиональной семантике оба типа являются истинностными; различие состоит в мирах, относительно которых оценивается истинность. В своей статье «Противоречие, контраст и причина: о функциях латышской частицы neba в интернет-дискуссиях» Nicole Nau исследует употребление этой частицы в жанре интернет-форумов, дискуссионных групп и чатов. Для своего исследования она собрала 198 примеров neba, вводящей придаточное предложение. В своём наборе данных она выделяет четыре функции: частица используется для маркирования противоречия, причинности (только в отрицательных контекстах), контраста и, наконец, причины в сочетании с контрастом. Nau убедительно утверждает, что неизменное значение neba при всех этих функциях — отрицание, а дополнительные семантические значения всегда обусловлены импликатурами. Например, причинное прочтение возникает в сфере речевого акта (в отличие от причинности в реальном мире) и объясняется лишь максимой релевантности Грайса. Этот аргумент дополнительно подкрепляется наблюдением, что в некоторых случаях neba действительно сочетается с клаузальным коннектором jo. Во второй части статьи Nau рассматривает синтаксис и категориальный статус neba. На основании его дистрибуции она заключает, что синтаксически он не является союзом, хотя функционально близок к нему. Поэтому он ограничен первой позицией в предложении и всегда связывает клаузы. Наконец, Nau обращается к вопросу о довольно неожиданной частотности neba в интернете. За пределами сети neba в основном ограничена народными песнями. Однако, как отмечает Nau, эта частица идеально Recenzijos / Reviews 175 GÖTZ KEYDANA средство для «компенсации недостатка просодии в письменных текстах» (130), благодаря чему оно популярно в сетевом общении, тесно связанном с устной речью. Вклад Нау отличается очень убедительной аргументацией и побуждает к размышлениям. Она тщательно описывает сбор своих данных и излагает аргументы предельно ясно и строго. Эта статья — образцовый пример информативного корпусного исследования, подкреплённого взвешенными теоретическими рассуждениями. Вклад Норберта Островски посвящён теме «Латышское jeb „или“ — от условного союза к разделительному». В первой части статьи Островски прослеживает развитие jeb: от союза, вводящего условные конструкции, до союза, маркирующего уступительные условные конструкции, и, наконец, простые уступительные конструкции. Такое развитие хорошо засвидетельствовано и в других языках, например в английском (ср. though), и описано Кёнигом (1985). Островски показывает, что, как и в английском, условное значение сменяется уступительным, когда «протасис содержит выражение, указывающее на подходящее крайнее значение по некоторой шкале для некоторой пропозициональной схемы» (141, цит. по König (1985: 238)). Иными словами, исходное побочное значение стало денотатом союза. Далее Островски объясняет разделительное употребление jeb, исходя из его уступительного значения и вновь следуя Кёнигу (1985). Однако, по мнению Островски, jeb отклоняется от пути, описанного Кёнигом, и в некоторых примерах старолатышского языка превращается в причинный союз (в форме jeb u). В заключительной части статьи Островски предлагает этимологию jeb. Он предполагает, что это слово образовано из ja „если“ и *be < *bijā (претерит). Чтобы объяснить e в jeb, он предполагает регрессивную ассимиляцию, а также развитие *bijā в *be, которое не объясняется законами звуковых изменений. Статья Островски убедительно аргументирована. Тем не менее следует упомянуть о некоторых незначительных проблемах. Так, рецензенту остаётся неясным, почему Островски иллюстрирует развитие от условного значения к уступительному примерами из польского языка (139). Что касается выводов статьи, развитие уступительного jeb u в причинный союз представляется сомнительным. Островски приводит лишь один пример причинной функции, который, однако, не вполне убедителен, поскольку в данном предложении нельзя исключить условное прочтение. Чтобы действительно подкрепить гипотезу о причинном jeb u, Островски следовало бы предложить тесты, позволяющие различать прочтения и выходящие за рамки одной лишь интуиции. Другая проблема касается этимологии jeb. Интуитивно связь с ja и формой типа *bijā кажется очевидной. Однако предложенная регрессивная ассимиляция совершенно ad hoc, как и заявленное развитие формы претерита. Вклад Даниэля Пети «О презентативных частицах в балтийских языках» представляет собой обзор этого класса частиц в литовском и латышском языках. Автор определяет презентативные частицы как «особые формы, функция которых состоит в привлечении внимания к данной реальности посредством сильной дейктической фокусировки» (151). Как Пе- 176 Acta Linguistica Lithuanica LXIV–LXV Particles and Connectives in Baltic ти показывает, в литовском языке имеется множество презентативных частиц (например, anskat, šiškat, te), тогда как в латышском их всего четыре (luk, rau, re, še). С типологической точки зрения презентативные частицы обычно стоят в начале предложения, не допускают отрицания и могут употребляться предикативно. Автор иллюстрирует каждую из этих особенностей данными литовского и латышского языков. Особый интерес представляет свойство «предикативность», поскольку, по мнению автора, можно различить два типа управления: одни частицы управляют именительным падежом (лит. štai, латыш. še), другие — винительным (лит. še, te). Последние иногда переосмысляются как глаголы (šekit, tekit в литовских диалектах). Однако те же частицы могут также вводить самостоятельные предложения. Исторически большинство балтийских презентативных частиц этимологически прозрачны. Они восходят к императивам (лит. žiur), местоимениям (štai) и локативным наречиям (še, вероятно, из инструментальной формы с PIE *-eh1). Статья Пети — долгожданный «первый взгляд» на презентативные частицы в балтийских языках. Небольшое замечание касается утверждения автора, что некоторые из этих частиц «управляют именительным падежом» (159). Поскольку синтаксически они, по-видимому, ведут себя подобно локативным частицам, например литовскому čia (160), представляется предпочтительным анализировать их как предикаты малых клауз, неспособные приписывать (или управлять) падежом. Последний вклад в рассматриваемый сборник — статья Бьёрна Вимера «О лексикографическом описании лит. esą (На фоне других частиц в литовском и других языках)» [sic!]. В этой статье автор рассматривает вопрос о том, сколько лексических единиц следует постулировать для литовского esą. В соответствии с лексикографической традицией Вимер разграничивает причастие esą и служебное слово. Последнее употребляется как частица с репортативной функцией и как комплементатор, обычно ограниченный комплементами при verba dicendi. Автор признаёт наблюдение Холвоета, сделанное в его статье для данного сборника: комплементатор может употребляться с глаголами пропозициональной установки. Тем не менее он ограничивает исследование более частотным употреблением при иллокутивных глаголах. Вимер утверждает, что esą характеризуется гетеросемией — термином, заимствованным у Lichtenberk (1991). По словам Вимера, гетеросемия «охватывает смысловые отношения единицы, проходящие через [...] категориальные границы» (179–180). Будучи комплементатором и частицей, esą очевидным образом отвечает этому критерию. Далее Вимер сравнивает esą с репортативными маркерами в латышском, польском и русском языках. Наконец, он обращается к вопросу о лексических единицах. Поскольку частица отличается от комплементатора синтаксически и, вероятно, семантически, Вимер предпочитает постулировать две разные лексические единицы. Их описания предложены в стиле, напоминающем metalanguage естественной семантики. Вклад Вимера оставляет рецензента в недоумении. Гетеросемия может быть подходящим обозначением структурных отношений между esą как частицей и esą как комплементатором. Однако вся теоретическая аргументация о тонких категориальных различиях в отношениях между лексемами представляется малопродуктивной, поскольку решение Вимера выделить две отдельные лексические единицы полностью основано на дистри- Recenzijos / Reviews 177 GÖTZ KEYDANA щение (ср. с. 204). Кроме того, пространное обсуждение данных латышского и особенно польского и русского языков представляется совершенно бесполезным, поскольку оно не вносит вклада в основную гипотезу. Есть и более фундаментальные проблемы. Самая важная из них связана с целью этой работы: пока лексикон не рассматривается как часть порождающего механизма (а очевидно, что Wiemer имеет в виду не это), вся затея с определением того, сколько лексических записей следует предложить, сводится к простой структуралистской таксономии. Это тем более верно, поскольку предложенные Wiemer лексические записи в конечном счёте неадекватны. Одна из причин этой неадекватности заключается в том, что Wiemer признаёт: «вопрос [о точном значении комплементатора, G.K.] требует дальнейшего изучения» (205). Поэтому лексическая запись для комплементатора неизбежно неполна. Ещё хуже то, что синтаксические и семантические описания в записях слишком неточны, чтобы ими можно было пользоваться. Например, синтаксис комплементатора описывается как «X1_ [esq[X2]]» (206). В сноске говорится, что X2 — это «клауза, подчинённая клаузе X1» (207). Однако понятие «клауза» не определяется и может относиться как к финитным, так и к нефинитным структурам. Хуже того, если X1 следует считать клаузой, структурное описание упускает важные моменты: (1) esq является комплементатором и (2) его употребление лицензируется рамкой субкатегоризации матричного глагола. Синтаксическое описание частицы (204) столь же неадекватно. Приводимые семантические описания повсюду неточны. Возьмём снова в качестве примера запись для комплементатора: читаем, inter alia, «(b) Я говорю P, причём P заключено в X2» (206). Очевидно, P обозначает пропозицию, то есть семантическую сущность. X2, однако, является синтаксической составляющей. Кроме того, «заключено» — в лучшем случае метафора, но уж точно не terminus technicus ни в одной лингвистической теории. Более того, поскольку в предложении (a) определения нет ни P, ни X, связь между частями (a) и (b) остаётся неясной. Однако даже если бы семантические описания, предложенные Wiemer, были точнее, им всё равно был бы присущ серьёзный недостаток, типичный для NSM-семантики: они некомпозициональны. Это особенно проблематично в случае служебных слов, таких как esq. Последнее замечание, возникающее при сравнении записей для частицы и комплементатора, касается того, что их легко можно было бы объединить в одну запись, если бы автор допускал недоопределённость в лексиконе. REFERENCES Grochowski Maciej 1986: Polskie partykuły (składnia, semantyka, leksykografia). Wrocław: Ossolineum. König Ekkehard 1985: On the history of concessive connectives in English. Diachronic and synchronic evidence. – Lingua 66, 1–19. 178 Acta Linguistica Lithuanica LXIV–LXV Particles and Connectives in Baltic Lichtenberk František 1991: Semantic change and heterosemy in grammaticalization. – Language 67, 475–509. Lichtenberk František 1995: Apprehensional epistemics – Modality in Grammar and Discourse, ed. by Joan Bybee, Suzanne Fleischman. Amsterdam: John Benjamins Publishing Company, 293–327. Noonan Michael 2007: Complementation. – Language Typology and Syntactic Description. Vol. II. Complex Constructions. 2nd ed., ed. by Timothy Shopen. Cambridge: Cambridge University Press, 52–150. Įteikta 2011 m. spalio 19 d. GÖTZ KEYDANA Georg-August-Universität Göttingen Käte–Hamburger–Weg 3, D–37073 Göttingen, Deutschland [email protected] Recenzijos / Reviews 179