Kirčiavimo skyrius 1737 metų lietuvių kalbos gramatikoje

МИНДАУГАС СТРОКИС Институт литовского языка Направления научных исследований: просодия древнегреческого и латинского языков, акцентуация литовского языка, базы данных по лексикографии. DOI: doi.org/10.35321/all85-03 РАЗДЕЛ ОБ АКЦЕНТУАЦИИ В ГРАММАТИКЕ ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА 1737 ГОДА Раздел об акцентуации в литовской грамматике 1737 года АННОТАЦИЯ Грамматика литовского языка, изданная в 1737 году неизвестным автором под названием Universitas Linguarum Lituaniae, является древнейшим известным источником, в котором правильно описаны и обозначены тоны литовского языка. Тем не менее описания тонов, представленные в этой грамматике, современному читателю иногда трудно понять из-за необычной латинской терминологии XVIII века; буквальный перевод здесь мало помогает. После выяснения терминологии того времени становится ясно, что всё засвидетельствованное там о тонах литовского языка полностью соответствует тому, что известно о них сегодня. КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: акцентуация, тоны, 1737, Universitas Linguarum Lituaniae, количественная характеристика слога, латинский язык, перевод. АННОТАЦИЯ Грамматика литовского языка, написанная на латыни и опубликованная в 1737 году в Вильнюсе без имени автора под названием Universitas Linguarum Lituaniae, является древнейшим известным трудом, в котором правильно описаны тоны литовского языка. Однако описание тонов в этой грамматике современному читателю не всегда легко понять из-за необычной терминологии XVIIIth века. После её расшифровки становится очевидно, что всё, что грамматика свидетельствует о тонах литовского языка, полностью соответствует тому, что мы знаем об их произношении сегодня. КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: акцентуация, тоны, 1737, Universitas Linguarum Lituaniae, количественная характеристика слога, латинский язык, перевод. Straipsniai / Articles 57 MINDAUGAS STROCKIS Написанная неизвестным автором на латыни и изданная в 1737 году в Вильнюсе грамматика литовского языка, называемая Universitas Linguarum Lituaniae (дословно «совокупность языков Литвы», что означает «универсальная форма литовского языка» или «диалект, повсеместно понятный в Литве»), примечательна тем, что в ней впервые в истории балтистики точно описаны и обозначены литовские интонации. Тем не менее в её разделах, посвящённых ударению и интонациям, имеются неясности; некоторые из них возникают из-за неточного перевода, изданного в 1981 году, а некоторые расплывчато звучат и в латинском оригинале. Цель этой статьи — как можно точнее перевести описание литовских интонаций и выяснить мысль автора, скрывающуюся за необычной для нашего времени терминологией. Для достижения этой цели уместным методом было бы установить значение терминов XVIII века, просмотрев случаи их употребления в других произведениях того времени, где значение терминов станет ясным из контекста. Полное описание литовских интонаций в грамматике Universitas находится на ненумерованной 4-й странице, в 3-й главе, разделённой на подразделы от 1 до 5, а во всём тексте грамматики интонации обозначены во всех словах (за небольшими исключениями, связанными с опечатками). Для обозначения используются следующие знаки: 1) краткий последний слог слова обозначается левым знаком (грависом), как и сейчас; 2) нисходящие гласные обозначаются ломаным циркумфлексом (â, ê и т. д.; в наше время этот знак литовисты используют для другой цели и, когда возникает необходимость его назвать, именуют «крышечкой»); 3) восходящие гласные и дифтонги обозначаются буквой прямого начертания (litera antiqua), вставленной в напечатанное курсивом слово. Весьма вероятно, что в оригинальной авторской рукописи восходящая интонация была обозначена правым знаком (акутом), а способ с буквой antiqua был выбран в типографии из-за технических трудностей, поскольку не хватало нужного количества литер с акутами; это видно и по опечаткам, выдающим состояние рукописи, и по тому, что едва ли кто-нибудь стал бы вписывать в рукописи одну букву другим начертанием (Strockis 2007: 107). 4) Нисходящие дифтонги, находящиеся не в последнем слоге слова, обозначаются тем же знаком грависа, что и краткие гласные в конце слова. Возможно, хотя и не очень вероятно, что в оригинальной рукописи для нисходящих дифтонгов использовался латинский знак тильды (ũ и т. д.; Strockis 2007: 108), тождественный греческому циркумфлексу, применяемому и в современном обозначении интонаций со времён Куршайтиса; когда в тогдашней типографии не хватило соответствующих литер, вместо него снова был использован знак грависа. 5) Если краткая гласная встречается не в последнем слоге слова, она обычно оставляется без знака ударения; в разделе об ударении это не обсуждается, но ср. склонение причастия buvęs на 27-й (как упоминалось, ненумерованной) странице: Buwias, Buwufio, Buwufiam, Buwufi и т. д. Если в последнем слоге слова встречается нисходящий дифтонг, он либо оставляется без знака ударения, либо обозначается грависом, однако в небольшом тексте грамматики таких слов немного, а опечатки также затрудняют попытку понять авторское намерение; ср. на странице 49 ardaw (ardaũ), ardiev, 58 Acta Linguistica Lithuanica LXXXV Kirčiavimo skyrius 1737 metų lietuvių kalbos gramatikoje но в соседних строках žinau; а также очевидную находящуюся рядом опечатку ardžiau (ardžiau). Что автору приходилось приспосабливаться к несовершенству типографии, видно и из того, что в типографии не было букв į и ų (тем более с ударениями), поэтому, например, слово pažįsta пришлось напечатать как pažįnsta (с буквой прямого начертания вместо знака акута и с буквой n вместо носовой гласной) и добавить примечание: Notandū quod non proferatur hic in ſed i cancellatū «следует отметить, что здесь должно произноситься не in, а зачёркнутая i»¹. Отсюда вполне обоснованно можно предположить, что в первоначальной авторской рукописи имелась ударная носовая i, а носовые гласные в те времена ещё писались от руки старинным способом, то есть как зачёркнутые буквы, хотя шрифтом antiqua они уже печатались в современном виде. Очевидно, что грамматика Universitas предназначалась для студентов с польским родным языком, обучавшихся в тогдашнем Вильнюсском университете (Eigminas 1981: 20) и намеревавшихся стать священниками в литовских приходах. Это видно из того, что, хотя текст грамматики написан на латыни, литовские слова в ней переведены не на латынь, а на польский язык. Следовательно, можно ожидать, что и грамматические описания, в том числе описание литовских интонаций, будут адаптированы для польских студентов. Кроме того, после изучения раздела об интонациях не останется сомнений, что автор Universitas сам преподавал литовский язык, поскольку некоторые предложения мог написать только тот, кто сам слышал ошибки студентов. Итак, стоит пересмотреть текст 4-й страницы, объясняющий литовские интонации. Accentus eſt multiplex, summa autem ejus obſervandi neceſſitas, quia contra accentum loquens ferè non intelligitur, (ut patebit ex praxi) quare licet non poſſunt omnes dictiones in hoc libello compingi, tamen saltem super his quæ ponuntur adjungentur notæ; et quidem. «Ударение бывает разных видов, и соблюдать его чрезвычайно необходимо, поскольку говорящего вопреки ударению почти невозможно понять, как станет ясно из практики; поэтому, хотя невозможно вместить в эту книжку все слова, по крайней мере в тех, которые приводятся, будут добавлены [знаки ударения]. А именно:...» В этом тексте совершенно ясно видна своего рода полемика с грамматикой Клейна, изданной 84 годами ранее. В грамматике Клейна об обозначении ударения сказано следующее: ¹ В издании 1981 г. это переведено с интерпретацией «i через нос» (ULL 1981: 105). Такая интерпретация, конечно, совершенно правильна, хотя и не отражает формулировку оригинала. Из этой книги польские студенты изучали литовский язык; разумеется, по буквам q и ę своего родного языка они должны были прекрасно знать, как произносятся «зачёркнутые» буквы. Straipsniai / Articles 59 MINDAUGAS STROCKIS Accentus triplex est, ut apud Græcos: Acut[us], Gravis, & Circumflexus; qui tamen non semper dictionibus imponuntur, nisi interdum discriminis & perspicuitatis gratiā. (PLKG 1957: 115; на с. 21 оригинального издания). «Ударение бывает трёх видов, как у греков: акут, гравис и циркумфлекс; однако они [эти знаки] всё же не всегда ставятся в словах, а лишь иногда — для различения и ясности». Разумеется, Universitas грамматика Клейна была издана ещё задолго до жизни автора, далеко от него и к тому же в лютеранской среде, тогда как автор Universitas преподавал в католическом Виленском университете. Поэтому едва ли он мог официально использовать её как учебное пособие (до написания собственной); всё же эти предложения об обозначении ударения почти не оставляют сомнений в том, что автор Universitas читал грамматику Клейна и обдумывал её недостатки. Клейн говорит: «ударение бывает трёх видов, как у греков», имея в виду три знака ударения: акут, гравис и (ломаный) циркумфлекс, которые он употреблял не так, как их употребляют теперь, а как экспликативные диакритические знаки, по образцу латинской орфографии XVI–XVIII веков объяснявшие грамматическую форму слова (Strockis 2007: 44–105). Такую систему, разумеется, было бы трудно использовать в дидактических целях: если, как обычно в орфографии Клейна, ломаный циркумфлекс ставится в окончании родительного падежа — и в ударном, и в безударном (например, и garbės, и motės), как польский студент мог бы знать, что в одном слове такое окончание нужно ударять, а в другом — нет? Здесь очевидна дискуссия с Клейном: Клейн говорит, что ударение бывает «трёх видов»; автор Universitas отвечает, что ударение бывает разных видов (имея в виду по меньшей мере 4 фонетических варианта); Клейн говорит, что знаки ударения обозначаются не везде, а лишь иногда («discriminis gratia», то есть обычно там, где они полезны для различения омографических форм, как в тогдашней латинской орфографии); автор Universitas отвечает, что знаки ударения пишутся везде, поскольку без них учащийся не сможет правильно ставить ударение в литовских словах, а человека, неправильно ставящего ударение, почти невозможно понять. Далее, на 4-й странице Universitas, говорится об отдельных знаках ударения. 1. Ударение gravis, стоящее на последних слогах, указывает, что их следует произносить с особой краткостью, например awīs. Знак грависа, поставленный на последних слогах, означает, что их следует произносить с особой краткостью, например, awīs. В польском языке долгота гласных исчезла на рубеже XV и XVI веков (Długosz–Kurczabowa 2006: 134); следовательно, польскому студенту XVIII века, как и современному, нужно объяснить особую (с точки зрения польского 60 Acta Linguistica Lithuanica LXXXV Kirčiavimo skyrius 1737 metų lietuvių kalbos gramatikoje языка1) краткость литовских кратких гласных. При произнесении такого слова, как avis с польским ударением литовцу оно могло бы прозвучать как бессмысленное слово, чем-то похожее на «avÿs». 2. Accentus circumflexus notat syllabam longam pronunciandam quafi duplicando vocalem v[erbi] g[ratia] Pōnás [опечатка; должно было быть Pōnas]. [Ломаный] циркумфлекс [то есть знак ударения] обозначает долгий слог, произносимый как бы с удвоением гласного, например, pōnas. Акут в окончании –ás, судя по всему, является опечаткой. Гласный какого языка o нужно удваивать, произнося литовский циркумфлекс с нисходящим тоном õ? Разумеется, польского; носитель польского языка XVIII века, желая произнести по-литовски слово pōnas, должен был бы произносить как двойной польский o, словно польскими звуками произнося [poˈonas]. Можно предположить, что при произнесении этого двойного o нужно было бы ударять второй из них, и тогда получилась бы приемлемая имитация литовского циркумфлекса с нисходящим тоном2. 3. Litera antiqua inter curſiva poſita notat ſyllabam longam quidem, ſed diverſæ longitudinis à circumflexa, & cum attenuatione quadam vocis efferendam: v[erbi] g[ratia] ſiena ſciana. Wienas jeden. «Antiqua [то есть прямого шрифта] буква [вместо знака акута в рукописи], вставленная между курсивными, обозначает долгий слог, но иной долготы, чем циркумфлексный, и произносимый с некоторым ослаблением голоса, например, siena, vienas. ² Можно сопоставить это с написанным более чем столетие спустя Куршайтисом сравнением литовского и польского гласного o: «Необходимо подчеркнуть, что славянские языки [...] не имеют долгого закрытого o. В русском и польском языках этот гласный без исключения произносится кратко и открыто. Произнести его закрытым для славян почти невозможно. Если кому-либо с большим трудом и удаётся его растянуть, он всё равно остаётся похожим на полу-a». (Kuršaitis 2013: 54, § 50; перевод Альфонсаса Текорюса). Текст оригинала: «Es ist bemerkenswerth, dass das Slavische [...] kein langes, geschlossenes o hat. Im Russischen und Polnischen wird dieser Vocal ohne Ausnahme nur kurz und offen gesprochen. Dasselbe geschlossen auszusprechen ist dem Slaven fast unmöglich. Denn wenn er in dessen Aussprache auch mit Mühe eine Dehnung zu Stande bringt, so bleibt es bleicht dennoch einem halben a gleich.» (Kurschat 1876: 18, § 50). Разумеется, это было написано более чем столетие спустя и сравнивает говоры Малой Литвы; к сожалению, у нас нет подобного свидетельства XVIII века о говорах Великой Литвы; всё же и это свидетельство Куршайтиса помогает составить представление о различии гласного o в литовском и польском языках в более ранние времена. Straipsniai / Articles 61 MINDAUGAS STROCKIS Выражение «с некоторым [или „каким-то“] ослаблением голоса» (attenuatione)3 можно понимать так: при произнесении циркумфлексной интонации голос как бы должен ослабевать к концу слога. Латинские слова, конечно, не означают, что эта интонация произносится «более слабым голосом», как переведено в издании 1981 года (ULL 1981: 61). 4. Accentus gravis non in ultima syllaba notat etiam longam ab utroq[ue] ex prioribus diversæ longitudinis, & duriùs pronunciandā v[erbi] g[ratia] kàlba. Ударение gravis [знак ударения] не на последнем слоге также означает долгий [слог], но отличающийся по длительности от обоих предыдущих и произносимый твёрже, например, kalba. Что здесь означает слово «твёрже» (durius)? Оно совершенно точно не означает «произносится сильнее», как переведено в издании 1981 года (ULL 1981: 62). Прилагательное durus в латинском языке означает «твёрдый, крепкий, грубый», а не «сильный, резкий». Что автор Universitas хотел этим сказать польским студентам? В польской грамматике говорится о твёрдых и мягких согласных, подобно тому как и в литовском языке. Уже в XVII веке в написанных по-латыни грамматиках польского языка употребляются слова durus («твёрдый») и mollis («мягкий»), подобно тому как и сейчас. Например, в грамматике Волкмара Compendium linguæ Polonicæ (Volkmar 1640: 7–8) говорится, что такие польские согласные, как ź, «отличаются мягкостью» (excedunt in mollitie), а такие, как ż, отличаются «твёрдостью» (duritie). Также в грамматике Войны 1690 года Compendiosa linguæ Polonicæ institutio говорится, что согласный ł (который в то время, судя по описанию, ещё произносился как [ł], а не как [w], как теперь) произносится «твёрдо» (dure) (Zwoliński 1952: 396). Следовательно, в XVIII веке, когда была написана грамматика Universitas, такой термин в польской науке о языке уже был известен. Итак, когда по-латыни писали durius, здесь имелось в виду польское слово «twardziej», «твёрже». Однако так обычно говорят о согласных; что означает такое выражение применительно к гласному (или дифтонгу)? По крайней мере в современном польском языке гласные, оказавшиеся между двумя мягкими согласными, становятся более передними (Ostas zewska, Tambor 2000: 52–53), например, [a] превращается в [æ] (в упомянутой книге используется транскрипция [ä]). В разговорной речи польский гласный i иногда называют «мягким гласным» (samogłoska miękka), хотя это и не официальный термин польской лингвистики (P) 2006). Нет оснований полагать, что в XVIII веке положение было принципиально иным; следовательно, отношение того, что в польском языке можно назвать «твёрдым» гласным, к тому, что было бы названо 3 Здесь ещё можно упомянуть, что в словаре Сирвида 1642 года attenuatione переводится как «num ažinimas» (SD: 457) и «nulaibinimas» (SD: 493). 62 Acta Linguistica Lithuanica LXXXV Kirčiavimo skyrius 1737 metų lietuvių kalbos gramatikoje «мягким» гласным, таково же, как отношение [ɑ] к [æ] или, например, польского y [ĩ ~ ɪ] к i [i]. Следовательно, выражение о том, что циркумфлексный слог в таком слове, как kalba, произносится «твёрже», должно означать, что гласный a здесь становится более задним. Из этого можно предположить, что автор имел в виду произношение не [kaːba], а нечто похожее на [ˈkɛːba] (при упрощённой транскрипции и без обозначения интонаций). Это не противоречит идентификации диалекта автора Universitas, изложенной в ULL 1981: 23–38⁴ 5. Si 1ma fyllaba habet accentum quemcūnq[ue] reliquæ breves funt. Дословно кажется, что это предложение говорит: «Если 1-й [слово] слог имеет какое-либо ударение [любой из упомянутых знаков ударения], то остальные кратки». В издании 1981 года это так и переведено (ULL 1981: 62). Это предложение труднее всего понять во всём описании ударения Universitas. Universitas Автор больше нигде не говорит о длительности безударных слогов; длительность рассматривается только как свойство ударения и интонации. Нигде в тексте Universitas нет никаких указаний, как определить длительность безударного слога. Кроме того, это обобщение, конечно, неверно: в литовском языке длительность слога не зависит от места ударения. Даже если гипотетически оно было бы верным, возник вопрос, зачем понадобилось такое обобщение, если не упомянуты иные случаи (например, какова была бы длительность безударных слогов, если ударным был бы не первый, а какой-либо другой слог слова?). Поэтому возникает подозрение, что здесь говорится не о длительности слога в современном понимании. Syllaba brevis здесь означает «безударный слог». Как общеизвестно, место ударения в классическом латинском языке автоматически зависит от количества слога: если предпоследний слог слова долгий, он также является ударным; если предпоследний слог краткий, ударным становится стоящий перед ним, то есть третий слог от конца. В наше время в учебниках латинского языка обычно обозначается долгота всех гласных, но в учебниках более ранних периодов можно встретить практику, при которой знаком долготы обозначался только предпоследний слог, и таким образом знак долготы de facto превращался в знак ударения (например, legĕre, но habēre). Так слова «краткий слог» становятся удобным способом по-латыни ⁴ Здесь ещё можно сравнить написание циркумфлексного дифтонга -ai с написанием -ey в гекзаметре 1589 года (транскрибированный текст и анализ стихосложения см. Brender 1933: 35–45), например tev (tāi), Sismundey (звательный падеж; сокращение имени Sigismundai «Жигимантай» по образцу латинской поэтической формы в силу licentia poetica; согласно схеме гекзаметра это окончание должно было иметь икт, то есть при декламации на нём падало ударение); правда, там же несколькими строками ниже встречается и skaytykte с -ay-. Такое колебание в написании показывает, что произношение безударного и циркумфлексного дифтонга ai было не [ai], а, возможно, [ɛɪ], [ʌɪ] или даже [əɪ]. Straipsniai / Articles 63 MINDAUGAS STROCKIS сказать «безударный слог». По правде говоря, в XVIII веке трудно было найти другой способ ясно выразить эту мысль. Древнеримские филологи называли безударный слог syllaba grauis («тяжёлый слог», Strockis 2007: 34, 81, 118 изн.), буквально переведя греческий термин συλλαβὴ βαρεῖα (Strockis 2007: 19), однако в Новое время, после изменения значения термина «gravis» на привычное нам, такое выражение звучало бы абсурдно: попытка сказать «si prima syllaba habet accentum quemcumque (e. g. gravem), reliquae graves sunt» означала бы «если первый слог имеет какое-либо ударение (например, grave), остальные имеют grave». В эпоху Возрождения употреблялись и другие выражения: например, грамматист Petrus Ramus в 1559 году писал gravi syllaba deprimitur (Strockis 2007: 76), что буквально означало «слог, отмеченный gravis, прижимается [то есть остаётся безударным]» (согласно учению античных филологов; позднее, как уже говорилось, значение знака gravis изменилось на привычное нам, Strockis 2007: 31). Тем не менее и это не было бы достаточно ясным и привычным выражением для студентов XVIII века. То, что «краткий слог» и «безударный слог» в XVIII веке означали одно и то же, особенно в Польше, видно из старого выражения Nos Poloni non curamus quantitatem syllabarum — «мы, поляки, не заботимся о количестве слогов», то есть, говоря по-латыни, не заботимся о месте ударения. Для комического эффекта его следует произнести, неправильно поставив ударение во всех возможных словах: Nos Pōloni non cūrāmus quantĭtātem syllābarum. В литературе можно найти упоминания о том, что это выражение возникло в XVIII веке, однако Knie 1887: 661 относит его происхождение к изданию, выпущенному ещё в 1591 году, где был опубликован даже элегический дистих с абсурдно неправильной долготой слогов, а значит, и с иктами элегического дистиха, пародировавшими польское ударение: Gērmānūs ēt Pōlōnūs īntēr sē cērtābānt ōlim, Quāntĭtātem cūrō nōn ēgō syllābārum… («Немец и поляк однажды спорили между собой: Долготой слогов я не занимаюсь…») Там же цитируется и упомянутое выражение, где повсюду, где только возможно, неправильно поставленные ударные и безударные слоги обозначены знаками долготы и краткости: Nos Pōlōni non cūrāmus quantĭtātem syllābārum. Похожая история рассказывается и у von Gotschall 1884, 354: там говорится, что так немцы насмехались над неправильным польским латинским ударением, тогда как сами ставили ударение правильно (Nós Polōni non curāmus quantĭtātem syllabārum). Наконец, Büchmann 1877: 224 обнаруживает истоки этой истории ещё в XV веке, когда тогдашний король Польши Казимир Ягеллон встретился с королём Швеции Карлом VIII. На этой встрече шведский король говорил по-латыни, но никто из польской делегации его не понял, так что пришлось позвать монаха-переводчика. Разгневанный Казимир Ягеллон тогда распорядился, чтобы никто в Польше не мог занимать высокие государственные должности, если не умеет говорить по-латыни. В результате латынь распространилась в Польше, но менее образованные люди неправильно ставили ударение; отсюда и возникло это выражение. В задачу данной статьи не входит подтверждать или опровергать эту историю, однако мы видим, что для обозначения «места ударения» говорили «количество слога». 64 Acta Linguistica Lithuanica LXXXV Kirčiavimo skyrius 1737 metų lietuvių kalbos gramatikoje пригласить монаха-переводчика. Разгневанный Казимир Ягеллон тогда распорядился, чтобы никто в Польше не мог занимать высокие государственные должности, если не умеет говорить по-латыни. В результате латынь распространилась в Польше, но менее образованные люди неправильно ставили ударение; отсюда и возникло это выражение. В задачу данной статьи не входит подтверждать или опровергать эту историю, однако мы видим, что для обозначения «места ударения» говорили «количество слога». Наконец, такая шутка попала даже в драму Фридриха фон Шиллера «Demetrius». Героиня драмы Marina Mniszech на сейме в Крокуве говорит: «Клянётесь ли вы мне в верности?», а собравшиеся отвечают: «Jurāmus! Клянёмся!» Здесь пародируется неправильное польское латинское ударение jurāmus (согласно упомянутому выражению); правильно было бы jurāmus, однако неправильное место ударения подтверждается и ритмом немецкой ямбической строки: Schwört ihr mir Treue? – Jurāmus! Wir schwören! Как видно из примечания Boxberger к этому месту текста, некоторые знатоки немецкой литературы не поняли этой шутки и сочли её ошибкой поэта. Зная всю историю, это действительно очень комично (как будто этого было недостаточно, после этих слов члены сейма в Крокуве, выхватив мечи, кричат: «Vivat Marina! Russiae regina!», на этот раз, по-видимому, правильно ставя ударение), однако стоит обратить внимание, что безударный слог в тексте Schillerio был обозначен как краткий (Boxberger 1878: 199), то есть предполагалось, что «краткий слог» = «безударный слог». Теперь уже можно считать выясненным, что «краткий слог» должен был означать «безударный». Однако что хотел этим сказать автор Universitas? «Если первый слог имеет какое-либо ударение, остальные являются безударными»? На первый взгляд это звучит как тавтология. Как упоминалось, грамматика предназначалась для польских студентов. Со времён праславянского языка ударение в польском языке было свободным, позднее, возможно начиная с XIV века, ударным стал первый слог слова, а ещё позже появилось вторичное ударение на предпоследнем слоге длинных слов, которое в XVIII веке стало основным словесным ударением (Długosz-Kurczabowa 2006: 133–134); так возникло польское ударение, знакомое и сегодня. Universitas грамматика была создана в начале XVIII века; следовательно, весьма вероятно, что в то время в польском языке ещё могла существовать переходная стадия, когда длинные слова имели два ударения — на первом и предпоследнем слогах. Поэтому Universitas автор учит польских студентов не делать этого в литовском языке: если первый слог слова обозначен как ударный, все остальные являются «краткими»; иными словами, в длинных литовских словах студентам следовало стараться не произносить второго ударения на предпоследнем слоге, как бы этого ни требовал их родной язык. Это показывает, что Universitas автор сам преподавал литовский язык, поскольку такое практическое правило мог Straipsniai / Articles 65 MINDAUGAS STROCKIS вписать в свою грамматику лишь тот, кто сам слышал такое ударение студентов, когда длинное литовское слово, например, būdāvorne, они произносили как «būdā vorme» (а возможно, и būdā vome, если прежнее вторичное ударение польского языка уже начинало становиться основным), подобно словам своего родного языка5. Следовательно, обсуждаемое предложение «Si 1ma fyllaba habet accentum quęmčīną [ue] reliquę breues sunt» означает: «Если первый слог имеет какое-либо ударение, остальные являются безударными [= не имеют вторичного ударения, свойственного польскому языку того времени].» Наконец, последнее предложение: Поскольку эти ударения невозможно проиллюстрировать польскими или иными словами, следует обратить внимание на то, как говорят прирождённые литовцы; это будет сказано в конце на других примерах. «Поскольку эти ударения [интонационные контуры] невозможно проиллюстрировать польскими или иными словами, следует прислушаться к тому, как говорят носители литовского языка; так этому научатся без других примеров.» Разумеется, из соседних языков интонационные контуры существуют в латышском языке, однако в те времена знание латышского языка в Литве не было широко распространено. Правда, в 1732 году, то есть всего за 5 лет до Universitas, и в том же месте, то есть в типографии тогдашнего Виленского университета (иезуитской академии), была издана и грамматика латышского языка, называвшаяся Dispositio imperfecti ad optimum seu Rudimenta grammatices Lotavicae. Как и Universitas, Dispositio была издана без имени автора, но в наше время установлено, что её создал латышский иезуит dr. theol. Juris Spuņģēns (в польских источниках называемый Jerzy Szpungiański, а в латышских иногда также Georgs Špungjanskis), преподававший и в Виленском университете (Eigminas 1981: 18). Тем не менее нет сведений о том, что в его латышской грамматике были описаны интонационные контуры; было ли автору Universitas знакомо имя Spuņģēns и могли ли они, будучи коллегами и авторами грамматик, советоваться по каким-либо лингвистическим вопросам, остаётся неизвестным. 5 Возможно, эти особенности исторического польского ударения помогли возникновению и упомянутого выражения Nos Pōloni non cūramus..., но это уже было бы предметом исследования полонистики. 66 Acta Linguistica Lithuanica LXXXV Kirčiavimo skyrius 1737 metų lietuvių kalbos gramatikoje ВЫВОДЫ После выяснения необычной для нашего времени латинской терминологии XVIII века становится ясно, что замечания автора Universitas о литовском ударении означают следующее (с сохранением нумерации подразделов оригинала): Интонационные контуры (точнее, их фонетические варианты) разнообразны, и в грамматике в дидактических целях необходимо повсюду их обозначать, поскольку привычная до того маркировка экспликативных диакритических знаков, такая как в грамматике Kleino, мало помогала учащимся. Существуют четыре фонетических случая интонационных контуров, которым необходимо научиться произносить как можно точнее, чтобы носитель литовского языка понял сказанное: 1. Краткие слоги должны быть исключительно краткими по сравнению с польским языком. Они обозначаются знаком грависа. 2. Циркумфлексная интонация в не-дифтонгах носители польского языка могут имитировать, произнося как бы двойную польскую гласную в одном и том же слоге (ударяя, как можно предположить, по второй из этих двух гласных; то есть слово pōnas они могут довольно неплохо произнести так, словно по-польски говорят [po˙onas]). Эта интонация обозначается ломаным циркумфлексом (который был обычен в латинском алфавите). 3. Острый интонационный контур произносится в конце долгого слога с ослаблением голоса. Он обозначается знаком акут, который в печатном издании по технической необходимости был заменён буквой шрифта antiqua без диакритического знака. 4. При произнесении циркумфлексной интонации в дифтонге гласный, по крайней мере a, произносится «твёрже», то есть становится как бы редуцированным, иными словами, более задним; можно предположить, что это уже не [a], а звук, приближающийся к [ę]. Такой случай интонации в печатном издании обозначается знаком грависа, если это не последний слог слова. В других языках, которыми могли владеть тогдашние студенты, таких интонационных контуров нет. Выделить такие 4 случая было вполне обоснованно, поскольку произношение циркумфлексного гласного (монофтонга) и произношение того же гласного в циркумфлексном дифтонге существенно различаются, что важно при обучении студентов-носителей других языков. Не упомянуто фонетическое различие между острыми монофтонгами и дифтонгами (такими как pūlė, pilti и т. д.), и в тексте издания они обозначаются одинаково (буквой antiqua); из этого можно предположить, что в диалекте автора это различие было не очень велико или с дидактической точки зрения не казалось очень важным. 5. Если длинное слово имеет ударение на 1-м слоге (в таких формах, как, например, būdavome), студентам следует стараться не произносить вторичного ударения на предпоследнем слоге, как бы этого ни требовал их родной польский язык XVIII века. Итак, очевидно, что всё это совпадает с тем, что известно о литовских интонационных контурах в наше время, и ничего странного здесь не сказано. Существенное XVIII Straipsniai / Articles 67 MINDAUGAS STROCKIS века отличие интонационных контуров от современных заключалось в том, что они всегда чётко различались. В литературе иногда говорится, что автор Universitas «до конца ещё не понял сущности интонаций» (Eigminas 191: 45); говорить так нечестно и неправильно. На это можно лишь спросить: а кто в те времена понимал их лучше? Или: какие конкретно ошибки он допустил, объясняя интонации? Единственное, что не совпадало бы с привычным для нашего времени объяснением, — это то, что циркумфлексная интонация в монофтонгах и дифтонгах автором Universitas описана как два отдельных случая, но это обоснованно и с точки зрения фонетики, и с точки зрения дидактики, а Universitas целью грамматики как раз и была дидактика. Действительно, первым обнаруживший и точно описавший литовские интонации, не имея никаких примеров в грамматиках других языков⁶, автор Universitas был талантом лингвистики, достойным почёта наравне с Бугой, Яблонским и Куршайтисом; к сожалению, в наше время даже его имя неизвестно. Если бы он родился в другую эпоху и стал не священником-иезуитом, а профессором лингвистики, его упоминали бы среди самых выдающихся исследователей литовского языка. LITERATŪRA Boxberger Robert 1878: Schiller’s sämtliche Werke, hrsg. von R. Boxberger, Siebenter Band, Berlin: G. Grote’sche Verlagsbuchhandlung. Brender Franz 1933: Zur Metrik der litauischen Hexameter von 1589. – Archivum Philologicum 4, 35–45. Büchmann Georg 1877: Geflügelte Worte. Der Cit atenschatz des Deutschen Volks. Zehnte verbesserte und vermehrte Aufl., Berlin: Haudeund Spener’sche Buchhandlung. Eigminas Kazimieras 1981: Lietuvių kalbos gramatikos iki 1737 m. ir „Universitas lingvarum Litvaniae“ atsiradimo sąlygos. – Universitas Lingvarum Litvaniae, Vilnius: Mokslas. Gottschall Rudolf von 1884: Unsere Zeit. Deutsche Revue der Gegenwart, hrsg. von R. von Gottschall, Erster Band, Leipzig: F. A. Brockhaus. Długosz-Kurczabowa Krystyna, Dubisz Stanisław 2006: Gramatyka historyczna języka polskiego, Warszawa: Wydawnictwa Uniwersytetu Warszawskiego. PLKG 1957: Pirmoji lietuvių kalbos gramatika, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla. ⁶ Kaip minėta, latvių kalbos mokėjimas tais laikais Lietuvoje nebuvo paplitęs, o senosios graikų kalbos priegaidės buvo mirusios prieš pusantro tūkstančio metų ir niekam negirdėtos, tad skirtingi graikų kirčio ženklai tais laikais galėjo atrodyti tik kaip bizantiškos rašybos įmantrybė. 68 Acta Linguistica Lithuanica LXXXV Kirčiavimo skyrius 1737 metų lietuvių kalbos gramatikoje Knie Ferdinand 1887: Geistesblitze. Die geflügelten Worte und Zitate des deutschen Volkes, Zusammengestellt von F. Knie, Zweiter Teil, Paderborn: Druck und Verlag der Bonifacius-Druckerei. Kurschat Friedrich 1876: Grammatik der littauischen Sprache, Halle: Verlag der Buchhandlung des Waisenhauses. Kuršaitis Frydrichas 2013: Lietuvių kalbos gramatika, 1876, Vilnius: Vilniaus universiteto leidykla. PJ 2006: Poradnia językowa (lenkų kalbos konsultacijos). Prieiga internete: https://sjp.pwn.pl/poradnia/haslo/samogloski-miekkie;6644.html [žiūrėta 2021–11–26]. SD 1642: Dictionarium trium linguarum In usum Studioсаs Juventutis, auctore Constantino Szyrwiɗ è Societate Jesu, Vilnæ: Typis Academicis Societatis Jesu. Strockis Mindaugas 2007: Klasikinių kalbų kirčio žymėjimo įtaka lietuvių kirčio žymėjimui: daktaro disertacija, Vilnius: Vilniaus universitetas. ULL 1981: Universitas linguarum Lituaniae, iš lot. k. vertė ir įvadą parašė K. Eigminas, Vilnius: Mokslas. Volkmar Nicolaus 1640: Compendium linguæ Polonicæ in gratiam Juventutis Dantiscanae collectum à Nicolao Volkmaro, Dantisci: Sumptibus Andreæ Hünefeldii Bibliopolæ. Zwoliński Przemysław 1952: Wypowiedzi gramatyków XVI i XVII wieku o dialektyzmach w ówczesnej polszczyźnie. – Pamiętnik Literacki: czasopismo kwartalne poświęcone historii i krytyce literatury polskiej 43/1–2, 375–407. The Chapter on Accentuation in the 1737 Lithuanian Grammar SUMMARY This grammar of Lithuanian, written in Latin and published without an author’s name in Vilnius in 1737, is titled Universitas Linguarum Lithuaniae, which can be translated, not literally but according to the author’s intended meaning, as ‘A universal form of Lithuanian’ or ‘A dialect universally understood in all Lithuania’. It is the earliest known source to correctly describe the syllable tones of Lithuanian and to mark them correctly throughout in the text. However, the description of the syllable tones in this grammar is not always easy to understand for a modern reader because of its unusual 18th century terminology. Straipsniai / Articles 69 MINDAUGAS STROCKIS The grammar was intended for students of Lithuanian whose native tongue was Polish, so all grammatical descriptions were adapted to the needs of Polish students. The words cum attenuatĭone quadam vocis, used to describe the pronunciation of the Lithuanian acute tone, clearly mean ‘with a certain weakening of voice [towards the end of the syllable]’, which is congruous with Lithuanian pronunciation. The word durius (‘harder’), used to describe the pronunciation of the circumflex tone in diphthongs, quite obviously corresponds to the Polish word twardziej (‘harder’ or ‘tougher’), that is, with a certain backward quality of the vowel. The term syllaba brevis actually means not a short syllable, but an unstressed syllable, as was common practice at the time, especially in Polish contexts. There is an old saying, describing incorrect accentuation of Latin by the Poles, Nos Póloni non cúramus quantĭtatem syllabārum, whose origin can be traced to the 16th century, if not earlier. It is notable that while the meaning is ‘We Poles do not care about correct accentuation [of Latin]’, the literal meaning of the Latin is ‘We Poles do not care about syllable quantities’. A joke based on this story even found its way into Friedrich von Schiller’s drama Demetrius, where the character Marina Mniszech says in front of the Cracow Diet, ‘Do you swear allegiance to me?’, and all present answer ‘Jurāmus!’ We swear!’ The wrong accentuation is confirmed by the rhythm of the German iambic line: Schwört ihr mir Treue? – Jurāmus! Wir schwören!, yet the unstressed syllable (which indeed had to be stressed in correct Latin) was marked with a breve mark in Schiller’s text. Finally, as has been established by researchers into historical grammar of Polish, in the 18th century long Polish words could have been given two stresses, one on the first syllable, and another on the second-last syllable (which eventually became the primary, and then the only, word stress in modern Polish). So the instruction in the 18th century Lithuanian grammar si prima syllaba habet accentum quemcumque, reliquae breves sunt does not mean ‘if the first syllable has an accent mark of any kind, the remainder are short’; in fact it means that if a Lithuanian word has the stress on the first syllable the learners should be careful not to add a secondary stress on the penult, as they would likely do in their native language, 18th century Polish. It appears that all that the 1737 grammar says about Lithuanian accentuation and syllable tones is fully in line with Lithuanian pronunciation as we know it today. The only difference between 18th century Lithuanian syllable tones and modern ones is that the former were always clearly distinct without any blurring or hesitation. Įteikta 2021 m. lapkričio 26 d. MINDAUGAS STROCKIS Lietuvių kalbos institutas Petro Vileišio g. 5, LT–10308 Vilnius, Lietuva [email protected] 70 Acta Linguistica Lithuanica LXXXV