Dvikalbiai žodynai kaip kultūros tekstai (XIX a. kun. Antano Juškos žodynų pagrindu)

VILIJA SAKALAUSKIENĖ Институт литовского языка Направления научных исследований: лексикография, лексикология, этнолингвистика. ZOFIA SAWANIEWSKA-MOCHOWA Институт славистики Польской академии наук Направления научных исследований: лексикография, лексикология, этнолингвистика, история польского языка. ДВУЯЗЫЧНЫЕ СЛОВАРИ КАК ТЕКСТЫ КУЛЬТУРЫ (на материале словарей ксендза Антанаса Юшки XIX века) Переводные словари как тексты культуры (на примере словарей ксендза Антанаса Юшки XIX века) АННОТАЦИЯ В статье внимание обращается на лексику литовского и польского языков в двуязычном словаре Антанаса Юшки, через которую отражается КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИЯ ЧЕЛОВЕКА при описании его внешности, психики, эмоций, социального положения, веры и обрядов. Поднимается вопрос эквивалентности в попытке выявить сходства и различия двух культур. В статье анализируется языковой материал, отобранный из литовско-польского и польско-литовского словарей А. Юшки. Авторы задаются главным вопросом: можно ли «прочитать» информацию о человеке в двуязычных словарях XIX века, которые понимаются как тексты многогранной культуры Литвы. КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: Антанас Юшка, переводные словари, XIX век, текст культуры, этнолингвистика. Straipsniai / Articles 89 VILIJA SAKALAUSKIENĖ, ZOFIA SAWANEWSKA-MOCHOWA АННОТАЦИЯ В статье предпринимается попытка проанализировать языковой материал, извлечённый из лексикографического наследия преподобного Антанаса Юшки. Эта идея хорошо вписывается в парадигму этнолингвистических исследований. Авторы задаются фундаментальным вопросом: можно ли «прочитать» информацию о человеке в переводных словарях XIX века, если рассматривать их как тексты культуры многоязычного сообщества Литвы. КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: Антанас Юшка, переводные словари, 19th век, текст культуры, этнолингвистика. ВВЕДЕНИЕ Прежде всего необходимо определить, как в статье будет употребляться термин текст культуры. В современной гуманитарной литературе это понятие используется для описания различных произведений культурной деятельности человека: не только устных высказываний, но и, в широком семиотическом смысле, фольклора, возникающего из последовательностей знаков различного типа (Bartmiński, Niebrzegowska-Bartmińska 2009: 72). Исследование опирается на двуязычные словари, то есть на словесные высказывания, важную структурную основу которых составляют сопоставление и оценка языковых систем, а их языковыми источниками служат различные культурные коды. Такое определение культурных словесных высказываний подходит к словарям священника Антанаса Юшки XIX века, систематизированные данные которых занимают важное место в когнитивных этнолингвистических исследованиях, поскольку исследователям важно раскрыть реалии того времени и их оценку на основе языковых данных. Хотя тексты А. Юшки до сих пор не получили должной научной оценки, учитывая сопоставление двух (или более) разных языков, они являются важной частью литовского и польского культурного наследия. Двуязычный словарь удобен ещё и тем, что в нём есть так называемый семантический метаязык: значения описываются перифразами, приводятся коллокации и синонимы. Таким образом, формулируется задача исследования — указать различия и сходства в том, как представители двух сообществ, каждое из которых имеет собственное повествование о прошлом, воспринимают и оценивают мир. Эта задача, хотя и трудна, выполнима, но только при сотрудничестве литовских и польских исследователей, которые считают, что двуязычные словари, несмотря на прагматический аспект, предоставляют этнолингвистическую информацию о сущности субъективации коллектива. В этой статье внимание обращается на лексемы литовского и польского языков в двуязычном словаре А. Юшки, посредством которых раскрывается КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИЯ ЧЕЛОВЕКА при описании его внешности, психики, эмоций, социального положения, веры и совершения обрядов. Цель исследования — установить, являются ли представленные в двуязычных словарях литовские и польские высказывания, которые 90 Acta Linguistica Lithuanica LXXVI Двуязычные словари как тексты культуры (на материале словарей ксендза Антанаса Юшки XIX века) отнесение к определённой семантической группе характеризуется полной эквивалентностью значений, приблизительной эквивалентностью или проявлением определённой лексической асимметрии значений в двух сопоставляемых языках. На конкретных примерах эквивалентов, представленных в словаре А. Юшки, стремятся показать, симметричен ли и одинаково ли детализирован образ человека в литовском и польском языках или же проявляются определённые семантические, стилистические и даже прагматические различия, связанные с человеком. Наименования, категоризирующие ЧЕЛОВЕКА (с учётом цели статьи, рассматриваются формы существительных и прилагательных), подразделяются на определённые группы значений. В двуязычном литовско-польском словаре литовским словам соответствуют однозначные польские эквиваленты, а также синонимы. Автор нередко использовал описательный перевод: переводил литовские соответствия, опираясь на смысловые связи, возможные коллокации или поясняющие значение комментарии, которые приводятся в скобках рядом с основным эквивалентом существительного. Способы перевода на польский язык латышских эквивалентов в трёхъязычном латышско-литовско-польском словаре А. Юшки подробно описала Рената Мисевич-Триллия (2012; 2013: 162–171). Следует подчеркнуть, что словари А. Юшки — это не только переводные словари, но и переводные толковые словари, чрезвычайно важные для этнолингвистов, стремящихся исследовать категоризацию мира двумя народами, живущими на одной территории, на основе сопоставления двух языков. «Переводные словари, составленные двуязычными людьми, представляют собой не только ценные собрания материалов для систематических исследований, но и раскрывают влияние билингвизма на языковую систему, когда двуязычие автора подразумевает культуру двух народов» (Sawaniewska-Mochowa 2014: 131). Научное исследование начинается с выбора методологии и определения понятий на основе двуязычных польско-литовских словарей А. Юшки. Объект исследования — лексикографическое наследие, которое, помимо опубликованной части, сохранилось в различных рукописных редакциях, дополнявшихся и исправлявшихся другими авторами. Поэтому материал оценивается критически. Необходимо учитывать лексико-семантические аспекты высказываний, изменённые позднейшими редакторами. Материал отобран именно таким образом, поскольку соответствия должны быть представлены как в литовской, так и в польской части словаря. Предположим, что двуязычные словари образуют особый тип текстов. Тогда возникает вопрос: какую информацию можно извлечь из текста такого исторического словаря, если рассматривать и оценивать его как целое, трактовать как произведение определённого типа и культурный памятник многоязычного сообщества, а не просто как собрание заглавных слов и соответствующих им переведённых слов, созданное исключительно для практического использования, например, на период изучения языка. Straipsniai / Articles 91 VILIJA SAKALAUSKIENĖ, ZOFIA SAWANEWSKA-MOCHOWA Утверждение о том, что «словарь является типом текста», подразумевает, по мнению этнолингвиста Войцеха Хлебды, несколько основных тезисов: 1) поскольку словарь является типом текста, он представляет собой и высказывание; поскольку словарь считается высказыванием, он является частью коллективного дискурса определённого места и времени. Это означает, что у словаря есть адресант, адресат и определённая реальность, с которой связано высказывание; 2) поскольку словарь — это текст (высказывание), он также представляет собой интерпретационный рассказ об определённой реальности (в том числе языковой) (Chlebda 2010: 202). Тогда возникает вопрос: кто является субъектом повествования двуязычного словаря Литвы XIX века, когда Литва, как и Польша, в то время находилась под властью царей? Для словарей такого рода характерна множественность воображаемых субъектов. Прежде всего в них отражена перспектива коллективной субъектности, которой и является языково-культурное сообщество, состоящее из меньших сообществ, например регионального, местного или религиозного (Chlebda 2010: 202). Говоря о двуязычных словарях А. Юшки, мы сталкиваемся с сосуществованием двух языковых коллективов-субъектов — литовского и польского — и двух субъектных картин мира. С этнолингвистической точки зрения интересно рассмотреть, симметричны ли эти представления, повествующие о существовании ментального сообщества жителей тогдашней Литвы (в психолингвистической терминологии — «ментальные карты»). Или же здесь проявляются две различные интерпретации реальности, выраженные в разных лексических и стилистических формах, стереотипах и культурных образах? Однако субъектность словаря определяется не только коллективом, но и его создателем — лексикографом, то есть автором текста или высказывания, предназначенного конкретному адресату и создаваемого в определённое время и в определённом месте. Именно он конструирует словарь; от него зависят макроструктура, выбор соответствий на другом языке и включение дополнительных пояснений, контекстной или грамматической информации. Этнолингвист должен понимать, что в словаре наряду с коллективным воображением проявляется и индивидуальное воображение, представленное самим автором, в том числе посредством выбора тех или иных лексем. Лексикографу постоянно приходится принимать множество решений как при отборе материала, так и при его расположении, поскольку невозможно создать словарь, макроструктура которого охватывала бы все возможные наименования, существующие в языке. Обычно при составлении словарного корпуса стремятся представить такой набор слов, который отражал бы концепцию мира языкового и культурного сообщества. А. Юшка был именно таким автором: он амбициозно стремился представить в своих словарях целостную картину мира той эпохи. Будучи двуязычным лексикографом, он не только внимательно наблюдал и описывал различные проявления сосуществования литовцев и поляков, возникающие при взаимодействии двух языков и культур, но и, во многих случаях, по словам В. Хлебды, интерпретировал реалии своего времени, объективно представляя многочисленные реалии. Он делал это понятным образом, раскрывая 92 Acta Linguistica Lithuanica LXXVI Двуязычные словари как тексты культуры (на материале словарей ксендза Антанаса Юшки XIX века) dalyko esmę, vengdamas moksliškumo ir enciklopediškumo (Chlebda 1993: 205; Sawaniewska-Mochowa 2014: 135). Jis siekė ne tik suregistruoti lietuvių gyvosios kalbos turtus, bet ir puikiai išmanė lenkų kalbos regioninį variantą (specifinį sociolektą), kuriuo kalbėjo sulenkėję Kauno gubernijos bajorai (Sawaniewska-Mochowa 2002). Pasak Baudouino de Courtenay, A. Juška buvo geriausias to laikotarpio lietuvių gyvenimo žinovas (de Courtenay 1880: 2). Переводные словари, составленные билингвами, ценны не только как собрания материала для проведения систематических исследований, но и как источники, позволяющие раскрыть влияние билингвизма на языковую систему, когда двуязычие автора обусловлено культурой двух народов (Sawaniewska-Mochowa 2014: 131). Двуязычные словари А. Юшки — чрезвычайно ценный источник для этнолингвистов, изучающих две языковые системы как субъективное повествование, категоризирующее повседневность того времени, когда употреблялись два разных разговорных языка, испытывавших влияние языковых норм. При сопоставлении литовских заглавных слов в словарях А. Юшки и их польских соответствий заметно сходство некоторых лексико-семантических групп, например слов, характеризующих человека, его деятельность и т. д. Такие соответствия между польскими и литовскими словами у двуязычных пользователей обусловливают культурную интерференцию среди двуязычных жителей, которая, в свою очередь, привела к общности в обозначении атрибутов различных сфер и к сознательному выбору польского или литовского наименования в зависимости от языковой ситуации (Sawaniewska-Mochowa 2014: 135). СФЕРА ТЕЛЕСНОГО, ФИЗИЧЕСКИЕ (ВНЕШНИЕ) ОСОБЕННОСТИ А. Юшка записывал из живой речи всё, что удавалось услышать, не разделяя слова крестьянской речи на достойные включения в словарь и недостойные. Он избегал грубых и вульгарных слов и выражений, считая их неподходящими для словаря и вообще неприемлемыми для читающей публики (Tolutienė 1961: 151): лит. biksuōkis (сложение biksuos + шить) = польск. экспрессивное sracz do portek ‘тот, кто нагадил в штаны’¹ (L B² I 15, L B II 26), fajdajacy się do portek (J I 207); 1 Kurs šią į biksves, tas biksvašikis ‘испражняющийся (?), пачкающий (?) штаны’ (J I 207). 2 Принципы подачи сокращений в Słownik litewsko–polski: уменьшенные прописные буквы после символа L означают, что польский материал взят из соответствующих литовских разделов от A до Ž; цифры I, II, III обозначают последовательность редакций; сокращение dr указывает на опубликованные или переизданные части словаря, L Bug — редакция К. Буги, арабские цифры обозначают карточки, приложенные к рукописи, или страницы. Straipsniai / Articles 93 VILIJA SAKALAUSKIENĖ, ZOFIA SAWANEWSKA-MOCHOWA лит. bunõsa (сложение buka + nosis) ‘кривоносый’ = пол. tęponos (L B I 37, L B II 60, J I 248): Tas buknõsa, kuriõ bukà nosė. По данным LKŽ, зафиксировано в словаре Юргиса Шлапялиса; лит. dublỹs ‘толстобрюхий’ = пол. brzuchal (J I 357); в польских говорах употребляются brzu-chal, brzuchal ‘człowiek z dużym brzuchem, grubas / человек с большим животом, толстяк’ (центральная и северная Польша); по данным LKŽ, слово употребляется в современном восточноаукштайтском паневежском подговоре (в окрестностях Паневежиса), вариант dūblis употребляется в Эйшишкес, Почюнеляй (Радвилишкский р-н) и Пакруойисе; лит. memelis ‘тот, кто запинается, заикается, заика’ (L M dr 30) // memelis ‘тот, кто запинается, заикается, заика’ (L M dr 34) = пол. zajękliwy ‘заикающийся’ ib.; momot ‘заика (заикающийся)’ (L M II 30); zajękliwy (L M II 30); в польских говорах (Малопольша) такого человека называют momot, zajękal, zajękliwy. В литовских говорах слово довольно широко распространено: memelis — в восточноаукштайтском паневежском (в окрестностях Паневежиса) и восточноаукштайтском утенском подговорах (Дусетос), memelis — в западноаукштайтском каунасском подговоре (Скирснемуне, Лукшяй); лит. rukšnà ‘тот, кто хмурится, морщится; угрюмец, брюзга’: Kur susiraukęs vis tas rukšnà, вариант rukslà = в польских говорах употребляется zmarszczoch (człowiek cały zmarszczony) ‘морщинистый (человек, весь сморщенный)’ (L R I 25). Названия с формантом -ocha были характерны для старой Польши, однако до сих пор продуктивны в польских говорах как обозначения исполнителей действий или носителей свойств, иногда выражая отрицательную эмоциональную окраску. В литовском языке rukšnà, rukšlà обозначают ‘человека, который хмурится, кривит лицо, морщится; брюзгу’. Rukšnà распространено в говорах западноаукштайтского каунасского подговора (в окрестностях Мариямполе, Вилкавишкиса, Юрбаркаса) и южноаукштайтского подговора (в окрестностях Алитуса), rukšlà употребляется в жемайтских говорах (кретингском, варняйском, расейняйском); лит. stìvas, ср. LKŽ stỹvas, нем. диал. stîw, пол. sztywny ‘торчащий, прямой’: Kas tiesus, neapsikumpinęs, stačias ir lygus kaip rąstas vienuolinis, tas stìvas (J). ~ пол. prosty jak świeca ‘прямой, как свеча’ (L S I 60); stìvas — по данным LKŽ, зафиксировано в Куршенай. В литовских говорах, особенно в западноаукштайтском каунасском подговоре, распространён вариант štyvas, включённый в «Литовско-немецкий словарь» Фридриха Куршайтиса, данные для которого собраны из живой речи литовцев Малой Литвы и печатных источников. СВОЙСТВА ХАРАКТЕРА Лит. akýplėša (сложение akìs + plėšti) ‘наглый, грубый, невежливый человек: Vālo agintas vājkas tāp akýplėša, t. y. žėdam akis draska. Kas akis plėšia, priešinas, tas akyplėša (J I 7) = польский экспрессив — okdzior (сложение drzeć + oko), drapieżny ‘хищный’ (L A II 8, L A III 4, J I 7). Л. Ивинскис переводит drapieżny как plėšans, –nčia (I 94 Acta Linguistica Lithuanica LXXVI Dvikalbiai žodynai kaip kultūros tekstai (XIX a. kun. Antano Juškos žodynų pagrindu) 54). Употребляется в литовских говорах (западноаукштайтском каунасском, северножемайтском кретингском) и вошло в литературный язык; лит. jumperis ‘тот, кто привязался, присоединился’ ~ пол. przywiązany jak kleszcz ‘прилипший, как клещ’ (L ı I 5); в части словаря, редактированной Йонасом Яблонскисом, приводится jumperė, -ės (ср. нем. Jungferchen) ‘барышня (пол. panienka)’ (говорится пренебрежительно): Ta motriška jo (keleiviai) jumperė, t.y. prijunta prie jo, kaip erkė įsirta (sc. «впивается») (J II 687). Jumpere gasuės vaikščiojo (J II 687), ср. jumperis, -ė, зафиксировано в LKŽ по словарю А. Юшки. Ср. также jumprovą ‘панна’ (ср. нем. Jungfrau), тоже имеет отрицательную окраску: jumprova nemoka nei kokio darbelio; зафиксировано в «Литовско-немецком и немецко-литовском словаре» Филиппа Руиги Lietuvių–vokiečių ir vokiečių–lietuvių kalbų žodyne, в «Прусско-литовских песнях» Вилюса Калвайтиса Prūsijos lietuvių dainose (Kalvaitis 1905: 123), в «Литовской хрестоматии и глоссарии» Августа Шлейхера Litauisches Lesebuch und Glossar (Schleicher 1857: 172); часто встречается в песнях, записанных А. Юшкой, а также в песенных сборниках Людвика Резы (1935, 1937), Августа Лескина и Карла Бругмана (Leskien, Brugmann 1882: 65); употреблялось Кристионасом Донелайтисом; лит. gerùlis = пол. dobruti (L g I 19), Ø rozkosznik (‘изнеженный’) (L g II 34), dobry człowiek (этот эквивалент предложен Й. Яблонскисом; там же отмечено, что употреблённое Юшкой palainintas rozkosznik означает ‘тот, кто предался распутству’) (J II 429). Ср. Swil, как и в словаре Л. Ивинскиса (I 460), означает ‘сластолюбец, распутник, развратник’ и связано с gosus ‘сладострастный, похотливый’ и raškanas ‘озорной, весёлый’. Вероятно, А. Юшка хотел придать этому названию иной оттенок значения — ‘такой, кто приносит другим блаженство’. В LKŽ это слово означает ‘хороший человек, добряк’: Iš šelmio gerulio nepadarysi (Валькининкай, Варенский р-н). У Л. Ивинскиса dobruti — прилагательное, переводимое как gerutis, geručia (Girėnūtis, -ūčia I 46); лит. minkštaútis пренебрежительно говорят о никчёмном, размазне-мужчине; pačiužį означает ‘мягкое яйцо’ = польский экспрессив miękaja ‘człowiek uległy / покорный человек’ (L m II 48v, L m dr 45. L m II 48v, L m dr 45). В литовском языке это означает слабого, покорного, легко поддающегося влиянию других человека; ср. также лит. minkšprótis (L m II 49), minkšprótis (L m dr 45) = пол. słabomyślny; лит. kiršlys. Значение этого слова А. Юшка поясняет иллюстративным примером: Kurš kiršina, erzina kitus žmones, tas kiršlys ~ пол. экспрессив rozuzyciel ‘провокатор, раздражитель’ (L K I 41, J III 129). Аналогичное толкование даёт Ф. Куршайтис в своём словаре: kiršintojas: Kiršintojas – kurs kiršina (K I 67). Это название характеризует человека, который раздражает, злит, натравливает других. Л. Ивинскис переводит прилагательное rozuzy как įbūgęs (= įutęs), patrakęs, įdūkęs, įšėlęs (I 456). Без контекста трудно восстановить точное значение по польскому соответствию. Слово rozuzyciel не употребляется ни в современном литературном языке, ни в говорах, однако структуры такого типа, основанные на исторической модели словообразования польского языка с формантом -iciel / -yciel, могли существовать в тогдашнем употреблении. В польском материале словаря А. Юшки ещё встречаются образования с nomen agentis значением (ср. Straipsniai / Articles 95 VILIJA SAKALAUSKIENĖ, ZOFIA SAWANIEWSKA-MOCHOWA grabiel, gryiziel, nagiel, strasziel, zvodziciel) подобных примеров довольно много. Возможно также, что А. Юшка, стремясь к симметричности перевода, образовал такое название деятеля от пар глаголов разных видов: rožusýti несов. вид — rožusaz сов. вид «довести до бешенства (вести к бешенству), привести в ярость (сердить)» или rožusyȯ несов. вид — rožusaž сов. вид «разъяриться (яриться), рассердиться (сердиться), гневаться на кого-либо по какой-либо причине». Ср. также образования симметричной структуры: лит. arėkergis = польск. wodkopój, girtuo-klis (L A II 106): Ten arėkergėj, užsidarė į urzdinė, gėra (J I 107); в словаре Ивинскиса зафиксировано girtūklis «пьяница» (I 279). В основе значения многих упомянутых слов лежит отрицательное эмоциональное отношение говорящего к обозначаемому предмету. Это его мнение о ценности определённого человека, причём оно представлено не как логическое суждение, а как опыт или чувство говорящего. В этих словах зафиксирована отрицательная оценка. ОБРАЗ ЖИЗНИ, ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ Лит. baldõšius м. р., baldõšė ж. р.: Kas par naktis bãldos, tas baldõšius (J I 186) ~ польск. tluk (L B I 3); wąsęjący się, tłuczący się «беспорядочно шатающийся». А. Юшка приводит также синоним pabalda. Очевидно, что литовская форма слова описывает человека, который шатается, слоняется по ночам, то есть naktibalda. Между тем польские соответствия скорее имеют общее значение «шатается, łazi, łaźę», < глагол несовершенного вида tłuc się «ходить куда-либо без цели, быть неизвестно где, слоняться, бродить, шататься»; в малопольском диалекте tłuk означает «человек, который любит шататься», а также употребляется в диалекте как прозвище, когда речь идёт о привычке ходить в гости, особенно применительно к женщинам; лит. laidotùvininkas (L L II 4, L Bug Als) ~ польск. pogrzebnik (Sw) со значением «тот, кто занимается похоронами, устраивает похороны». Аналогично и в словаре Л. Ивинскиса pogrzebnik переводится как laidojas «тот, кто хоронит умершего», būdininkas (?) (I 296). Похоже, что А. Юшка понимал польское соответствие pogrzebnik как участника похорон. Такое значение это название имеет в Силезии и Кашубии. В LKŽ также приводится такое значение слова laidotuvininkas. Здесь есть и пример А. Юшки: Laidotùvininkai grįžta iš kapų — «Участники похорон возвращаются с кладбища», где laidotùvininkai, вероятно, также означает «участники похорон»; лит. prągininkas = польск. porżnik «тот, кто печёт и продаёт пироги» (L P I 83); согласно SWi, «тот, кто делает пироги, продаёт их или ест», ср. лит. pyrãgininkas «кондитер, пекарь пирогов». Это название зафиксировано в словаре Иоганна Генриха Кунмана (называемом словарём Краузе); его внес в свой словарь и Ф. Куршайтис; оно также упоминается в Библии Бреткуна и употребляется 96 Acta Linguistica Lithuanica LXXVI Двуязычные словари как тексты культуры (на материале словарей ксендза Антанаса Юшки XIX века) в говорах: восточноаукштайтском паневежском (в Гружяй, Пасвальский район) и южножемайтском расенишкском (около Таураге). СОЦИАЛЬНЫЙ СТАТУС (ДИХОТОМИЧЕСКОЕ ДЕЛЕНИЕ ОБЩИНЫ НА ПАНОВ, ДВОРЯН И КРЕСТЬЯН) Очень многочисленная группа названий в литовском языке образована от основы дворянин, например: лит. bájoras, –rė (L₁ I 2, L₁ II 3, J I 183) «привилегированный землевладелец, первоначально средний помещик; человек привилегированного происхождения, шляхтич»: Я из Лауде — дворянин³, а ты — опоясанный⁴. Atsky das muikas nu bajoru, т. е. выделенный. Она по рождению дворянка и после замужества дворянка (J I 183–184). Коннотация этого слова в литовском языке XIX в. нейтральная, положительная. Поэтому можно поставить знак равенства: = польские соответствия bójar ‘дворянин’, szlachcic ‘дворянин’. В рукописи А. Юшка записал rycerz ‘рыцарь’ (L₁ I 2), bohatyr ‘герой’ (L₁ II 3). Однако в печатной версии уже только szlachcic (J I 184); лит. bajorâtė = польск. «дама или барышня из дворянского рода, дочь дворянина» (J I 183); лит. bajorùkas = польск. 1. уменьшительное название, означающее «(маленький) сын дворянина»; 2. «бедный дворянин»; 3. (с оттенком сожаления) «дворянчик» (L₁ III 4); в печатном варианте: syn szlachcica; biedny szlachcic; szlachcina (J I 184); второе и третье значения в LKŽe не зафиксированы; лит. bajóvedis: Байоредис — предводитель дворян (J I 184) «предводитель бояр» ~ польск. диал. marszałek «руководитель, знаток церемониала; высший французский воинский чин во времена Наполеонов I и III; староста; старший участник свадьбы и др.» (Pol I 443). Литовское слово maršalka обозначает лицо, наделённое руководящим статусом: 1. «лицо, управляющее и руководящее в аппарате феодального государства; предводитель дворян; 2. „лицо, руководящее торжеством“; 3. „сват“; 4. „участник свадебной процессии“. Marsalek (ср. средневерхненем. marschalk «слуга королевской семьи») — это исторический термин: «XV–XVII вв. — первый министр, государственный служащий, Liudė — название исторического региона, представляющего собой дворянские деревни на правом берегу Невежиса, главным образом в окрестностях участка Поцюнейляй–Дотнува. О литовских дворянах довольно много сведений содержат акты земского суда Расейняй конца XVI века, документы купли-продажи и другие документы (LE XIV 501–502). Karčiuotas «неопрятный, с растрёпанными волосами». Straipsniai / Articles 97 VILIJA SAKALAUSKIENĖ, ZOFIA SAWANEWSKA-MOCHOWA обладающий широкими полномочиями. А. Юшка не приписывает ему функцию государственного служащего, которую маршал выполнял в сейме Речи Посполитой, однако, вероятнее всего, он имел в виду избрание подходящего маршалка на собраниях дворян. Маршалок руководил деятельностью сеймиков различного рода. Однако это название не является эквивалентом литовского соответствия, которое представляет собой сложное слово, поскольку польское название — историко-правовой термин; лит. didikas = польск. mocarz, pan (wielki) «владыка, пан (великий)» (L D I 18), (J I 321). Следует отметить, что А. Юшка, хотя и располагает большим выбором польских лексем для обозначения человека, занимающего высокое материальное и социальное положение (wielmoża, możnowładca, arystokrata, magnat, właściciel ziemski), употребляет важное в аксиологическом (ценностном) отношении обозначение pan, которое дополняет единственным эпитетом wielki (великий). К didiko близок синоним didžulis «горделивый, спесивый, кичливый»: Кто гордится, тот спесив (J I 322), kryvis «древний литовский священнослужитель, жрец», galūnas «владыка, вельможа»; последнее слово в этом значении употребляли Антанас Баранаускас и Константинас Сирвидас; лит. didikas в литовском языке означает человека высокого происхождения, ср. производные лит. didūne, польск. zbior wielkich (panów), arystokracya (собрание вельмож (панов)): Сюда вельможи, а туда все собралисьdidūne, o tenajs visūme susirinko (L D I 18), (J I 321); państwo, zbior wielkich panów (вельможи, собрание вельмож) (L D II 46). РЕЛИГИОЗНОСТЬ, ВЕРОВАНИЯ, ОБРЯДЫ Лит. dievameldis = польск. bogomolca (P Ł 4v), арх. bogomólca (вторая половина XVI в.); dievameldis включено в словарь Доминика Суткявичюса (Sut), а вариант dievomeldis ‘благочестивый человек’ находим в словаре К. Сирвидаса. В словаре Л. Ивинскиса записано bogomolca и пояснено Duodas malda Diewuj; синоним dievameldis, -džia (I 20); лит. dievargingas ‘набожный’ = польск. chwalibog (набожный) (L D I 16), в польских говорах (южная Малая Польша) chwalibóg употребляется в другом значении — ‘человек, который любит защищаться, хвастун’ (SGP PAN IV 152); dievargingas, согласно данным LKŽ, зафиксировано в этом значении в рукописном словарике Сильвестра Гимжаускаса (около 1879–1881 гг.); лит. maldininkas ‘благочестивый, много молится’ ~ польск. nabożniś (L M II 8v): Кто постоянно молится, тот малдинникас. Литовская форма нейтральна, польское выражение употребляется с ироническим оттенком: так называют чрезмерно религиозного человека, очень гордящегося своей религиозностью; nabożniś ‘набожный’, так называемый świętoszek (dewotka), dewot (dewotka), bigot (dewotka). Литовское соответствие имеет уничижительный оттенок и означает ‘чрезмерно набожный человек (обычно о женщинах)’. 98 Acta Linguistica Lithuanica LXXVI Двуязычные словари как тексты культуры (на материале словарей ксендза Антанаса Юшки XIX в.) В словаре А. Юшки человек характеризуется как набожный, но не чрезмерно много молящийся; вместе с тем ему не чужда вера в духовный мир и существование чертей, поскольку в словаре есть такие слова, например: лит. ãjt̄aras // ãjč̄aras = польск. ajtwar = latawiec ~ злой дух ‘злой дух (Lₐ I 3, Lₐ II 6, Lₐ II 4, J I 6). В словарь Л. Ивинскиса также включено ãjt̄aras – Latawiec ‘сказочное существо, невидимое людям’ (I 131). В литовской и балтийской мифологии aitvaras — это существо, приносящее материальные ценности. Иногда его считают добрым, иногда — злым существом. Оно действует тайно, необычно. Часто человек даже не подозревает, что у него есть aitvarą. Оно покровительствует добрым, обижаемым другими и не жадным людям, приносит им всевозможные богатства. Считается, что богатства, принесённые aitvaro, не сулят ничего хорошего. Его изображают в виде петуха, огненной змеи, ужа, вихря, огненной или чёрной птицы с длинным хвостом (Džigol 2004: 17). В словаре А. Юшки приводятся иллюстративные предложения: Aitvaras drieksi kad su pinigais, tai ugninas. Aičūras kaip pilas – mėlynas, kaip dykas – šviesus menga, t. y. leka (J I 6). Литовские формы ãit(i)varas, ãič̄aras, eit(i)varas (Fraenkel I 4) либо их диалектные соответствия, употребляемые на северо-востоке Польши, обозначают домашнего духа, приносящего деньги, которые ранее были собраны для другого хозяина, когда падают звёзды: тамб. ajtwaras (SGP PAN I 63), ajwar (SGP PAN I 60), atwor (SGP PAN I 182). В окрестностях Паневежиса в 1926 г. Хелена Шейковска зафиксировала сведения о том, что ajtwaras означает ‘название черта: Айтварас — это такой чёрт: кто продаст ему душу, тот всю жизнь будет иметь деньги, молоко, сыр, масло, а у кого быстро пропадает (...), это значит: айтварас у него всё забирает, а другому отдаёт⁵. В свою очередь, польское соответствие latawiec в Поморье и Мазовии означает ‘домового черта, который должен днём…’; его изображают как летающий огненный столб, пятно, шар с длинным пламенеющим хвостом, огненную птицу, змею, дракона; а в южной Польше так называют совершенно иной дух дьявольской природы — вредоносный дух некрещёного ребёнка, имеющий облик птицы (Džigol 2004: 17). Значения литовской формы ajtwar и польского latawiec близки, а это означает, что тогдашние жители Литвы сближали с собой (это ещё следовало бы доказать на основе более подробных исследований) общий образ домашних демонических существ, а возможно, даже позаимствовали способы концептуализации мира. ⁵ «Из Паневежского уезда происходят следующие сведения, записанные Хеленой Шейковской в 1926 году: ajtwaras — это ‘название черта’: ajtwaras to taki d’ abł, któremuś sprzeda, to on psa ca życ’a nos’i pieniązy, m’leka, syru, masła, i akkumuzafśyk’im naspna [быстро уходит молоко, это значит: ajtwaras od niego odbiera, a drugiemu daji“ (Nitsch 1968: 368, SGP PAN I 63, Dżigol 2004: 26–27). Перевела Вилия Сакалаускене. Straipsniai / Articles 99 VILIJA SAKALAUSKIENĖ, ZOFIA SAWANIEWSKA-MOCHOWA ВЫВОДЫ Полный анализ языкового материала двуязычных словарей XIX века А. Юшки пока ещё не выполнен; в этом материале отражена концептуализация восприятия ЧЕЛОВЕКА в разговорном литовском языке и польском языковом варианте, который мы называем социолектом мелкой шляхты Каунасского края. В настоящей статье рассматривались формы глаголов литовского и польского языков. Это, несомненно, очень богатая часть словаря, раскрывающая всесторонний образ человека через его деятельность, физическое и психическое состояние. По итогам этого первичного сравнительного анализа были сформулированы несколько наблюдений, значимых для этнолингвиста, интересующегося двуязычными словарями: 1. Если учитывать деятельность человека (которая особенно отличается от принятых в данной стране норм), можно говорить о существовании асимметрии между литовскими и польскими языковыми формами, зафиксированными в словаре XIX века. Литовские языковые единицы, употреблённые в словаре, обладают таким значением, настолько подробно описывают и оценивают человека и его окружение, что в польском языке им не соответствуют адекватные однословные выражения. 2. Чтобы сохранить семантическое разнообразие литовских названий, А. Юшка пытается компенсировать эти недостатки с помощью описаний. Следует отметить, что на макроструктурном уровне словаря А. Юшки встречаются и полонизмы, но это уже другой вопрос, ответ на который, возможно, будут искать в будущем. Тем не менее нельзя делать категоричных выводов о существовании чёткой дихотомии мировоззрения у тогдашних жителей Литвы, говоривших по-литовски и по-польски. В интерпретации окружающего мира наблюдается немало конвергенции. Рассматриваемый стиль концептуализации реальности, близкий к простонародному, в двуязычном словаре проявляется в том, что литовским терминам и названиям из живой речи соответствуют эквивалентные диалектизмы и архаизмы польского языка, сохранившиеся в социолекте польского языка мелкой шляхты. В материале как литовского, так и польского языков весьма отчётливо проявляется употребление названий, стилистически как нейтральных, так и экспрессивных, иногда даже откровенных, без обиняков. УСЛОВНЫЕ ОБОЗНАЧЕНИЯ При описании сопоставляемых единиц литовского и польского языков используются символы: = полная эквивалентность, ~ приблизительная эквивалентность, Ø отсутствие эквивалентности. 100 Acta Linguistica Lithuanica LXXVI Двуязычные словари как тексты культуры (На материале словарей ксендза Антанаса Юшки XIX века) ŠALTINIAI I – Lauryno Ivinskio lenkų–lietuvių kalbų žodynas, par. Ona Kažukauskaitė. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, 2010. J – Литовскій словарь А. Юшкевича съ толкованіемъ словъ на русскомъ польскомъ языкѣ, том 1, вып. 1, Санктпетербург 1897; вып. 2, Санктпетербург 1904; вып. 3 (тома II-го вып. 1). Петроград, 1922. K – Litauisch-deutsches Wörterbuch von Fridrich Kurschat. Halle a. S. 1883. L – Słownik litewsko-polski (Lietuvių–lenkų kalbos žodynas). Juška Antanas, sygn. od F1–2163 do F1–2174. L II – Słownik litewsko-polski A. Juskiewicza, druga redakcja haseł na M, rękopis w zbiorach LTIMBR, sygn. F1–2175, 74 arkusze in folio. LE – Lietuvių enciklopedija 14, red. Juozas Girnius. Boston: Lietuvių enciklopedijos leidykla, 1958. LKŽe – Lietuvių kalbos žodynas 1–20, 1941–2002, elektroninis variantas, red. kolegija: Gertrūda Naktinienė (vyr. redaktorė), Jonas Paulauskas, Ritūtė Petrokienė, Vytautas Vitkauskas, Jolanta Zabarskaitė. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, 2005; atnaujinta versija, 2008. Prieiga internete: www.lkz.lt. LTIMBR – Lietuvių literatūros ir tautosakos instituto mokslinės bibliotekos rankraštis. PL – A. Juška, Słownik Polsko-Litewski A–Z (Lenkų–lietuvių kalbos žodynas), rękopis w zbiorach LTIMBR, sygn. F1–2178, 137 kart. PolŽ I – Kregždys Rolandas 2016: Lietuvių kalbos polonizmų žodynas 1. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. RD – Ludo Rezos dainos. Pirmojo lietuviško dainyno II leidimas. M. Biržiškos spaudai parengta. I ir II dalis. Kaunas, 1935, 1937. SG PAN – Słownik gwar polskich, 1977–2015, Źródła, t. I, red. M. Karaś, J. Reichan, t. II–V, red. J. Reichan, S. Urbańczyk, t. VI, red. J. Okoniowa, J. Reichan, t. VII i VIII, z. 1, red. J. Okoniowa, J. Reichan, B. Grabka, t. VIII, z. 2–4, t. IX, z. 1, red. J. Okoniowa; t. IX, z. 2, red. R. Kucharzyk; t. I–II, Wrocław: Zakład Narodowy im. Ossolińskich, 1997–1991, t. IV–IX. Kraków: Instytut Języka Polskiego PAN, 1992–2015. Sirvydas – Pirmasis lietuvių kalbos žodynas. Konstantinas Sirvydas, Dictionarium trium linguarum, par. Kazys Pakalka. Vilnius: Mokslas, 1979. St – Słownik Litewsko-Żmudzko-Polski, ułożony przez Księdza Dominika Sutkiewicza [...] Datur Rossiensis 1835, rękopis. Straipsniai / Articles 101 VILIJA SAKALAUSKIENĖ, ZOFIA SAWANIEWSKA-MOCHOWA Swil – Słownik języka polskiego [tzw. Słownik wileński], I. A–O; II. P–Z. Wilno: Wydany staraniem i kosztem Maurycego Orgelbranda, 1861. LITERATŪRA Bartmiński Jerzy, Niebrzegowska-Bartmińska Stanisława 2009: Tekstologia. Warszawa: Wydawnictwo Naukowe PWN. Chlebda Wojciech 1993: Słownik a „dwuczłonowe” postrzeganie świata. – O definicjach i definiowaniu, red. J. Bartmiński, R. Tokarski. Lublin: Wydawnictwo UMCS, 195–205. Chlebda Wojciech 2010: W jakim zakresie słownik dwujęzyczny może być źródłem informacji etnolingwistycznej. – Etnolingwistyka i leksykografia. Tom poświęcony Profesorowi Jerzemu Bartmińskiemu, red. naukowa W. Chlebda. Opole: Wydawnictwo Uniwersytetu Opolskiego, 201–208. de Courtenay Baudouin, Niecislaw Jan 1880: Ksiądz Antoni Juszkiewicz. – Nowiny (przed nr. 329), 2–4. Przedruk: J. N. Baudouin de Courtenay 1983: Dzieła wybrane 6, red. Z. Jakubowski, J. Kulczycka-Saloni. Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe, 35–39. Dźwigł Renata 2004: Polskie ludowe słownictwo mitologiczne. Kraków: Wydawnictwo Naukowe Akademii Pedagogicznej. Fraenkel I–II – Fraenkel Ernst 1962–1965: Litauisches etymologisches Wörterbuch. Heidelberg: Winter. Kalvaitis Vilius 1905: Prusijos Lietuvių Dainos. Surinko [...] Vilius Kalvaitis. Tilžė. Kemėnski Andrej Maria 1993: Słownik mitologii ludów indoeuropejskich. Warszawa: Kantor Wydawniczy SAW. Leskien August, Brugmann Karl 1882: Litauische Volkslieder und Märchen aus dem preussischen und dem russischen Litauen. Strasburg: K. J. Trübner. Miseviča-Triliča Renata 2012: Lauku dzīves atainojums Antana Juškas latviešu–lietuviešu–poļu vārdnīcā. – Balu filoloģija 21(2), 43–62 Miseviča-Triliča Renata 2013: Poļu ekvivalenti Antana Juškas latviešu–lietuviešu–poļu manuskriptā. – Vārds un tā pētišanas aspekti 17(1), 162–171. Nitsch Kazimierz 1968: Wybór polskich tekstów gwarowych, red. Z. Stamirowska. Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe. Ruhig Philipp 1747: Littauisch–Deutsches und Deutsch–Littauisches Lexicon. Königsberg. 102 Acta Linguistica Lithuanica LXXVI Dvikalbiai žodynai kaip kultūros tekstai (XIX a. kun. Antano Juškos žodynų pagrindu) Sawaniewska-Mochowa Zofia 2002: Ze studiów nad socjolektem drobnej szlachty kobieńskiej XIX wieku (na postawie słowników przekładowych Antoniego Juszkiewicza). Bydgoszcz: Wydawnictwo Akademii Bydgoskiej im. Kazimierza Wielkiego. Sawaniewska-Mochowa Zofia 2014: Lietuviški XIX amžiaus verstiniai žodynai – regioninės lenkų kalbos tyrimų šaltiniai. – Lekiskografija ir leksikologija 4, 123–138. Schleicher August 1857: Litauisches Lesebuch und Glossar. Prag: J. G. Calve’sche Verlagsbuchhandlung. Tolutienė Birutė 1961: Antanas Juška leksikografas. – Literatūra ir kalba 5, 87–377. Translational Dictionaries as Texts of Culture (On the Example of the Nineteenth-Century Dictionaries by Rev. Antanas Juška) SUMMARY The analysis in this article concentrates on the nineteenth century Polish-Lithuanian and Lithuanian-Polish translational dictionaries by Rev. Antanas Juška, which we interpret as a kind of texts of culture. These types of sources provide valuable ethnolinguistic information for both Lithuanians and researchers of the Polish language. For ethnolinguists bilingual dictionary is a place of coexistence of two visions of the world: individual – the perspective of lexicographer, and collective – the perspective of collective entities/ linguistic-cultural communities. Taking into account the view that the translational dictionaries form the textual genre and narration about the world, we strive to find answers to two questions: 1. To what extent could the Lithuanian and Polish vocabulary, contained in the macro- and microstructures of these dictionaries, reconstruct a common mentality of the then inhabitants of Lithuania? 2. To what extent does the material disclosed in the dictionaries indicate image of the world of the lexicographer himself and, at the same time, present the distinct visions of the world embraced by Lithuanians and Poles, that are expressed by the other pragmatic and stylistic means, and cultural patterns? We can interpret more accurately those Lithuanian and Polish components in the structure of the dictionaries by Rev. Juška, that reflect conceptualization of HUMAN BEING Straipsniai / Articles 103 VILIJA SAKALAUSKIENĖ, ZOFIA SAWANIEWSKA-MOCHOWA with reference to his/her physicality, psyche and mentality, express of emotions, relation to other/alien, practicing religion and rituals. Įteikta 2017 m. balandžio 4 d. VILIJA SAKALAUSKIENĖ Lietuvių kalbos institutas Petro Vileišio g. 5, LT–10308 Vilnius, Lietuva [email protected] ZOFIA SAWANIEWSKA-MOCHOWA Institute of Slavic Studies, Polish Academy of Sciences J. Bartoszewicza g. 1B/17, 00-337 Warszawa, Polska [email protected] 104 Acta Linguistica Lithuanica LXXVI