Aldonas Pupkis. „Juozas Balčikonis ir didysis „Lietuvių kalbos žodynas“

АЛЬДОНА ПАУЛАУСКЕНЕ Вильнюсский университет Направления научных исследований: теория грамматики, история грамматической науки, социолингвистика. Альдонас Пупкис ЮОЗАС БАЛЬЧИКОНИС И ВЕЛИКИЙ СЛОВАРЬ ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, 2013, 478 p. ISBN 978-609-411-3 Каждое научное произведение мы начинаем читать с предисловия, поскольку в нём автор указывает цель своей работы и избранный метод. Здесь рассказывается, как возникла мысль предпринять более широкое обобщающее исследование истории литовской лексикографии. И всё же автор признаётся, что его заботило не столько обобщение, сколько рассказ о начале истории подготовки Литовского словаря, а также о других работах, связанных с лексикографической деятельностью проф. Юозаса Бальчикониса, и предоставление сведений о людях, так или иначе помогавших редакции словаря. Насколько ему это удалось, он оставляет судить читателю. Некоторая чрезмерная скромность: каждый пишет так, как считает наиболее уместным, а читает — насколько способен понять. Бальчиконис представлял словарь как памятник народу, и это его представление определило тип словаря. Есть и такие отрасли языкознания, которые не связаны с национальной принадлежностью. Не стану перечислять их все; достаточно назвать сравнительно-историческую грамматику, поскольку в начале литовской лексикографии это направление языкознания было господствующим (в Литве — даже слишком долго), а возникшая во Франции в начале XX века идея общего языкознания, побуждавшая отделять диахронию от синхронии и больше интересоваться языком как системой, до Литвы ещё не дошла. Поэтому, согласно утвердившемуся во второй половине XIX века в Германии мнению, что научное языкознание может быть только историческим, литовских языковедов долгое время делили на учёных и практиков, а их труды — на научные и практические, не имеющие ничего общего с наукой. Вот Казимерас Яунюс и Казимерас Буга — настоящие учёные, а Йонас Яблонскис и Юозас Бальчиконис — практики; Бальчиконис ещё и стилист (с. 24). Словари также делили на научные и практические. Такое деление языковедов и трудов по языкознанию было и остаётся в корне порочным. Литовские учёные первой половины XX века, учившиеся в Германии, ещё не понимали, что узда исторического сравнительного языкознания сильно стесняла бы словарь. Им казалось, что лишь полученная ими квалификация подходит для масштабной научной работы (с. 24). 212 Acta Linguistica Lithuanica LXX Алдонас Пупкис Юозас Бальчиконис и великий Словарь литовского языка Но что тогда считалось наукой? Этимологии слов — безусловно, впечатляющая наука, однако их легко критиковать: Буга раскритиковал этимологический словарь Преображенского, а значительно позже Винцас Урбутис — этимологический словарь латышского языка Константина Карулиса, поскольку даже у одного и того же слова могут быть несколько одинаково правдоподобных этимологий. Например, мне известны четыре этимологии названия Литвы, и кто скажет, какая из них верна? История грамматических форм, опирающаяся на факты из разных языков и стремящаяся реконструировать грамматические формы вплоть до праиндоевропейского языка, тоже во многом может оказаться гипотетической. Хорошо подумаем, что было бы, если бы до 2002 года Словарь литовского языка составлялся сравнительно-историческим методом и включал этимологии слов? Такой словарь не имел бы ни практической, ни научной ценности, поскольку наука со временем не стоит на месте, а Словарь литовского языка создавался десятилетиями и навсегда. Если считать началом словаря не начало его составления Бугой (1212), а просьбу Балчикониса назначить его главным редактором (1930), работа над словарём продолжалась примерно семьдесят лет с небольшим. За это время были пережиты и война, и оккупации, и культ личности со всеми его последствиями; сменялись редакторы, поколения составителей словаря и собирателей слов, но работа над словарём не прекращалась даже в самые тяжёлые времена. Что стало бы с этим историческим словарём, если бы сравнительное историческое языкознание исчерпало себя, насколько он был бы нужен литовскому народу? А теперь у нас есть целых двадцать томов «небоскрёба», и мы «обставили русских», как однажды в конце XX века в «Литературе и искусстве» (1991 VI 13) писал наш знаменитый соотечественник Альгирдас Юлюс Греймас. Во времена российской оккупации объём словаря искусственно ограничивали: он не мог быть больше словаря русского языка. В словаре русского языка запланировано семнадцать томов — и ни в коем случае не больше, малые народы, не переступайте эту границу! Между тем богатство языка зависит не от численности народа, а от его гения и способности трудовых пчёл собрать побольше мёда. После выхода двадцати томов, как слышно, у Института осталось около полумиллиона карточек, и уже существует программа дополнения словаря. В той же статье Греймас написал, что словарь не выдержал научной критики, а его редактор Бальчиконис был человеком, больше любившим работу, чем язык. Даже знаменитости порой говорят Бог знает что. Что значит любить язык отдельно от людей, которые на нём говорят? Все науки, в том числе гуманитарные, стремятся познать мир и принести человеку пользу этим познанием. Прекрасно высмеял идею науки ради науки Джонатан Свифт в «Путешествиях Гулливера», показав, как учёные пытаются добыть солнечный свет из огурцов. Следует сказать, что такой Словарь литовского языка, каким мы располагаем сейчас, выдерживает любую критику, поскольку, хотя из-за объективных причин он сам не мог избежать немалого числа недостатков, в нём достаточно фактического материала для различных научных работ, в том числе специальных словарей. Из описанного в монографии Алдонаса Пупкиса назначения Бальчикониса главным редактором словаря можно заключить, что решающим фактором были не какие-то личные знакомства, Recenzijos / Reviews 213 ALDONA PAULAUSKIENĖ с министром просвещения или премьер-министром, а понимание образованного, хорошо знавшего Бальчикониса и обладавшего влиянием человека: только Бальчиконис, продолжавший в языкознании дело Яблонскиса, мог надлежащим образом руководить этой необычайной и необходимой народу работой. Яблонскис был достаточно подготовленным в теоретическом отношении языковедом, однако он не считал, что различные (порой даже противоречивые) рассуждения отдельных языковедов о языке могут быть важны для народа. Народу нужны не теории, а конкретные труды (грамматика, словарь). Поэтому в предисловии к грамматике 1922 года он и написал: «Меня так или иначе заботит прежде всего практическая сторона дела: в школе мы должны учить не столько грамматическим терминам и различным языковым сложностям, сколько живым явлениям языка, необходимым для жизни культурного литовца и его труда в обществе Литвы» (Jablonskis 1957: 183–184). Это не означает, что в грамматике Яблонскиса нет теории. Предпринимались попытки критиковать представления Яблонскиса о виде, временах и наклонениях глагола, однако со временем выяснилось, что теорию его грамматики не так-то легко критиковать. Когда Бальчикониса попросили рецензировать кандидатскую диссертацию о видах глагола, он, уже будучи в преклонном возрасте, так же, как и Яблонскис, не хотел копаться в «теоретических сложностях». Согласие выступить оппонентом он сформулировал так: «Если бы вы писали о диалекте... Я совсем не разбираюсь в этих теориях, но что поделаешь... Соглашаюсь, потому что вам нужен профессор, а где вы его теперь найдёте?..» Такое высказывание, как и признание Яблонскиса, вовсе не означает, что Бальчиконис не интересовался языкознанием. Просто, по его мнению, языкознание должно было заключаться не в каких-то субъективных теоретических рассуждениях, а в непосредственной работе. Описания диалектов необходимы, поскольку диалекты стремительно исчезают; а как понимать эти виды — не так уж важно. 23 февраля 1930 года Яблонскис покинул эту юдоль слёз, а Бальчиконис был ещё достаточно молод и энергичен — как говорит Греймас, человек, любивший работу; только такой человек мог взвалить на свои плечи доверенную ему огромную ношу ответственности. Пупкис, собрав всё, что ему удалось найти в архивах и печати, избрал академический стиль изложения; он очень осторожен, его формулировки весьма обтекаемы, но в его монографии можно прочесть: «Скарджюс в 1962 году прямо написал, что словарём руководил назначенный Сметоной Бальчиконис» (с. 27). Именно здесь с некоторой горечью задумываешься: почему же теперь на высших государственных постах нет людей, которые не только на словах, но и в самом деле любят Литву и литовский народ? Почему за эти десятилетия независимой Литвы не удалось создать национальную школу? Почему снизилась грамотность учеников, почему так упал престиж учителя и школы, почему даже сами языковеды предают язык?.. И можно сформулировать ещё немало подобных вопросов. В межвоенной Литве условия работы языковедов были далеко не удобными и лёгкими, но они гордились своим народом и его языком. Поэтому вскоре был нормирован литературный язык и создана национальная школа, которая устояла и во время войны, и в первое послевоенное десятилетие, кровавое и жестокое. 214 Acta Linguistica Lithuanica LXX Aldonas Pupkis Juozas Balčikonis ir didysis Lietuvių kalbos žodynas Что же унаследовал Балчиконис от Буги, которого в письмах так настойчиво убеждал уехать хоть в деревню и посвятить себя одной лишь работе над словарём, а сам предлагал взять на себя все заботы, связанные с финансированием словаря, и даже бывал недоволен, когда не получал от Буги быстрых ответов, которых ждал (Balčikonis 1982: 256–258). Балчиконис, знавший Бугу и глубоко уважавший его как учёного, в 1922 и 1923 годах, побуждая его как можно скорее писать словарь и предлагая всемерно ему помогать, вероятно, даже не представлял себе, какой словарь задумал Буга и какими возможностями располагал, чтобы в то время представить его к печати. Приступая к написанию словаря, Būga счел своим долгом объясниться. Lietuvių kalbos žodyno В предисловии к первому выпуску он писал, что посвятил себя одному словарю в 1912 году. Здесь он также указал обстоятельства, при которых собирался материал, сколько его было собрано и откуда. Būga не считал карточки (листки), но к началу работы над словарем у него было 14–17 пудов материала, из которых 10–13 пудов были собраны в Каунасе с 1921 года по 1 декабря 1923 года. Однако имевшийся материал еще не позволял печатать словарь, поскольку он видел, что тот будет неполным и несовершенным. «То, что я согласился выпустить словарь в свет таким, каков он сегодня, — вина нашего общества и правительства, особенно последнего, которое уже давно не перестает через министра просвещения призывать меня поскорее приступить к печатанию. Здесь я должен от имени своём и других языковедов поблагодарить наше правительство — законодательную власть (сейм) и исполнительную власть (кабинет министров), — которое не пожалело крупных средств на этот труд в области культуры и науки. Благодарю и всех помощников словаря!» (Būga 1924: VI). [Итак... А нам, студентам, в университете лгали, будто буржуазная власть совсем не заботилась о словаре, будто Буга из-за нужды заболел и рано умер. Между тем из благодарности Буги властям видно, что всё было совсем иначе.] Далее Буга пишет: «Для моего словаря уместнее было бы название не словаря, а словарного материала. Мой словарь даже не составлен систематически, поскольку весь его материал собирался урывками, случайно. Не собираясь сразу печатать собранный словарный материал, я не составил даже плана словаря» (1924: VI). «Содержание словаря составляют все без какого-либо отбора слова литовского языка. Здесь находят себе место не только нарицательные (appellativa) (...), но и собственные (nomina propria) имена (...). Словарь вовсе не учитывает, литовское ли слово по происхождению или чужое, поскольку все слова для него равны» (1924: VII). «Язык толкований слов в моем словаре не один. Здесь читатель найдет одно слово, объясненное по-литовски, другое — по-немецки, третье — по-русски или по-польски, четвертое — по-латыни или как-либо иначе. Избежать смешения языков („Вавилонии“) я не мог из-за нехватки времени. Конечно, можно было и даже желательно было бы последовательно провести через весь словарь один язык, но проблема в том, что эта работа требует много времени. Итак, чтобы ускорить написание и печатание словаря, я должен был оставить для толкования слов тот язык, который нашел в источниках» (1924: VII). Recenzijos / Reviews 215 ALDONA PAULAUSKIENĖ Чтобы узнать, что и как было сделано Бугой, нужно читать текст словаря. Приведу здесь лишь один пример. Пока литературный язык ещё не сформировался, рядом с akmuo мы найдём и диалектные слова akmenas, akminas; заглавными словами служат также их уменьшительные формы akmenelis и akminelis. А в статье слова akmuo описаны все падежные формы, а также, по выражению Буги, их история и диалектология, этимология. Словарь такого типа не смог бы написать ни один человек (даже Буга) и вообще ни один коллектив. А Буга, на которого все наседали, дал обещание: «Со второго семестра я мог бы на год оставить университет, чтобы успеть подготовить к печати хотя бы первый том (около 900–1000 стр.). Но сделать это я смогу, когда получу твёрдые гарантии, что моё содержание будет обеспечено без университета и другой работы» (1924: 14). Допустим, если бы Судьба распорядилась иначе и Būga написал такой словарь, какой мы видим по первым выпускам, то неизвестно, долго ли он сохранял бы научную ценность, ведь ни одна наука, в том числе и лингвистика, не имеет и не может иметь конца. Поэтому назначение Бальчикониса, не слишком стремившегося к историзму, модному тогда в Литве, главным редактором словаря было хорошо продуманным решением. Пранасу Скарждюсу, разумеется, было невозможно не обидеться, что главным редактором назначили не его, ученого, а практика Бальчикониса. Согласившись стать главным редактором словаря, Бальчиконис взял на себя не только юридические и моральные права, о которых так заботились его оппоненты, но и все обязанности, с которыми вряд ли кто-либо другой справился бы столь добросовестно. Он не взялся бы за такую ответственность, если бы не был уверен в своей научной компетентности и административных способностях. «Приступив к работе, редактору нужно было позаботиться о многом: обустройстве помещений, подборе сотрудников, проверке картотек, планировании и организации дальнейшей работы» (32). Читаю эту монографию, и многое мне уже известно из составленных и изданных Пупкисом Rinktinių raštų Бальчикониса, а также из воспоминаний близких, коллег и учеников Бальчикониса, изданных по его инициативе, Dek žodį prie žodžio – turėsi žodyną, и из того, что я узнала, общаясь с Бальчиконисом не только на лекциях, из бесед с Броне Восылите и Антане Кучинскайте, работавшими в редакции словаря почти с самого начала, с моим однокурсником, верным учеником Бальчикониса Витаутасом Виткаускасом, достойно завершившим начатую учителем работу, а также дома, живя с Йонасом Паулаускасом, фамилию которого можно найти во всех томах Lietuvių kalbos žodyno, изданных по новой инструкции. С 1956 по 1960 год мы с Восылите жили в одном общежитии, в соседних комнатах. Когда из-за тяжелой болезни она уже не могла ходить в Институт, но еще могла писать и редактировать словарь, наши комнаты превратились в одну квартиру: Паулаускас приносил из Института домой картотеки в коробках и тексты словаря, а я помогала по хозяйству. Вместе с работой в наш дом пришли и проблемы словаря; нередкими стали визиты Бальчикониса (с маленькими медовыми сотами) к работавшей дома Восулите. 216 Acta Linguistica Lithuanica LXX Aldonas Pupkis Juozas Balčikonis ir didysis Lietuvių kalbos žodynas В таких обстоятельствах я слышал их разговоры, видел, как пишется и редактируется словарь, как выглядят его корректуры и проверки, поскольку листы словаря часто лежали и на письменном столе Пауляускаса. Авторы и редакторы словаря были людьми, которые не жалели сил и времени на порученную им работу: трудились и дома, когда болели, в часы и дни отдыха, трудились во время отпуска. Так поступать их научил любивший труд Бальчиконис. Архивные материалы, использованные Пупкисом, дополняют наши знания о работе и идеях Бальчикониса, о естественном и постепенном возникновении инструкции по составлению словаря, и благодаря этому текст монографии становится похож на историю создания словаря. Возможно, именно поэтому некоторым коллегам и знакомым автора могло показаться, что подходящим было бы и название монографии «История создания большого „Словаря литовского языка“». Но ведь это не вся история. И выбранное автором название лучше отражает содержание монографии, потому что Бальчиконис потрудился так, что и после его ухода из словаря и из жизни, несмотря на все споры, смену эпох и идеологические испытания, его дух остался и руководил работой над словарём. Только начатую Бальчиконисом работу могли продолжить воспитанные им коллеги и ученики. После выхода всех двадцати томов и принятия решения о выпуске электронной версии словаря стало возможно усовершенствовать то, что раньше не удавалось или не умели сделать. Витаутас Виткаускас прочитал весь словарь и, зарегистрировав ошибки транспонирования диалектных слов и форм, в 2006 году выпустил их отдельной книгой Исправления к «Словарю литовского языка». Слово автора: «Осенью 1964 года меня перевели из отдела диалектологии института в отдел словарей, где я главным образом и занимался транспонированием диалектных слов и форм. Не только я замечал сомнительные места, мы обсуждали их и со словарниками, и с диалектологами». Так всё и началось. В последние дни службы я всё записал в книжечку. К этому меня побуждали мой величайший учитель проф. З. Зинкявичюс, доц. А. Лайгонайте, коллеги Э. Гринавецикене, А. Йонайтите, Д. Гаргасайте, Й. Пауляускас, Ж. Урбонавичюте-Маркевичене и другие, а также наставление проф. Бальчикониса избегать ошибок» (Vitkauskas 2006: 7). Было бы очень хорошо, если бы таким же образом зарегистрировали и объяснили ошибки при установлении иерархии грамматических характеристик слов и лексических значений, но науки о грамматике и лексикологии литовского языка были несравненно слабее диалектологии, и ни один специалист в этих областях не был связан со словарём так, как диалектолог Витаутас Виткаускас. Не стану здесь говорить о нравственных вопросах, заботе властей о культуре народа, престиже школы и учителя. Об этом можно узнать и из Избранных сочинений Бальчикониса, и из рецензируемой монографии, где сказано, что Бальчиконис выбрал своей правой рукой (секретарём) учителя Напалиса Григаса и в целом сформировал редакцию словаря из учителей, обладавших чувством живого языка. Наконец, все наши великие языковеды в начале карьеры были учителями, а впоследствии стали именитыми учёными. Recenzijos / Reviews 217 ALDONA PAULAUSKIENĖ Власти не жалели средств на словарь, но архивные документы показывают, что старались не злоупотреблять этим, экономить. Если учесть жизнь аграрной Литвы того времени, когда за 100 литов можно было купить хорошую корову, то зарплата редактора в 1000 литов, конечно, была очень высокой. Учитель, а позднее школьный инспектор и доцент Вильнюсского университета Пранас Гайлюнас рассказывал, что после окончания университета нашёл работу в начальной школе. Работы было не так много, а получал он 300 литов. За сто литов он снимал комнату с питанием и обслуживанием. В кармане у него оставалось ещё 200 литов, и он, будучи холостяком, не знал, как их потратить. Земледельцы жили совсем иначе: то, что выращивали на своей земле, стоило очень дёшево, а то, что приходилось покупать в городе, — дорого. За центнер ржи нельзя было купить обувь. Но не будем углубляться в экономику края, хотя эти архивные источники побуждают и об этом задуматься, особенно если ещё с детства помнишь, как мама, чтобы растопить печь, ломала пополам толстую шведскую спичку, а отец запрягал лошадь в постромки только для поездки в церковь или в город, как мужчины берегли свадебный наряд и для похорон (из-за тяжёлой работы и хозяйственных забот они не могли растолстеть), а в остальное время все — от мала до велика — носили домотканую одежду, ходили босиком или в деревянных башмаках и, возможно, были даже счастливее нынешних богачей. Работа автора монографии над подготовкой Избранных сочинений Бальчикониса, воспоминания сотрудников словаря и архивные материалы, изложенные в хронологическом порядке, показывают подлинную картину создания словаря с самого начала: в свободной Литве, в годы войны и в послевоенных тяготах, когда искали спрятанную Салисом картотеку. Однако хотелось бы несколько иного изложения в разделе «В тисках большевистской цензуры», чтобы у молодых языковедов, не живших в те времена, не сложилось впечатления, будто тогда «свои стреляли в своих» без всякой причины. Они были вынуждены это делать. Невероятно жестокое идеологическое насилие ВКП(б) проявлялось прежде всего в самом центре империи и оттуда распространялось на всю её территорию. Словарь под руководством Бальчикониса оказался в тисках большевистской цензуры не из-за буйства Жигжды (буйствовали также Костас Корсакас, Генрикас Зиманас и языковед, редактор издательства Йонас Кабелка). Они не буйствовали бы, если бы в 1946 году над русской литературой и искусством не взорвалась «атомная бомба». Никто не требовал бы писать труды по языкознанию и другим наукам в свете сталинского учения о языке, если бы в 1950 году в Правде не состоялась чрезвычайно идеологизированная дискуссия языковедов с марристами, которой положил конец известный грузинский языковед: он попросил у Сталина интервью, сам сформулировал вопросы, сам ответил на них от имени Сталина и опубликовал интервью в той же Правде (разумеется, воздавая при этом определённые почести великорусскому шовинизму, иначе Сталин не позволил бы опубликовать «гениальное» произведение под своим именем). В 1946 году ЦК ВКП(б) обсуждал журналы Ленинград и Звезда, оперу Мурадели Великая дружба, творчество Михаила Зощенко и Анны Ахматовой и очень строго 218 Acta Linguistica Lithuanica LXX Aldonas Pupkis Juozas Balčikonis ir didysis Lietuvių kalbos žodynas осудил их за аполитичность. Главным докладчиком был Андрей Жданов. Слышал, что после того обсуждения у Зощенко даже случилось психическое расстройство. Пупкис пользовался изданным в 1991 году сборником документов Rašytojas pokario metais и, вероятно, запомнил, что сразу после этого состоялся съезд литовских писателей, на котором функции А. Жданова выполнял секретарь ЦК КПЛ(б) Казис Прейкшас. На этом съезде Союза писателей каяться пришлось и самому председателю Союза писателей Петрасу Цвирке, и бывшему довоенному комсомольцу Эдуардасу Межелайтису. Самое страшное обвинение было высказано в адрес Балиса Сруоги, который, вернувшись из одного лагеря, понял, что легко может попасть в другой, и, едва стоя на ногах, произнес длинную «покаянную» речь, ни единому слову которой сам не верил (Rašytojas pokario metais 1991: 72). Не понимая безумия коммунистической политики, вернувшись с того жуткого собрания, Сруога написал письмо Цвирке, полагая, что у председателя Союза писателей должна была быть хоть какая-то власть. Ни Цвирка, ни Жюгжда не имели никакой власти. Поэтому Балчиконис видел бессмысленность оправданий и обещаний исправиться. В послевоенные годы Балчиконису многое было дано не без инициативы Жюгжды. «В 1944–1959 гг. Балчиконис работал в Вильнюсском университете, в 1948 г. ему было присвоено звание профессора. В 1944–1950 гг. он заведовал кафедрой литовского языка. В 1945–1952 гг. Балчиконис был директором Института литовского языка АН Литовской ССР, в 1946 г. он был избран академиком АН Литовской ССР, в 1945 г. ему было присвоено почетное звание заслуженного деятеля науки Литовской ССР» (Sabaliauskas 1982: 38). Sudėliokime Balčikonio paaukštinimų metus iš eilės: 1944, 1945, 1946 ir 1948 (inirtingiausių žodyno svarstymų ir kritikos) metai, ir dar pridurkime, kad Balčikonis buvo aprūpintas puikiu butu mokslininkų namuose, tai ir suprasime santūrų Balčikonio elgesį žiaurių žodyno svarstymų ir neteisingų jo darbo vertinimų metu, suprasime ir Vitkausko parašymą, kad „Tarybinė vyriausybė gražiai įvertino jo nuopelnus“ (Vitkauskas 1985: 60). O kodėl Žiugžda šėliojo, pats pasikvietęs Balčikonį dirbti į Lietuvos aukščiausias mokslo įstaigas, taip pat bus suprantama, jei kam pavyks aprašyti tuos baisius stalinizmo laikus. 1948 m. gegužės 21 d. LTSR MA Visuomeninių mokslų skyriaus išplėstiniame biuro posėdyje buvo svarstomas Lietuvių kalbos žodyno II tomas. Jame Balčikonis kalbėjo apie žodyno pobūdį, darbo eigą, apimtį ir tikslą. Ir paskui turėjo išklausyti tų, kurie išsijuosę kritikavo žodyną ir gal net patys netikėjo tuo, ką sako. На IV партийной конференции Дзержинского района КПЛ, проходившей 3–4 июня 1950 г., Пушинис жестоко критиковал Жюгжду за то, что тот в то время, когда «большевизм и советская власть метут со своего пути не только буржуазный строй, но и жалкие остатки буржуазных и мелкобуржуазных партий [...], начал собирать в Академию наук Литовской ССР по паре представителей от всякой твари, то есть в Академию наук Литовской ССР были приняты представители от каждой буржуазной партии. Теперь в коллективе Академии наук Литовской ССР есть бывшие скауты, народники, христианские демо- Recenzijos / Reviews 219 ALDONA PAULAUSKIENĖ краты, максималисты или просто террористы, шовинисты или просто капиталисты, теологи и даже глава Вселенской церкви» (Rašytojas pokario metais 1991: 251–252). Тогда Пушинис обрушился и на экономиста Петраса Шальчюса, поэта, писателя и литературоведа Винцаса Миколайтиса-Путинаса, доктора филологии, востоковеда Серая Шапшала и врача-онколога Виктора Куторгу. А о Балчиконисе он высказался так: «Факт заключается в том, что деятель христианско-демократической партии, бывший заведующий кафедрой теологии Каунасского университета, бывший теолог, профессор теологии Балчиконис ныне работает в Академии наук Литовской ССР директором Института литовского языка и литературы. Позвольте спросить секретаря партийной организации Академии наук тов. Жюгжду, что может дать советской науке теолог Балчиконис, с легкой руки возведенный в академики и профессора литовского языка и литературы?» (1991: 251–253). Что же делать Жюгжде, если «Конференция требует от партийной организации Академии наук и ее секретаря тов. Ю. Жюгжды решительно покончить с либерализмом в работе и мнимыми учеными — бывшими членами буржуазных партий, учесть критику недостатков в работе, высказанную на конференции, организовать работу в соответствии с задачами социалистического строительства»? (1991: 253). Жюгжда попросил новый районный комитет партии проверить замечания Пушиниса и помочь Академии наук решить возникшие проблемы. Он осмелился лишь сказать, что Балчиконис не теолог, а филолог, но утверждал, что тот «не избавился от буржуазного смрада, весь его подход к работе, ее содержанию и организации, к воспитанию кадров — все это проникнуто буржуазным индивидуализмом, повсюду проявляется буржуазный объективизм, аполитичность. И работа института из года в год не выполняется, нет никакого руководства. Как уже говорилось, теперь встает вопрос о смене руководства Института языка» (1991: 255). Читаю об этом страшном времени и думаю, будет ли оно когда-нибудь понято и оценено по достоинству; думаю о благородном поведении Балчикониса и о коммунисте Жюгжде, погубившем лингвиста Жюгжду. Я написала книгу Svarbesniosios XX a. lietuvių kalbos gramatikos (она не издана, и я не знаю, смогу ли ее издать). Я изучила грамматическую науку XX века и увидела, что наиболее совершенной и лучше всего подходящей для национальной школы является «Грамматика литовского языка» Юргиса Амбрашки и Юозаса Жюгжды 1937 года Lietuvių kalbos gramatika (кстати, именно в ней впервые употреблен и термин kirčiuotė). Это превосходное системное описание грамматического строя языка, не разбавленное разнообразными упражнениями. Они помещены в конце грамматики, чтобы учитель мог сам выбрать их в соответствии с изучаемой темой. И естественно возник вопрос: каков вклад каждого из авторов в эту грамматику? В Lietuviškoje tarybinėje enciklopedijoje можно найти лишь сведения о том, что из работ по литуанистике Жюгжда опубликовал два труда: в 1935 г. — Žemaitės kūryba, а в 1937 г. вместе с Амбрашкой — Lietuvių kalbos gramatiką. И все! В Lietuvių kalbos enciklopedijoje найдем сведения о Юргисе Амбрашке, но ни слова о Юозасе Жюгжде. Амбрашка писал различные учебники для начальной школы и умер в 1945 году, а Жюгжда прожил долгую жизнь, и его единственного 220 Acta Linguistica Lithuanica LXX Aldonas Pupkis Juozas Balčikonis ir didysis Lietuvių kalbos žodynas Грамматика литовского языка выдержала целых 18 изданий. (Если она в основном и сформировала представление авторов нашей академической грамматики о строе языка, ведь на грамматике Жюгжды выросло не одно поколение языковедов.) Теоретическая часть некоторое время укреплялась, и нигде она не противоречила учению грамматики Яблонскиса; только примеры, иллюстрировавшие правила, прославляли Красную армию и советский строй, осуждали буржуазных националистов, плевали на Божий алтарь стихами Теофилиса Тильвитиса. Разумеется, в грамматике Жюгжды было приведено и немало прекрасных примеров, а также текстов для упражнений из классической литовской литературы, особенно из произведений Жемайте, однако примеры коммунистической идеологии были неприемлемы для многих и портили всю грамматику. Вероятно, из-за них и Бальчиконис предлагал учиться только по Яблонскису, но никогда не замечал, если учились и по Жюгжде. Зная Бальчикониса, студенты подбирали для правил грамматики политически нейтральные примеры (хотя Бальчиконис и не слишком часто спрашивал правила). Итак, я искал какой-нибудь источник, в котором Жюгжда был бы охарактеризован как языковед. И только в монографии Пупкиса об Андрюсе Ашманте я обнаружил извлечённые из архивов сведения о Жюгжде-лингвисте — одном из самых активных деятелей союза учителей. Там говорится, что благодаря его усилиям в гимназии для девочек «Аушрос» организовывались съезды союза учителей-литуанистов «Аушрос», что «Он сам активно участвовал в них, выступал с докладами, избирался в правление» (Pupkis 2010: 202). Кроме того, и мы уже помним Жюгжду как руководителя и оппонента диссертаций по литуанистике. Рецензируемая монография заставляет ещё остановиться на роли Бориса Ларина. Хорошо, что в то время в Литву направили именно Ларина. Он произносил все речи, которых от него требовали, а сам занимался тем, чем следовало (по совести): заботился о работе над словарём, побуждал писать грамматику и готовил для Литвы квалифицированных языковедов. Я полагаю, что хорошо знаю это время не по архивам, а по реальной жизни. В 1955 году я слышал, как Ларин рецензировал кандидатскую диссертацию Казиса Улвидаса; он руководил диссертациями Бируте Толутене и Йонаса Паулаускаса. Заслуга в том, что глаголы с приставками были вынесены в заголовочные слова, а их грамматические характеристики и значения установлены во всех двадцати томах, принадлежит совместной работе Ларина и Паулаускаса. Думаю, важно не столько то, что говорил тогда Ларин, сколько то, что он делал. И Витаутас Виткаускас порицал Ларина за его упрёк в том, что в словарь набрали всякого бытового речевого хлама, утверждая, что тот назвал хламом драгоценнейшее достояние живого языка. Это очень импульсивная реакция, не учитывающая обстоятельств, при которых это было сказано. «Бальчиконис на обсуждениях говорил, что, по его мнению, изменение системы редактирования словаря не изменит его научной ценности. Менять что-либо в подаче глаголов, мол, не стоит, поскольку вся картотека теперь устроена именно так» (с. 256). Но разве устройство картотеки — уже научный аргумент? В томах, отредактированных Бальчиконисом, глаголы с приставками тоже записаны в гнёздах бесприставочных, но без каких-либо Recenzijos / Reviews 221 ALDONA PAULAUSKIENĖ объяснений их значений и без какой-либо грамматической характеристики — примеры употребления идут прямо после двоеточия. Да и примеров к тому времени в картотеке было накоплено не так уж много. Поэтому возникали трудности и с объяснением значений глаголов, и с разграничением переходных и непереходных глаголов. Например, глаголы расти, бежать, пробираться — непереходные, а вырасти, перерасти, оббежать, перейти вброд могут быть и переходными, поскольку по сравнению с простыми глаголами в процессе словообразования они приобретают дополнительные значения (ребёнок вырос из курточки, собака обежала дом и пробежала вокруг дома, он легко перешёл ручей вброд и перешёл вброд через ручей). Картотека глаголов с приставками, собранная Паулаускасом по художественной литературе, значительно пополнила словарную картотеку. Цитируя текст информационной статьи в газете «Тиеса» от 15 ноября 1950 года со словами: «Институт языка и его руководители не сделали и не делают необходимых выводов из гениального труда товарища Сталина „Марксизм и вопросы языкознания“» (с. 249), а также приводя тему доклада Ларина, прочитанного на конференции в 1952 году, — «Задачи литовской лексикологии в свете языкознания И. В. Сталина» (с. 250), Пупкис, на мой взгляд, непременно должен был объяснить, что это за труд, почему и как он появился. Я уже упоминал, что в 1950 году в газете «Правда» проходила дискуссия языковедов с последователями Марра и что так называемый труд Сталина был опубликован в той же газете «Правда». Во времена культа личности и этого было достаточно. Всё, что печаталось от имени Сталина в газете «Правда», тут же издавалось отдельной брошюрой, переводилось на все языки СССР и, вероятно, какое-то время ежегодно выпускалось сотнями тысяч экземпляров. Вот у меня в руках издание 1954 года — небольшая брошюра формата поменьше, всего на 46 с небольшим страниц. Не думаю, что литовцы медлили бы с изданием этого «гениального труда». Вероятно, его издавали ежегодно. В 1954 году он вышел тиражом 20 000 экземпляров и стоил 50 копеек старых денег (после денежной реформы 1961 года он стоил бы всего 5 копеек). Что такое культ личности, мы теперь видим в Северной Корее. Во времена культа Сталина свои труды «в свете сталинского языкознания» писали не только гуманитарии, но и представители так называемых точных наук в свете сталинского языкознания. Гуманитарии не могли защитить даже диссертации, не процитировав что-нибудь из этого «труда». Поэтому тема доклада Ларина не должна бросать на него тень недостойного человека. Чешский писатель-диссидент Милан Кундера верно сказал о тех временах: Мы маршировали на демонстрациях с флагами, плакатами и множеством искусственных цветов, кричали: «Да здравствует Первое мая!», а думали: «Да здравствует жизнь!» Если вспомнить, что Литва была порабощена сильнее Чехословакии, станет понятно, почему первые два тома словаря критиковали именно так, а не иначе, а позднее переписали заново. Ларин позволил включить себя в список составителей новой инструкции к словарю, но сам её не писал. Хотя язык всей монографии Пупкиса очень академичен, иногда встречаются и огрехи, например фраза о том, что на все рассуждения Бальчикониса Ларин резко возразил (256). Глагол резко возразил стилистически не нейтрален, поэтому для академического письма он непригоден. А о Ларине как учёном и человеке, как друге литовцев, я бы предложил 222 Acta Linguistica Lithuanica LXX Aldonas Pupkis Juozas Balčikonis ir didysis Lietuvių kalbos žodynas можно узнать из второго тома Истории исследований литовского языка Антанаса Сабаляускаса (Sabaliauskas 1982: 114–117). Пупкис мог сравнить первую редакцию двух томов словаря со второй и самостоятельно, обоснованно, а не на основании чужих рассуждений, решить: ухудшилась или улучшилась научная ценность словаря после его переработки в соответствии с новой инструкцией. Когда после третьего тома заново писали то, что было издано Балчиконисом, я слышал беседы Йонаса Паулаускаса с Броне Восилите, иногда в них участвовал и сам Балчиконис. Дополнения к иллюстративному материалу из Tiesos и вообще из печати того времени снабжены ссылками на источники, которые не позволяют читателю словаря ошибиться. Не все эти примеры прославляют советский строй, приведено очень много совершенно нейтральных примеров хорошей речи, а предложения, дополнительно собранные из произведений Юлюса Янониса, Петраса Цвирки, Саломеи Нерис, Казиса Боруты, Юозаса Балтушиса и других писателей, создававших произведения на хорошем языке, лишь показывают красоту литовского языка и позволяют точнее устанавливать значения слов. Переписанный первый том пополнился на 221 страницу (формат тот же). Каждый год сотрудники Института и студенты университета отправлялись в диалектологические экспедиции; активны были и отдельные собиратели слов, авторы диссертаций вносили собранный ими материал в словарную сокровищницу. Так картотека словаря постоянно пополнялась новыми языковыми богатствами, возможности его авторов расширялись, и потому словарь вырос даже до двадцати томов. В предисловии к первому тому словаря Балчиконис упоминает, что работали по мере сил, когда они ещё были невелики, и что редакция видит недостатки. «Скажем, сейчас самой редакции кажется, что число страниц первого тома значительно увеличивает чрезмерное обилие фразеологии. Располагая прекрасными предложениями, редакция часто не могла устоять перед соблазном включить их как можно больше» (Lietuvių kalbos žodynas 1941: III). Но это вовсе не недостаток. Поскольку прекрасных предложений было много, впоследствии удалось составить и большой Frazeologijos žodyną, удостоенный Государственной премии. Если предложения приведены из разных мест Литвы и разных источников, можно судить о географии употребления слова и истории его форм. Возможно, против Балчикониса и затевали какое-то дело, но когда в 1959 году он ушёл (или его попросили уйти) из университета на пенсию, ему уже было 74 года. Теперь университетский устав позволяет профессорам, за очень редкими исключениями, работать только до 70 лет (исключение было сделано лишь для многолетнего ректора университета Йонаса Кубилюса). И нельзя сказать, что пенсионер Балчиконис жил плохо: он всё ещё мог содержать прекрасную квартиру, домработницу, готовившую еду; у него была «Победа». Сам он уже не решался садиться за руль, поэтому по субботам (суббота была рабочим днём) нанимал водителя и ездил по Литве, по литовским деревням Беларуси, собирал и проверял записанные слова, интересовался фольклором, навещал друзей. В эти поездки он брал и Паулаускаса, и меня. Один он никогда не ездил. Recenzijos / Reviews 223 ALDONA PAULAUSKIENĖ С 1956 года Бальчиконис взялся за перевод третьего тома Грамматики литовского языка Яна Отрембского (Otrębski). Вероятно, они договорились, что задуманную грамматику в пяти томах начнут писать с тома III (морфологии), то есть с того курса, который проходят в школах. Оба ученых хотели отчасти заменить грамматику Жюгжды, по которой учились в школе. Не удалось бы заменить ее полностью, но хотя бы дали бы ее в руки учителям и студентам вузов, поскольку на самом деле это прекрасная грамматика (синхронное описание частей речи и их форм с историческим комментарием). Однако недостаточно образованные языковеды молодого поколения сочли ее сугубо исторической и решили не разрешать перевод: много экземпляров привезли из Варшавы, все ученые имеют их и могут читать по-польски, а ученикам она будет слишком трудна и даже не нужна, ведь для практики наука не требуется. Тут уже дело было не в политике, и никто сверху не диктовал. Мы сами себе навредили. После изъятия из обращения первых двух томов словаря под редакцией Бальчикониса в печати еще много писали о «плохих» языковых исправлениях Бальчикониса, на кафедре критиковали его преподавание студентам, но Бальчиконис понимал, что так и надо. Если мы сами себя не будем критиковать, нас всех проглотят. Советы очень ценили критику и самокритику. Лишь одно его сильно огорчало: несмотря на его весьма смиренную просьбу, Йонас Кабелка не вычеркнул его фамилию из Словаря современного литовского языка (1954), из состава редколлегии. Поскольку за рубежом знают только Бальчикониса, то и этот словарь все называют словарем Бальчикониса, а он не мог согласиться с таким «обогащением» литовского языка, и ему было очень стыдно из-за этого. Но и здесь нужно понимать время. Гораздо позже, когда «погода потеплела», уже после выхода двухтомника избранных сочинений Йонаса Яблонскиса Избранные сочинения (1957, 1958), когда с 1961 года ежегодно стали выходить по два выпуска Культура языка, Институт литовского языка и литературы в 1964 году выпустил еще книжку Обогащение литовского языка в годы советского строя. В предисловии похвастались, а потом писали как положено. Что тут еще скажешь! В 1976 году при исправлении производных с суффиксом -iškas в книге Советы по практическому использованию языка вместо сочетания немецкие оккупанты, исправленного Бальчиконисом, я была вынуждена вписать выдуманные предложения с сочетаниями шведские спортсмены, турецкие грабители. Даже тогда еще боялись собственной тени. На мой взгляд, наиболее проблематичной главой монографии является «Теоретические вопросы „Словаря литовского языка“» (с. 261–302). Верно сказано: «Нужно отметить, что до сих пор у нас нет ни комплексных исследований этой работы, ни обобщений, и это значительный пробел в нашем языкознании и лексикографии» (с. 266). Если пробел уже есть, его не заполнить противоречащими друг другу цитатами и архивными данными. Теоретические основы составления словаря должны определяться достижениями общего языкознания и умением ими воспользоваться. Лексикография — это составление словарей, и её истоки восходят к античности. Александрийские учёные выписали из собранных в библиотеке рукописей все слова и прежде всего составили их список в алфавитном порядке. Так они получили словарь. Расположив эти слова 224 Acta Linguistica Lithuanica LXX Aldonas Pupkis Juozas Balčikonis ir didysis Lietuvių kalbos žodynas по общим грамматическим признакам, получили название частей речи, то есть грамматические категории. Расположить слова в алфавитном порядке — не такая уж трудная работа. Но именно здесь и возникает принципиальная проблема: всё ли то, что можно расположить в алфавитном порядке, действительно является словами? Наука о языке до сих пор не ответила на вопрос, что такое слово. Установлено лишь, что понятие слова зависит от типа языка. Например, Татьяна Булыгина утверждала, что литовское слово представляет собой структуру, состоящую по меньшей мере из двух частей, одна из которых должна быть корнем, а другая — грамматической морфемой (Булыкина Т. В. Морфологическая структура слова в современном литовском языке (в его письменной форме) – Морфологическая структура слова в индоевропейских языках. Москва, 1970). Однако наречие vakar имеет корень и принадлежит к группе родственных слов (vakaras, vakarėlis, vakarìnis, vakarienė), но оно не является структурой. В данном случае предлагается ввести нулевое окончание. А что делать с предлогами и союзами, не входящими в группы слов с соответствующими корнями? Предлагается считать предлог морфемой падежа, которая вместе с падежным окончанием выражает отношения между словами в предложении. Следовательно, если предлог является частью составной грамматической морфемы падежа, он ни в коем случае не может иметь лексического значения и быть словом. Желающим познакомиться с противоречивой историей трактовки предлога предложила бы прочитать своё исследование (Paulauskienė A. Gramatinės lietuvių kalbos vardžodžių kategorijos. Vilnius, Mokslas, 1989, p. 24–147). Предлоги связывают слова подчинительной связью, союзы соединяют слова сочинительной связью, а предложения — как сочинительной, так и подчинительной; все они неделимы, не имеют корня (следовательно, не имеют и лексического значения). Назначение каждого из них чётко определено, поэтому разговоры о стёртом лексическом значении предлогов, союзов и частиц совершенно беспочвенны (с. 297). Среди знаменательных слов особое место занимают местоимения и числительные. Личные местоимения отличаются не только от других частей речи, но и от других местоимений. Например, местоимения aš и tu непосредственно указывают на участников речевого акта (дейксис), местоимения третьего лица являются заместителями, указывают на уже упомянутых людей и предметы (анафора), но все они могут выступать и как грамматические формы лица глагола; особенно это заметно, когда в языке нет личных окончаний. Тогда на лицо глагола указывают только личные местоимения. Примеры можно привести из разных языков, но достаточно взять третье лицо балтийских языков, не имеющее личного окончания, и прошедшее время русского языка, где показателями лица глагола служат только местоимения (я делал, ты делал, он делал...). Если личное местоимение является показателем лица глагола, то как оно может иметь лексическое значение и быть словом, равнозначным существительному или глаголу? Поэтому Янису Эндзелину напрасно ставили в вину Балчиконису, что в словаре не определены значения слов aš и aštuoni (с. 297). Как можно определить то, что не поддаётся определению? Recenzijos / Reviews 225 ALDONA PAULAUSKIENĖ Невозможно объяснить лексическое значение слова, если оно его не имеет (местоимения) или имеет очень точное, определённое значение (числительные). Поэтому традиционно такие слова просто включают в словари с грамматической характеристикой, а особенности их употребления показывают на языковых примерах (фразеологии). Хотя при составлении словаря постоянно возникают различные лингвистические проблемы, требующие решения, составление словарей почему-то даже не считалось наукой. Вряд ли можно говорить только о теории лексикографии, хотя я не согласилась бы ни с Вильмой Зубайтене, утверждающей, что лексикография может быть просто техникой описания лексики (с. 263), ни с Эвалдой Якайтене, которая считает лексикографию лишь практической частью лексикологии и полагает, что лексикографию трудно представить без понятий лексикологии и их определений. Это вовсе не трудно, поскольку 1) в словарях представлены не только те слова, которые можно назвать лексемами, и 2) практика составления словарей старше науки лексикологии. Когда Балчиконис взялся за составление словаря, он ничего не мог знать о методах современной лексикологии. Не верю, что лексикология могла бы обойтись без словарей на практике. Тогда пришлось бы располагать корпусами текстов всего языка, поскольку в текстах одной области можно просто не охватить значительную часть лексических значений слова. Снова камнем преткновения становится Ларин, утверждавший, что словарь Балчикониса по сравнению со словарём Бюги — шаг назад (с. 264). Трудно понять, почему он так говорил, почему сравнивал несравнимое — словари разных типов? Не может быть, чтобы языковед, сам изучавший историю литовской лексикографии, не читал словаря Бюги, в котором ясно сказано, что этот языковой «Вавилон» возник из-за нехватки времени, а толкования слов были взяты прямо из имевшихся источников — такими, какими они там и были. Неужели и здесь чьё-то поручение состояло в том, чтобы ещё раз «погрызть» Балчикониса? От Бюги Балчиконис мог перенять только пуды карточек и убеждение в том, что так составить словарь невозможно. А необходимость включать в словарь только достоверный аутентичный материал была Балчиконису ясна и без Бюги. Вероятно, при выборе типа толкового одноязычного словаря наибольшее влияние на Балчикониса оказал «Толковый словарь живого великорусского языка» Владимира Даля (Толковый словарь живого великорусского языка. СПб, 1863–1866). Я давно его листала (все четыре тома были переизданы в 1955 г.), поэтому верю тому, что читаю в монографии Пупкиса (с. 269). Очень интересно прочитать главу монографии «Работники и помощники редакции „Словаря литовского языка“». Сведения о наиболее известных работниках можно найти и в энциклопедиях, и в трёхтомной «Истории изучения литовского языка» Сабаляускаса Lietuvių kalbos tyrinėjimo istorijoje, а информация о помощниках и собирателях слов совершенно новая и не всем легко доступна. И здесь видна проделанная автором очень нелёгкая работа. Без всякого сомнения, следует признать, что не каждый смог бы столь широко и подробно рассказать о трудах и лишениях Балчикониса, заложившего основы литовской лексикографии, особенно о столь широком контексте его лексикографической работы. Заслуги Юозаса Балчикониса перед литовским языкознанием и культурой Алдонас Пупкис показал и в других своих работах. Поэтому теперь можно с гордостью сказать: Feci, quod potui, faciant meliora potentes. 226 Acta Linguistica Lithuanica LXX Aldonas Pupkis Juozas Balčikonis ir didysis Lietuvių kalbos žodynas LITERATŪRA Balčikonis Juozas 1982: Rinktiniai raštai 2, sud. Aldonas Pupkis. Vilnius: Mokslas. Būga Kazimieras 1924: Lietuvių kalbos žodynas I ir II sąs. Kaunas: Švietimo ministerija. Greimas Algirdas J. 1991: [Baltos lankos]. – Literatūra ir menas, 1991-VI-13. Jablonskis Jonas 1957: Rinktiniai raštai 1, sud. Jonas Palionis. Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla. Lietuvių kalbos žodynas I, red. Juozas Balčikonis. Vilnius: Lietuvos Mokslų Akademija, Lietuvių kalbos institutas, 1941. Pupkis Aldonas 2010: Andrius Ašmantas: gyvenimas ir kūryba. Vilnius: Trys žvaigždutės. Vitkauskas Vytautas 1985: Juozas Balčikonis. Vilnius: Mokslas. Vitkauskas Vytautas 2006: Lietuvių kalbos žodyno taisymai. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. Įteikta 2014 m. gegužės 2 d. ALDONA PAULAUSKIENĖ Vilniaus universitetas Balio Sruogos g. 8-1, LT-10220 Vilnius, Lietuva [email protected] Recenzijos / Reviews 227